Красная шапочка

Наверное, впервые за все то время, что Томми жил в лесном доме, он не мечтал о долгом отсутствии зверя, а наоборот хотел его скорого возвращения. Награждая волка нелестными эпитетами, он через каждые пятнадцать минут замирал, прислушиваясь к звукам снаружи дома, даже пытался высмотреть зверя в окно, но в такой кромешной тьме это было не слишком результативно. Какое-то время старательно намеревался заснуть, чему способствовали закрывающиеся от долгого дня и сильных эмоций веки. Но стоило закрыть глаза, как словно наяву он видел Адама, нагого и соблазнительного, склонившегося к нему. С мягкой улыбкой на красивых губах, с челкой, растрепавшейся и прилипшей к вискам, с мерцающими темной синевой глазами. Томми "видел" его тело, натянутое, взмокшее от страсти, свои руки, скользящие по крепкой груди, по напрягшемуся животу, и начинал невольно возбуждаться. Распахивал глаза, облизывал пересохшие губы и пытался игнорировать рождающийся пожар в паху. Господи, до чего он дошел? Пару дней назад бросался на Адама с желанием разорвать на кусочки, а сейчас лежит тут со стояком, и это лишь от одного воспоминания об обнаженном теле черноволосого? Черт. Снова закрывал глаза, пытаясь выгнать из сознания их соитие. Думать о том, что он сотворил, позволив Адаму коснуться себя, позволив себе отдаться человеку, который похитил его, у него больше не было никаких сил. Он гнал мысли о том, насколько ему было хорошо в объятиях Адама, гнал мысли о том, что ни разу не подумал о Доминике, пока отдавался другому. О том, что теперь совершенно не знает, как выпутаться из всей этой истории и, главное, как вести себя с Адамом, когда они встретятся утром. А это была реальная проблема - Томми краснел, потел и скидывал с себя одеяло, представляя как Адам будет приходить к нему и свободно его целовать, тащить в постель, несомненно догадываясь о том, что он, Томми, не может ему отказать. А ведь он и в самом деле не сможет. Лежит вон, сейчас, с текущим членом в штанах и размышляет о пухлых губах черноволосого. Воображает, как эти губы, розовые и мокрые от слюны, скользят по его достоинству. Тьфу! Томми сел и встряхнул головой. Белые волосы упали на глаза, однако он и не подумал их скинуть - уставился в черный квадрат окна, злясь на себя и на Адама. И особенно на оборотня, который несколько часов уже где-то шляется. Безмозглая скотина. Некоторое время сидел и просто глубоко дышал, чувствуя как утихает возбуждение и расслабляются мышцы, как сходит нестерпимый жар. Потом откинулся на подушку и накрылся своим красным плащом. Закрыл глаза, всерьез намереваясь хотя бы задремать. Но опять ничего у него не вышло. Теперь перед глазами появился оборотень. Томми вдруг увидел его в глубокой, но странно узкой яме. Яме, вырытой посреди густого леса. Волк крутился почти на месте, прыгал, пытаясь раз за разом выбраться наверх, а вокруг стояли охотники и, разглядывая невиданную добычу, оживленно переговаривались. А потом один из охотников принес толстую палку, обмотанную каким-то тряпьем, и поджег ее. Показал всем этот огромный горячий факел и беспощадно швырнул его в яму со зверем. Обернулся, вдруг оказавшись никем иным как Уолтером, и громко провозгласил: - Вот увидите, он выйдет из ямы послушным и кротким, как домашняя болонка. Сам себе ошейник наденет! Охотники вокруг дружно загоготали, а из ямы донесся оглушительный вой. И Томми проснулся. Сел, с колотящимся сердцем и затрясшимися руками, снова скинул плащ. Страшный сон был таким красочным и детально наглядным, что блондину казалось, он все еще чувствует жар от этого факела на своем лице. Сцепил