Красная шапочка

Сидели прямо на деревянном полу, прижавшись друг к другу, и смотрели через зелень вьюнка на волнующийся лес. Ветер ласково трепал волосы и настырно лез под футболки, и они машинально все теснее прижимались, отдавая и даря тепло. В какой-то момент Адам осторожно выудил руку и обхватил Томми за плечи, еще ближе притягивая к себе, и так остались. Голова Томми нерешительно коснулась плеча Адама, а вскоре он уже удобно устроился у черноволосого оборотня на груди - грелся о горячее крепкое тело и даже колени притянул к коленям Адама, подпитываясь его теплом. Адам грустил. Томми уже не один раз пытался его разговорить, взбодрить, направить его мысли в позитивное русло. Оборотень лишь слабо улыбался, гладил Томми по рукам, по лицу, и отмалчивался. И Томми в конце концов умолк, не зная, что еще сказать и как себя вести. В голове вертелась противненькая мысль, что он ведет себя слишком холодно с Адамом. Что брезгливо разглядывал кровь на нем и на постели, что не слишком твердо говорил об волке и его невиновности, что сдался и молчит сейчас, когда Адам наверняка бог знает что себе уже навыдумывал. Чертыхнулся про себя. Задрал голову, все еще прижимаясь к груди оборотня, потянулся и поцеловал в теплый подбородок. Ждал когда синие грустные глаза опустятся и встретятся с его. Начал поновой: - Адам, мы ничего не знаем. Что мы видели? Кровь. Ну и что? Это может быть звериная кровь. И то, что ты говорил раньше - что он не ест сырое мясо - он мог это сделать ради забавы или разозлившись. Он же зверь, в конце концов. Адам мягко улыбнулся. Склонил голову чуть ниже, от чего черная челка упала на глаза, и легонько чмокнул блондина в нос. Прошептал: - Спасибо тебе. Ты невероятный, Томми, знаешь? Некоторое время молчал, разглядывая изящное лицо блондина. Тонкие красивые брови, высокие худощавые скулы, большие тепло-карие глаза в обрамлении густых ресниц и чувственные аккуратные губы. Это прекрасное лицо было так близко, что Адаму казалось, он сможет сейчас запомнить каждую черту, морщинку, родинку, свет кожи и ее чудесную шелковистую мягкость. Проговорил скорее для себя, чем для Томми: - Когда я узнал, что моя жизнь будет короткой из-за фактически вечного бодрствования тела, я расплакался от отчаяния. Мне казалось, это так несправедливо. Мне хотелось кричать на весь мир об этой несправедливости! Потом пришло опустошение и равнодушие - мне стало на все плевать. На людей, на близких, на свою жизнь. Не люблю себя того периода - этот человек мне сейчас чужд и неприятен. И лишь с тобой родился новый я. И пусть моя жизнь будет не слишком долгой, но я безумно счастлив, что успел познакомиться с тобой. Успел открыть нового себя. Успел узнать, как это - любить. Томми вздрогнул в его объятиях, а в его карих прекрасных глазах зародился страх. Запинаясь, выдавил: - Прекрати говорить так, словно... прощаешься! Мы найдем способ избавить тебя от проклятия - раз есть эта загадка о трех ночах и волке, значит есть и решение! Я собираюсь помочь тебе, отблагодарить за все, что ты для меня сделал. Я... - Ты уйдешь. Голос Адама прозвучал тихо и твердо. Длинные его ресницы дрогнули, и он поднял голову, переводя взгляд на лес. И Томми не стерпел, оторвался от теплой уютной груди. Передвинулся так, чтобы загородить Адаму обзор, и в сердцах повысил голос: - Во-первых, не надо говорить за меня. Если я и уйду, то только чтобы встретиться с семьей и успокоить маму. И то, это все будет, если жена Рисса не сдрейфит и все-таки явится в полицию! Во-вторых, я знаю, ты думаешь, что я ничего к тебе не испытываю... - А ты испытываешь? Ярко-синие глаза смотрели пристально, серьезно, и Томми даже слегка стушевался, чувствуя с каким напряжением Адам ждет ответа. Начал , тщательно подбирая слова: - Адам, я не буду тебе врать и сильно обнадеживать. Черт, за последние дни столько всего случилось! Я сам пока толком не понимаю, что испытываю к тебе. Ты - странное создание. Я и влюблен, и чуточку тебя ненавижу. Твой волк почти сломал меня, в буквальном смысле вывалял в грязи, но... Ты, он, ваша