Красная шапочка

Темные аллеи - там печаль живет. Темные окошки - там никто не ждет. Темное стекло забвеньем запорошено. Темные тропинки - там гуляет прошлое. После насыщенного событиями и переживаниями дня глаза сами собой слипались. Темнота комнаты, тусклый свет луны, серебрящей пол, тишина, точно находишься под толщей воды, Адам, сладко раскинувшийся на кровати и видящий десятый сон - все это как нельзя лучше способствовало ежеминутному проваливанию в дрему. Но Томми не сдавался - пощипывал себя за руку, встряхивал тяжелой головой и пытался думать об их с Адамом будущих действиях. Пока нельзя спать. Он не должен упустить час появления волка. Странно, но сегодняшняя печаль Адама, его сомнения насчет их дальнейшего общения вызвали в Томми внутренний смутный протест. Задела грусть черноволосого, его уверенность в том, что Томми сразу уйдет и не оглянется. Но ведь в конце концов, ему, Томми, решать, смирится ли он с особенностями своего любовника, либо не захочет видеть подобное существо рядом. Ему решать за них двоих, раз Адам отстранился и не собирается ни на чем настаивать. А по-хорошему, им вообще всерьез надо взяться за пророчество Фенрира - все загадки имеют свое решение, и эта, несомненно, тоже. Сейчас они разделаются с его, Томми, проблемами, и он, освобожденный, сможет хорошенько порыться в интернете, выискивая хоть какую информацию о скандинавских легендах, о волках и людях-отшельниках, о страшном ночном боге Фенрире. Вспомнил рассказ Адама о встрече его и блондинки Кристы и поморщился. Он вовсе не разделял наивной веры Адама в ее помощь - да, согласился с таким решением их проблемы, но только потому, что другого решения не видел. Однако, чем больше он думал о девушке и его деспотичном богатом муже, тем крепче становилась уверенность в том, что скорее всего она испугается и не пойдет против такой силы. Если только она действительно сильно любила? Томми осторожно, стараясь не разбудить Адама, поменял положение. Уселся на постели по-турецки и откинулся спиной на стену. Задумался теперь о своих чувствах... Что он испытывает к Адаму? Как назвать этот странный сложный коктейль эмоций, что вызывает в нем черноволосый оборотень? Как так вышло, что фактически за небольшой отрезок времени - всего пару недель - его чувства настолько претерпели изменения? От ненависти и брезгливости до... Влюбленности? Невольно перевел взгляд на сонного любовника, разметавшегося по кровати. Красивый. Белокожий, стройный. Искусный в постели. Еще недавно он, Томми, ненавидел это лицо, это сильное тело, и вот уже сидит и жадно рассматривает его, чувствуя как за один короткий взгляд на Адама внутри зарождается сладкое непреодолимое желание. Желание близости, контакта, даже некой пикантной грубости, которую Адам так забавно пытается в себе сдерживать. Неужели он, Томми, по-настоящему втюрился? Впервые в жизни? Какая насмешка. Впервые влюбиться и хватануть такой "эксклюзив"! Хотя с его везением это, наверное, в самый раз. Он так долго считал себя чудовищем, называл так себя, наказывал, как мог, что в итоге... Такое же чудовище за ним пришло. Ха, только вполне себе реальное, а не метафоричное. И такое красивое. Догнало, схватило, уволокло в лес. Присвоило. Неужели он так запал только из-за внешности своего похитителя? Стал бы он жалеть его и проникаться такой симпатией, если бы Адам не был столь привлекателен? Томми придвинулся к черноволосому ближе. Склонился над ним, разглядывая совсем белое в свете луны тело. Протянул руку и коснулся темных растрепавшихся во сне волос. Скользнул пальцами на скулу Адама и улыбнулся, глядя как тот уютно устроил голову на его ладони и снова засопел. И Томми с удивлением прислушался к своему сердцу - заколотилось, заторопилось куда-то так, что он даже на мгновенье задохнулся от его быстрого стука. А потом там же, в груди, разлилось непривычное, незнакомое, но такое уютное тепло, и захотелось прижаться ближе к спящему Адаму. Томми казалось, это тепло Адама согревало его кровь и пальцы, это его близость погнала вскачь его маленькое спящее сердце. Нет. Он красив, бесспорно, но есть в нем что-то еще... Он склонился к оборотню. Его белая челка упала на лицо, и он поспешил убрал ее за ухо. Мягко развернул голову Адама к себе и, поражаясь собственной нежности, которая побежала по венам и заставила пальцы рук задрожать, коснулся его полуоткрытых теплых губ своими, отчего-то пересохшими. Улыбнулся и прошептал вслух, хотя понимал, что Адам его все равно не слышит: - Ты мое наказание и, похоже, мое спасение. И откуда ты взялся на мою голову, а? Почему ты не приходил раньше? Поцеловал еще раз. Теперь совсем едва