зубы и попытался дышать через нос - спокойнее, размереннее. Взглянул на окно - уже занимался рассвет. Спрыгнул с кровати, понимая, что все равно уже не заснет и... Вдруг услышал поворот ключей в замке. Прямо так, в пижаме, бросился к лестнице. Сбежал вниз и чуть не сбил с ног бредущего мимо лестницы волка. - Ты вернулся! Черт... Где ты был всю ночь? Ты не заметил слежки? Не налетал на охотников? Волк, непривычно спокойный и неразговорчивый, лишь хмуро взглянул на пленника. Янтарные глаза смотрели отрешенно и мутно, а уши были почему-то прижаты к лохматой голове. С усилием, но все же съязвил: - Смотри не выпрыгни из штанов от переживаний! А то я не удержусь и захочу помять твою нежную попку. Однако, почти сразу отвернулся и исчез в комнате Адама. Томми пошел следом, не собираясь просто так сдаваться. Если оборотень приведет за собой Уолта, это будет катастрофа, причем для них обоих. Продолжал выговаривать волку: - Слушай, ты же понимаешь, чем нам грозит решение Уолтера тебя выследить? Я сегодня видел такой сон, что до сих пор не могу прийти в... И замолчал, наконец шагнув в спальню. Оказывается волк, не отряхнувшись, не просохнув от ночной росы, уже скрутился в нечто, напоминающее огромный черный клубок, и спал. Спал прямо посреди кровати Адама, закинув на себя на манер одеяла мокрый свалявшийся хвост. Ни его получеловеческого лица, ни груди не было видно - лишь бок, поросший негустой шерстью, выставленное худощавое плечо и полуволчьи ноги, подтянутые к самой груди. И еще нелепо торчали мокрые уши, упершиеся в чистое светлое одеяло. Томми, открывший было рот, чтобы велеть зверю слезть с кровати и пойти для начала обсохнуть, вдруг закрыл его, не издав и звука. Что-то непонятное шевельнулось внутри, что-то, похожее на нехорошее предчувствие. Снова перед глазами встал проклятый жестокий сон, и он, чувствуя вдруг, что замерзает, тихонько опустился на кровать к волку. Некоторое время сидел, не думая ни о чем, и просто смотрел на размеренно дышащего зверя, а потом придвинулся чуть ближе. И вдруг кое-что заметил... Протянул тонкие пальцы к виднеющемуся предплечью зверя. Осторожно, стараясь не разбудить, коснулся его и почти сразу отдернул руку. На пальцах, бледных и замерзших, алела кровь. Пробуждение вышло невероятно приятным, хотя и чрезвычайно медленным. Томми выныривал из дремы и снова исчезал в теплой утягивающей темноте. Глаза, плотно сомкнутые, уставшие от ночного бдения, никак не хотели открываться - перед веками скользили остатки какого-то бессвязного сна, и ему все время казалось, что он должен досмотреть его, поскольку там, в конце, будет что-то важное и осмысленное, какое-то открытие, которое важно для него. Поэтому он какое-то время никак не отзывался на прикосновения, легкие и приятные, к собственному телу. Однако, его не оставили в покое. Сначала что-то теплое и мягкое коснулось его щеки, потом шеи, потом он ощутил, как тонкую ткань его пижамы задрали, и это же теплое коснулось его живота. А потом то ли специально, то ли нечаянно, но касание не миновало и его сонного достоинства под тонкими штанами. Томми, находясь еще между грезами и реальностью, пошевелился и чуть подался бедрами наверх. Услышал тихий смешок и почувствовал, как теплое и мягкое нечто прикоснулось к его паху, чуть выше резинки на тонких штанах. Сон вдруг начал стремительно отступать, а пах столь же стремительно наливаться кровью. Чужие прохладные пальцы мягко приспустили пижамные брюки, и нежные губы дразняще коснулись чуть приподнявшегося достоинства блондина. Томми слегка изогнулся на кровати, раскинул руки и запрокинул