судьба и даже этот дом... Вы попали ко мне в кровь. Вы завладели моим умом и сердцем. Я не знаю, можно ли назвать это мое странное ненормальное помешательство любовью, и не знаю, сколько продлится оно, но могу сказать одно - ни к одному живому существу я такого не испытывал. Я... безумно привязался к тебе. Последние слова он уже шептал. Ему не хватало дыхания, а еще губы совершенно по-дурацки его не слушались. Ему казалось, что он несет какую-то чушь, и Адам, наверняка, ничего не понимает. Ему казалось, он не может донести свою мысль о том, насколько в самом деле его притягивает Адам. Внутри все дрожало, а взгляд он давно уже потупил - слишком смутили его вспыхнувшие безумным светом синие глаза и румянец, заливший щеки черноволосого. А потом его поцеловали. Губы Адама, горячие и счастливые, накрыли его губы, а руки Адама нежно притянули его ближе. Поцеловались, сначала осторожно и целомудренно, подглядывая из-под ресниц, а потом сорвались. Жадно хватали дыхание друг друг друга, переплетались языками, хватались за руки, обжигались о кожу. Через пару минут этого сумасбродного поцелуя отстранились и, не сговариваясь, улыбнулись друг другу. А потом и вовсе рассмеялись, и Томми проворчал: - Только с тобой я умудряюсь заполучить эрекцию от простого поцелуя. Ты знаешь, что ты совершенно развратно целуешься? Это как-то не вяжется с твоим затворническим образом жизни! Адам хитро ухмыльнулся: - Ну, я же не все время сидел дома. Да и темперамент не позволил остаться девственником. - Боже, давай только без подробностей! У нас у всех был подростковый период. Страшное время, хочу я сказать. В синих глазах загорелся неподдельный азарт: - У тебя, наверное, была бурная юность. Ты такой хорошенький... Отбоя не было от претендентов, должно быть? Томми усмехнулся: - Да, было дело. Но меня тогда мало интересовали отношения. Я был в ту пору одержим лишь одной любовью. Рассмеялся в открытую, когда увидел, какая обида и самая настоящая ревность отразились на лице оборотня. Сразу успокоил: - Этой любовью была музыка. И любовь эта была столь мощной, что я не находил в себе сил ни на что, кроме нее. Адам слегка изумленно смотрел на вдруг засветившееся неподдельным восторгом лицо блондина. Сердце оборотня заколотилось, а во рту резко пересохло - он заметил внезапно появившуюся тень около Томми. С минуту назад ее не было, в этом Адам мог поклясться! Точнее, она была, неизменная и прилипчивая, но видимо околачивалась неподалеку и являлась совсем прозрачной. А тут, как только Томми заговорил о музыке... Адам почувствовал, что, похоже, нащупал нечто важное. Пытаясь не спугнуть Томми, заставить его задержаться на этой теме, Адам как можно спокойнее произнес: - Это так здорово, по-моему. Когда в юном возрасте есть нечто, что настолько сильно увлекает. Ты играл в группе? Блондин кивнул. - Да. С друзьми. Мы все сходили с ума от музыки и верили, что станем знаменитыми. Что однажды будем собирать стадионы! - Ты не играешь сейчас. Скучаешь, наверное? Адам спросил и от напряжения даже щеку нечаянно прикусил. Глаз не сводил с лица Томми, пытаясь предугадать малейшее изменение его настроения. А еще изо всех сил старался не обращать внимания на тень, которая стала вдруг совсем темной и начала напоминать фигуру человека. Томми тем временем достаточно спокойно ответил: - Да, скучаю. Но уже не смертельно. Прошло то время, когда мне снилась гитара и лица друзей, и когда я просыпался, улыбаясь. Теперь у меня есть работа, высокооплачиваемая и достаточно интересная. И музыка мне уже не интересна. Адам испуганно дернулся всем телом, когда темная фигура мужчины, нависшая над сидящим блондином, вдруг в два счета оказалось рядом с ним самим. Адам даже невольно вскинул голову, вызывая недоуменный взгляд Томми, однако вовремя опомнился и опустил глаза. Снова сосредоточился на блондине, осторожно заметил: - Совсем неинтересна? Я думал, ты просто меня стесняешься и поэтому не желаешь сыграть. Томми задумался на минуту, а потом нехотя ответил: - Я запретил себе прикасаться к струнам. Это мой