белокурую голову. Задышал чаще, не представляя какую соблазнительную картину он сейчас являет. А потом снова было удовольствие. Он выгнулся сильнее, когда горячие губы и язык Адама принялись вытворять черт знает что над его сонным телом. Это было так сладко и мучительно, так возмутительно искусно, так властно и одновременно по-раболепски, что он кончил в считанные минуты и, наконец, разлепил веки. Взглянул на своего утреннего мучителя. Адам сидел рядом, совершенно обнаженный и растрепанный, с шальными блестящими глазами. Посматривал на распластанного и раскрасневшегося пленника и слизывал сперму со своих пухлых губ. В глазах прыгали чертики, и Томми никак не мог отвести взгляда от этих горящих смехом и страстью глаз. Пленник сел, неспешно поправил спутанную белокурую челку и натянул спущенные штаны. Сдерживая улыбку, поднялся с кровати и, всеми силами игнорируя "утреннего обольстителя", двинулся к выходу. Прямо-таки чувствовал на себе разочарованный взгляд светлых глаз и представлял, как их обладатель сейчас по-детски выставляет нижнюю губу. Чуть не рассмеялся в голос, когда позади раздалось обиженное: - То есть, ты даже мне спасибо не скажешь за такое приятное пробуждение? И даже не поцелуешь? А я между прочим, могу и обидеться. И не стану нам готовить завтрак, к примеру. Томми все так же неспешно повернулся и даже для убедительности упер руки в бока - собрался устроить шуточный выговор за утренний беспредел без его разрешения. Но... вместо этого вдруг шагнул к постели и, обхватив голову черноволосого, прижался к его губам с поцелуем. Тягуче и глубоко целовал, наслаждаясь неудержимой дрожью Адама, а потом отстранился. Почувствовал, как сильные руки обвили его поясницу и притянули ближе. Смотрел как черноволосый искуситель тянется за поцелуем, но остановил его, удержав за подбородок. Снова, как вчера, погладил по мягкой щеке и вдруг серьезно и тихо проговорил: - Слишком быстро я теряю от тебя голову. Слишком сильно. Знать бы, что у тебя в голове и сердце. И Адам улыбнулся, слегка удивленно вскинув густые брови. Пожал плечами, точно сообщая очевидное: - У меня там ты. И я первый потерял голову! Так что мы квиты, Томми. Сегодня все было странным. И завтрак тоже. Без конца поглядывали друг на друга, роняли ложки, обжигались чаем и почти постоянно молчали. Точно какая скованность вдруг охватила обоих, хотя по идее после близости должно было быть наоборот. В Томми проснулся зверский аппетит, а у Адама он судя по всему пропал. Он пил чай, то и дело поглядывая куда-то за спину Томми, пока тот, наконец, не заметил и не обернулся. Вопросительно уставился на черноволосого: - Куда ты все смотришь? Я уже начинаю думать, что у тебя косоглазие. Лицо Адама обиженно вытянулось, и Томми вспомнил, как плохо тот понимает юмор. Вздохнул, собираясь пояснить шутку, но тут вспомнил о том, о чем должен был подумать с самого утра. Испуганно вскинулся: - Черт... Адам! Волк уходил ночью, несмотря на мое предупреждение! А что если Уолт найдет следы? Что если уже... Адам успокаивающе накрыл своей ладонью кисть блондина: - Не волнуйся. Я утром перед душем, пока ты спал, сходил на улицу и осмотрел все на наличие следов. Кое-где уничтожил, и их было немного. - Он меня совсем не слушает. Делает будто назло. А еще... Адам, похоже, он по-настоящему ревнует. Черноволосый нахмурился, потом глянул с явной мукой в глазах: - Это все так дико звучит... Мне иногда хочется вообще ничего не знать о нем. Сделать вид, что его нет и не было. Сделать вид, что я - это я, одно существо! Хотя, он наверное, так же обо мне думает. Он обидел тебя? Я видел