своеобразный обет. Расплата за то, что я совершил. Замолчал, отвернувшись от Адама, пока тот, потрясенный, пытался подобрать слова. Уставился на раскачивающиеся от ветра верхушки деревьев. Вздохнул полной грудью теплый, несущий запах увядающей листвы воздух. А потом "плотину" сорвало. - В тот день мы с отцом в очередной раз поссорились. Мне нужно было сделать выбор - бизнес-колледж в нашем городе или университет в соседнем мегаполисе. Для меня и тот и другой вариант были точно удавка на шею, которая перекроет мне кислород и одновременно уничтожит мою мечту о музыке и славе. Мы завтракали и ссорились. Отец кричал, я кричал, мать отмалчивалась и не смотрела ни на одного из нас... Томми вздохнул, прерываясь, точно ему стало вдруг недостаточно воздуха. Его лицо слегка побледнело, а губы подрагивали, и Адаму безумно хотелось успокоить его и прервать - чтобы не мучился, не переживал заново. Но с другой стороны, черноволосому казалось, он близок к разгадке появления тени. Даже мелькнула мысль о том, что быть может Томми, рассказав, избавится от призрака отца. Скорее всего так и случится! Надо лишь позволить ему выговориться. И Адам продолжил внимательно слушать. - Мы ссорились, да... Потом он уехал на работу. А через два часа нам позвонили из больницы - папа попал в автомобильную аварию. Он умер спустя полчаса после нашего с мамой прибытия туда. Умер вследствие, как сказал врач, многочисленных травм, полученных в результате столкновения его машины с трейлером-грузоперевозчиком. Однако, была еще одна причина... Томми уже по-настоящему задыхался и дрожал, и Адам, чувствуя, что нужна его поддержка, пересел ближе. Снова обхватил за худые плечи, снова привлек к себе. Обнял и уткнулся носом в плечо блондина, не в силах видеть белое прекрасное лицо, искаженное мукой. И Томми едва слышно закончил: - Врачи выявили у него микроинсульт, который случился за пару часов до аварии. Который случился, видимо, во время нашего завтрака... Во время ссоры со мной, Адам! Из-за инсульта папе стало плохо, из-за инсульта он спустя пару часов не справился с управлением. Из-за меня. Последние слова Томми шептал как в бреду, всем телом вжимаясь в Адама. Оказалось, что слишком больно говорить об этом. До сих пор... А ведь столько лет прошло. Смял в кулак футболку черноволосого, вцепился пальцами ему в руку, но хотелось быть еще ближе, еще теснее. Хотелось избавиться от вечного холода в сердце, от ощущения чудовищного одиночества. Хотелось снова стать маленьким и легким, беззаботным и светлым. И чтобы крепкие мужские руки играюще подхватили его, непослушного и смеющегося, уволокли туда, где все еще было так просто и по-детски понятно. Где самой большой проблемой была нелюбимая каша на завтрак, а самой большой бедой - синяки на худеньких коленках. Где карие глаза папы были совсем молодыми и веселыми, а мама носила девчачий "хвостик" вместо строгого каре. Где осталась юность и беспечная, такая доступная радость. Где осталась музыка... - Милый... Тише. Хороший мой! Не дрожи так. Нежный голос шептал на ухо слова утешения, а следом его и в самом деле подхватили на руки. Адам держал его бережно и крепко и кусал свои губы, чтобы они не дрожали так сильно. С минуту не двигался, прижимая драгоценную ношу к себе, а потом, чувствуя, как начинает по-настоящему злиться, выпалил: - Ну, что тебе еще нужно? Он тащит на себе груз вины уже десяток лет! Что ты еще хочешь от него? Что ты трешься рядом, замораживая его изнутри? Уходи или сообщи мне, что нужно сделать! Ну же! Адам спотыкался на словах и беспомощно смотрел, как призрак отца Томми понемного снова светлеет. Дрожит на свету, а потом привычно приближается а блондину. Чтобы остаться. День выходил странный сегодня. После разговора на балконе Томми совершенно обессилевший повалился к себе на кровать. Замер, бледный и задумчивый, с растрепавшимися по подушке волосами, с пальцами рук, намертво вцепившимися в простынь. Лежал поверх красного своего плаща тонкий и белый, и Адам, неслышно опустившийся рядом, видел кровь. Кровь в которой сам проснулся