царапины у тебя на шее. Томми лишь мотнул головой. Попытался вспомнить то, о чем говорил волк, когда держал его за глотку. Почему-то теперь Томми казалось, что те слова не были простыми словами ненависти, а было что-то еще, что-то важное, что он прослушал из-за заложивших ушей. Конечно, он не вспомнил, но зато пришло в голову кое-что другое. Внимательно посмотрел на Адама и теперь сам накрыл его руку своей. - Адам, я ночью коснулся зверя. Он был грязный и мокрый от росы, но еще на его руке была кровь. Ты ранен? Адам торопливо оглядел себя и задрал рукав клетчатой рубашки. Никаких отметин не было - ни ран, ни синяков, ни царапин. Задумался на мгновенье, потом произнес: - Может кровь не от новой царапины, а от тех царапин после моего падения в яму? Разбередил об ветки, быть может? - Да. Может и так. Пару минут сидели, взявшись за руки, а потом Адам решительно сообщил: - Я хочу сегодня попробовать наведаться к этой Кристе. В дом Рисса. Чем быстрее мы с ней поговорим, тем лучше. Пока она еще в состоянии аффекта после смерти Джейсона, она может поддаться на наши уговоры. К тому же не факт, что я в первый же день смогу с ней встретиться. Томми тяжело вздохнул. Когда день назад они обсуждали этот план, все казалось таким легким и простым. Но сейчас, когда пришло время действовать, план выглядел слишком рискованным и ненадежным. И Томми не мог не озвучить свои опасения: - Дом Рисса наверняка охраняется. Он же вроде действующий политик! Ты не сможешь и за забор зайти незамеченным. Адам ответил сразу - видно было, что уже не раз обдумывал свои действия. - Думаю, сначала я понаблюдаю за домом и попробую узнать, выходит ли куда эта Криста. Конечно, нам безумно повезет, если это так. Гораздо проще с ней поговорить где-нибудь в кафе или магазине. Но шансов на это очень мало. - А если она не выходит? Если он ее не выпускает, пока дело об убийстве не разрешится? - Вполне может быть. Я бы на его месте именно так и поступил. - И что тогда? - Хм... Тогда придется исхитриться и попробовать достать ее телефон. - Но у кого? - У ее родителей. У нее же есть родители? Томми сморгнул и уставился на Адама. И почти сразу бросил в него следующий вопрос: - Но они могут жить не здесь - это раз. И могут не захотеть дать тебе номер - это два. Но Адам лишь тряхнул длинной челкой и ободряюще улыбнулся: - Если живут не здесь, то это не проблема - возьму машину напрокат и найду их. А насчет того, что не захотят дать номер... Я уже придумал то, что скажу. - И что? - Что я хочу говорить с ней лично и передать ей кое-что важное о Джейсоне Риссе. Томми потрясенно замер. Некоторое время рассматривал довольное лицо Адама, потом нахмурился: - Ты думаешь, родители в курсе, с кем спала их дочь будучи замужем? - Скорее всего нет. Но все равно они в курсе про его смерть, так что... Я уверен в успехе почти на сто процентов. Замолчали. Томми прикидывал и так и так план Адама и понемногу приходил к выводу, что задумка должна сработать. А Адам между тем уставился за его плечо. Невольно поежился, наблюдая, как сероватое облако тени почти насело на Томми, прильнув к его спине. Иногда Адам почти не видел тени, настолько она истончалась, но иногда она становилось столь темной и плотной, что, казалось, ее можно потрогать, даже отпихнуть. Сейчас темный сгусток шевелился за плечом Томми, словно собираясь на него залезть, и у Адама прямо руки чесались отпихнуть темную субстанцию. Он даже один раз прошелся на кухню, нарочно задевая тень рукой и стараясь, чтобы Томми не заметил его манипуляций. Ощущения при прикосновении к темной сущности были странные: на секунду его