перемазанным сегодня с ног до головы, кровь, что осталась в прошлом Томми, и которую тот не в силах смыть со своих рук. Сердце оборотня разрывалось от жалости к парню. То, что произошло, это истинная трагедия, и страшна она тем, что навсегда оставила рану в сердце блондина - ребенка, каким он был на тот момент. И понятно, что смерть отца это лишь трагичное стечение обстоятельств вследствие столкновения двух мужских характеров, но Томми явно считал себя главным виновником случившегося. Адам не имел представления, как ему помочь. Смотрел на молчаливого призрака, что застыл в углу. Даже кулаки сжал, чувствуя разрывающее желание прогнать нежить, мешающую нормально дышать живому молодому парню. Надежда, что призрак исчезнет, как только Томми выплеснет свое горе, не оправдалась, и Адам чувствовал, что теперь совершенно не представляет, что делать. Перевел взгляд на лежащего Томми. Осторожно коснулся его плеча и начал было: - Томми, то, что ты пережил, это по-настоящему страшно. Я вижу, ты винишь во всем себя. Я помню, как ты называл себя чудовищем! Так нельзя. Да, вы поссорились, да, ты сражался за то, чем дорожил, но все, что случилось после вашей ссоры, похоже на несчастный случай. Трагичный, обидный, но который никак невозможно было предотвратить. Ты должен простить себя! Перестать себя мучить. Карие глаза глянули тускло и холодно: - А я не мучаю себя. С чего ты взял? Адам слегка растерялся: - Ты отказался от мечты! Ты сделал так, как хотел отец! Это слишком жестокое наказание. - Я сделал так, как мне хотелось, Адам. На тот момент меня тошнило от мысли о гитаре. - А сейчас? Карие глаза медленно переместились на оборотня. Голос Томми прозвучал почти спокойно: - А сейчас я скучаю. По струнам, по звуку, по песням, что я когда-то любил. Но уже не хочу ничего менять, не могу. Не имею права. - Но Томми... - Адам! Теперь карие глаза блеснули неподдельной болью: - Прошу, давай оставим эту тему. Я рассказал тебе... личное. Самое личное. Ни с кем из своих близких я об этом не разговаривал. Ни с кем, ни разу, слышишь? А тебе рассказал. Не знаю, почему... Но знаю одно - я больше не хочу сегодня говорить об это, понимаешь? Адам поспешно кивнул и прижался к боку парня. Торопливо заверил: - Хорошо, как скажешь. Больше не будем сегодня об этом. Я совсем замучал тебя своими вопросами, прости. Томми мягко улыбнулся и качнул головой: - Нет. Мне правда стоило выговориться. Я думал станет немного легче, но не стало. Прошу, Адам, давай остановимся. И вообще, может, выпьем что-нибудь? Адам почти сразу же засобирался вниз, на кухню, но на полдороге остановился. Обернулся к Томми и заговорщически улыбнулся: - Нет, мы сделаем лучше! Мы с тобой сварим настоящий глинтвейн. Часа через два, довольные и немного уставшие они уселись друг напротив друга у Томми в комнате. На табуретке на подносе стояли две самых больших чашки, что Адам отыскал среди всей посуды, с дымящимся, ароматным глинтвейном. Хотя то винное варево, что они получили на выходе сложно было в полной мере назвать глинтвейном. У Адама не нашлось яблок и апельсинов, но зато был полный набор специй - оборотень объяснил это тем, что давно собирался сварить себе этот горячительный напиток, да все руки не доходили. И не смотря на то, что с фруктами вышла промашка, вывернулись очень ловко: вместо яблок пошли в ход вишни, обнаруженные в морозилке, вместо апельсиновых корок удачно пригодился апельсиновый ликер. Томми, улыбнувшись, заметил, что реально думает, Адам ограбил чей-то дорогой и очень разнообразный бар. Оборотень сначала на полном серьезе сообщил, что так и есть, но, увидев округлившиеся глаза Томми, рассмеялся и поведал следующее: часть его запасов это подарок отца, а часть он собирал сам с целью баловаться хорошими напитками долгими зимними вечерами. Томми даже не заметил, как расслабился и отвлекся от грустных воспоминаний, впервые варя глинтвейн. Руководил процессом Адам, и был поначалу забавно сосредоточен. Вообще, работу они начали серьезно и обстоятельно, но "для удачного исхода" махнув апельсинового