кожу точно опутали сотни ниточек слабейшего тока, от которого кожа моментально покрылась мурашками. А еще... Он вдруг испытал сильное, угнетающее чувство печали. Чужой печали. Беспросветной, отчаянной. Отошел от темного облака, замер на несколько секунд на кухне, пытаясь вздохнуть полной грудью и внимательно рассматривая тень, прильнувшую к Томми. Бедный парень в десятый раз поежился и вцепился в горячую кружку крепче, повернул голову к окну. И тогда Адам решил снова попытаться: - Томми, я, наверное, лезу не в свое дело, но... Ты говорил, что в твоем прошлом есть поступок, который ты считаешь чудовищным. Называл себя чудовищем. Прости, я смотрю на тебя и не могу поверить, что ты способен на зло. Быть может, тебе только казалось, что ты творишь зл... - Не надо, Адам! Пленник точно пружиной подброшенный вскочил с места. Побледневшие губы дрогнули, когда он повышенным тоном заговорил: - Ты помогаешь мне. Сейчас ты собираешься сделать для меня невероятное. Но есть вещи... В общем, ты не поможешь мне с этим. И никто не поможет. Отошел к окну. Сцепил руки на груди, отчаянно замерзая. А за стеклом начинался, похоже, чудесный день - облака разбежались, и вовсю светило осеннее солнце. Ветра не было, но пожелтевшие листья деревьев сами облетали, и это было так красиво и печально, что Томми вдруг почувствовал как на глазах закипают слезы. Даже немного удивился этому, скривил в грустной улыбке губы, но продолжал наблюдать. Как листья, умирающие, но такие замечательно цветные и красивые, бесшумно создавали покрывало для мерзнущей земли. Его плечи обвили теплые уютные руки, а к спине прижалось горячее крепкое тело. И Томми устало откинул голову на плечо Адама, пока тот тихо шептал ему на ухо: - Томми, ты страдаешь. Я вижу это и хочу тебе помочь. Я сейчас говорю не об этом чертовом убийстве, а о нечто другом. Нечто, что осталось в прошлом, но вижу - оно не дает тебе покоя. Пленник молчал, все также продолжая смотреть в окно. Адам ласково поцеловал в заросшую макушку, а потом прислонился к ней щекой. Снова попробовал: - Пойми, быть может стоит лишь заговорить об этом и окажется, что есть выход... - Нет. И я не хочу говорить об этом. Прошу, давай ты тоже больше не будешь возвращаться к этой теме. У нас сейчас есть проблемы, которые достойны обсуждения. А то, что было, то прошло. Не вернешь и не исправишь. Его голос звучал абсолютно непреклонно, и Адаму лишь оставалось послушаться. Неприязненно смотрел на тень, околачивающуюся неподалеку, и прижимал Томми к себе еще крепче. Целовал в тонкую шею, в висок, в щеку и обещал себе, что сегодня же вечером разговорит упрямого блондина. Уолт позвонил около двух часов дня. Адам торопливо собрался, чмокнул Томми на прощание и выскочил за дверь, пояснив, что Уолт ждет его на шоссе, а до него еще минут тридцать топать через лес. Томми трясло от страха и нетерпения - он все бы на свете отдал, только чтобы самому решать свои проблемы, самому рисковать и не ждать, беспомощному, когда Адам принесет ему это решение на блюдечке. А потом потекли ненавистные часы ожидания. Казалось, день сошел с ума, и в каждом часе по меньшей мере девяносто минут, а никак ни шестьдесят. Он бродил по дому, как зверь по надоевшей клетке, и не мог ничем себя отвлечь. Еда не лезла в рот, лишь то и дело пересыхающие губы требовали их смочить. В какой-то момент Томми всерьез раздумывал над тем, чтобы махнуть коньяка, однако желание встретить новости на трезвую голову перевесило. А потом он вдруг сообразил, чем может заняться в отсутствие Адама. Уселся с ногами в кресло в спальне черноволосого и принялся вспоминать