ликера, уже через полчаса превратили кухню в вишнево-ликерную липкую свалку посуды и косточек. Перемазали друг друга, смеясь над своей неловкостью, целуясь, оставляя на коже крепкий ароматный след апельсина. Рассыпали гвоздику по столу, и Томми, смеясь, "напудрил" ею щеки Адама. Потом оба долго чихали и вытирали слезы, шутливо обвиняя друг друга в попытке отравления. Потом у них убежало вино, вынудив сосредоточиться на себе хотя бы несколько минут. Когда они целовались, смешно склеиваясь "апельсиновыми" губами и запуская пальцы в травяных специях друг другу в волосы, вино убежало второй раз, и Адам авторитетно заявил, что глинтвейн пора снять. На недоуменное выражение слегка опьяневшего Томми черноволосый нахмурился и заявил, что третья попытка скорее всего станет удачной. И вот они сидели, расслабленые, в хорошем расположении духа у Томми в комнате. Потягивали горячий сладко-терпкий напиток и наслаждались тем, как быстро нагревается от него все внутри, как сладко начинает кружиться голова, как пьянящая щедрая волна затрагивает каждую мышцу, каждое сухожилие тела, даря блаженное расслабление. Говорили о любимых блюдах, о любимых напитках. Потом незаметно перескачили на семьи друг друга - братьев, сестер в основном. Потом Томми рассказывал о друзьях и их совместных тусовках, рассказывал о своей работе и неприятном начальнике. Незаметно разговор перешел на Рисса и его молодую жену. Решили, что стоит слушать новости уже завтра с утра - девушка просила два дня на сборы и решение личных вопросов, а два дня как раз истекали завтра. Адам тогда не спросил, что за вопросы она будет решать, предположив, что скорее всего материальные. Девчонка не дура, да и похоже, плотно сидит на наркотиках, а значит постарается позаботиться о себе и своем благополучии. Как только она заявит на мужа, в городе разразится скандал, а потом уже и в целом штате. Рисс - заметная фигура, и пресса наверняка поднимет шум до небес. И тут Томми можно будет объявиться - он уже будет совершенно неинтересен полиции, ну разве что на пару часов для протокола. Сможет поехать домой, увидется с мамой и сестрой, успокоить их. А потом они с Адамом возьмутся за загадку Фенрира. На этом месте их беседы Адам ощутимо погрустнел. Задумчиво посмотрел на Томми и вдруг спросил: - А если тебя там с распростертыми объятиями будет ждать Доминик? Ты... ты не забудешь обо мне? Блондин, разрумянившийся от горячего вина и невероятно хорошенький, мотнул головой и забавно покачнулся. Несколько неуклюже пошутил: - Нет, ты что. Тебя хрен забудешь! Я же говорил - я от поцелуя ни разу не испытывал эрекции! Дурак я что ли такое менять на скромняжку Доминика? Черноволосый хлопнул пару раз длинными ресницами и вдруг насупился. Даже чашку отставил в сторону. И Томми сразу вспомнил, что оборотень почти не умеет распознавать шутки. Рассмеялся злому виду Адама и притянул его за шею к себе. Чмокнул сладкими губами прямо в нос, но не смог удержаться от невинного стеба. Делая вид, что размышляет, продолжил: - Еще ты умеешь готовить вкусные завтраки практически из ничего - это истинный дар. У меня в городе вечно пустой холодильник, в отличие от холодильника мамы. Еще ты сильный и крепкий - можешь весь день работать, а ночью у тебя останутся силы на сексуальные забавы. Я вот домой совсем вымотанный прихожу, а тут ты, такой - раз, и все сделаешь нам обоим. Хм... дай-ка еще подумать. Еще ты очень красивый, а значит есть большая вероятность понравиться моей мама и сестре. Они у меня придирчивые и трясутся надо мной. Кого попало не примут. Смотрел, как Адам насупился совсем как ребенок, и удерживал улыбку. А потом все-таки не смог утерпеть. Рассмеялся, чмокая Адама в обиженно надутые губы, и назидательным тоном проговорил: - Единственно, что тебе надо поправить, это чувство юмора! Хотя, с другой стороны, ты такой невероятно милый, когда обижаешься. Даже не знаю, что с тобой и делать. Синие глаза заискрились, а красные губы с готовностью приоткрылись, и Адам потянулся всем телом к Томми: - Не знаешь, что делать? Целуй!