детали пророчества о превращении оборотня в человека. "Три земных ночи, когда небо коснется земли, когда не будет двоих, но лишь один, когда не будет двух возможностей, но лишь одна, человек встретит зверя. Рука, что гладила, но не приручила, не дрогнет, не помедлит уничтожить. Человек изгонит Фенрира, заманив зверя на небо, на котором нет луны". Повторил еще раз. Потом еще. Задумался, запустив пальцы в белокурые волосы. Ясно, что язык пророчества метафоричен, но из-за этого, собственно, сложность - толкований может быть десяток вариантов, но какой правильный? Надо разбирать строчку за строчкой. Устроился удобнее, откинув голову на спинку кресла, и сосредоточился на первой фразе. "Три земных ночи, когда небо коснется земли, когда не будет двоих, но лишь один, когда не будет двух возможностей, но лишь одна, человек встретит зверя. Ну, про одну возможность понятно - будет лишь один шанс такое провернуть. Но что значит, "не будет двоих, но лишь один"? Как же "один", если сказано, что человек встретит зверя? Это уже двое! Чушь какая-то. И что значит "небо коснется земли"? Есть старое поверье о существовании "конца света", где небо сходится с землей, но такого в реальности не бывает! Просто древние люди таким образом представляли себе горизонт. Что еще? Бывает, что на горах висят облака, и это в принципе можно считать "касанием неба". Но почему тогда речь лишь о трех земных ночах, когда это событие происходит? Томми от усердия закусил губу. С трудом пытался вспомнить еще какие-нибудь легенды, которые он когда-либо слышал или читал. Однако, все портили это "три земных ночи", в которые якобы все это происходило. Выдохнул и попробовал взяться за второе предложение. " Рука, что гладила, но не приручила, не дрогнет, не помедлит уничтожить." Содрогнулся. Такое ощущение, что тут прямым текстом говорилось об убийстве. Он должен убить волка? Но тогда как выживет Адам? Или он вдруг по-волшебному не погибнет, а вскочит живехонький, здоровенький и больше без своей ночной приставки? Да уж... Проверять это совсем не хочется. Да и он, Томми, никакой не убийца. Даже ненавидя и боясь волка, он теперь точно не сможет причинить ему зла, осознавая, что причиняет боль Адаму. Замкнутый круг. Последняя строка. "Человек изгонит Фенрира, заманив зверя на небо, на котором нет луны". Вообще не понятно. Заманить на небо - это снова об "убить"? Может, он, Томми, должен выстрелить без колебаний в Адама-оборотня? Выстрелить в ночи, когда существует лишь волк? И тогда останется лишь Адам и его человеческая сущность? Получается, он заманит Фенрира "на небо"... Томми попытался представить, как стреляет в зверя, и тут же задохнулся от скрутившей живот тошноты. Комната слегка качнулась перед глазами, и блондин, резко выпрямившись, сел. Конечно, он ненавидит волка, но... Стрелять, глядя ему в глаза? Думать об этом невыносимо страшно. Он еще сидел некоторое время, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. Теперь легенда об излечении выглядела совсем зловеще, и Томми еще некоторое время пытался крутить слова пророчества и так и эдак. Но мысль об убийстве никуда не пропадала, хотя он честно пытался придумать хоть один вариант значения для "заманив зверя на небо", кроме как "отправить на тот свет". Измученный размышлениями и недобрыми предчувствиями он поднялся с кресла и направился в гостинную. Некоторое время стоял у окна, выглядывая черноволосую макушку среди деревьев, а потом, чувствуя, что сейчас свалится на пол от голода и нервного напряжения, отправился на кухню. И вдруг в окне увидел бледное человеческое лицо, заглядывающее в дом.