весомо, лишь прихватывая податливую плоть губ любовника и задерживая ее у себя во рту. По-настоящему пробуя на вкус, запоминая, смакуя. А потом, все так же лежа около него, подложив руки под свой подбородок, принялся наблюдать, как Адам превращается в волка... Под светом желтой луны прекрасное тело слегка напряглось и чуть вытянулось. Черноволосая голова обеспокоенно запрокинулась, вжимаясь в подушку, но потом Адам снова расслабился и задышал спокойнее. Белая кожа его стала стремительно покрываться темным тонким мехом. Когда среди черных спутанных волос вскинулись такие же черные пушистые уши, Томми вздохнул и приподнялся. Сел и спешно оделся, не забыл накинуть курточку, предусмотрительно захваченную из коридора. Взялся за красный плащ. В последний раз взглянул на меняющегося Адама и направился к окну. Уже вполне привычно перемахнул через подоконник, сделал несколько шагов по открытой крыше между протянутыми тросами и сразу опустился на пол балкончика. Подстелил себе красную плотную материю и улегся спать, свернувшись в удобный комочек. Спокойной ночи, Адам. Сон, такой крепкий и почти без видений заканчивается, и я открываю глаза. Потягиваюсь с удовольствием и зеваю, потом смачно захлопываю челюсти и вскидываю морду в окно. Там ночь - мое время - и надо торопиться. Мое активный "день" короче, чем ЕГО, и я привык пользоваться каждой минутой отведенного мне времени. Спрыгиваю с кровати, встряхиваю слегка сонной головой и втягиваю носом теплый комнатный воздух. Даже глаза на секунду прикрываю - так мне нравится, как пахнет. Маняще, густо, слегка терпко. Человеческим телом. Чистым, теплым, знакомым. Пахнет сонным Томми. Его запах я ни с чьим не перепутаю. Верчусь на месте, пытаясь понять, почему здесь так много его запаха. А потом соображаю, что я проснулся в его комнате. Клацаю от злости зубами - ОН снова любил Томми. Моего пленника! Снова касался его своими человеческими пальцами и морочил голову своей любовью. Бесполезная трусливая кукла, укравшая МОЕ. Ну ладно. Все равно будет по-моему! Втягиваю носом пьянящий запах. Плыву в нем. Загривок мой подрагивает от наслаждения, а ресницы трепещут, когда я осторожно исследую комнату и даже высовываюсь за дверь в поисках Томми. В голове прыгает дурацкая фантазия о том, как побежал бы я, прыгая через ступеньку, если бы он меня позвал. Наверное, я бы смотрелся жутко глупо с разлетающимися от восторга ушами и мотающимся хвостом, но я правда побежал бы. Ведь это Томми. Мое похищенное и спрятанное сокровище. Спрятанное от всего мира с легкостью и нахальством, со смелостью, на которую никогда не будет способен ОН. Однако, моя недолгая радость сменяется жутким разочарованием. Я вижу полуприкрытое окно, иду к нему, уже догадываясь, что увижу. Томми, хрупкий и кажущийся отсюда из окна маленьким точно ребенок, спит на проклятом зеленом балкончике. Я вижу его бледное прекрасное лицо, белокурые волосы, рассыпавшиеся по покрывалу, и от бессилия рычу. Он выглядит таким спокойным и умиротворенным, таким хрупким и невесомым под глазом луны, что я по-настоящему злюсь на НЕГО. ОН показал ему этот проклятый балкон, ОН лишает меня возможности не только касаться МОЕГО пленника, но даже просто быть рядом с ним! Говорить с ним, вдыхать грудью его запах, видеть его темные самые красивые на свете глаза. Ладно... ОН за это ответит. Я отворачиваюсь от белокурого наваждения. Бегу трусцой через комнату, вниз по лестнице, через коридор. С неохотой поднимаюсь на задние ноги и выуживаю ключ от двери из почти незаметной для незнающего человека щели в дереве стены. Это придумал ОН, и когда мы только переехали сюда, ОН оставил мне записку с описанием, как найти ключ. Это была первая и последняя записка от НЕГО за всю нашу жизнь, да и я не особо жаждал с НИМ общения. Сколько себя помню, я всегда жаждал одного. Избавиться от НЕГО. Выскакиваю на улицу, вешая ключ на шею, и тут же бросаюсь через сад. Я долго спал и мне отчаянно хочется бежать. Мне хочется заново чувствовать силу, совершенство своего звериного тела. Мимо мелькают черные спящие деревья. Я несусь межу ними, петляя и забавляясь своей скоростью, но и успеваю выхватывать из темноты свет чужих встревоженных глаз. Но мелкая живность меня вовсе не интересует, по крайней мере сегодня, и я продолжаю свой бег, и вскоре выскакиваю на дорогу. Забавы ради бегу по ней и не свожу взгляда со своих лап-рук, которые забавно клацают об асфальт когтями. Еще мне нравится тепло, которое идет от нагретой дневным солнцем дороги, и я замедляю свой ход. А потом и вовсе усаживаюсь. Скоро придет зима и по лесу носиться станет уже не столь приятно. ОН снова будет болеть от холода, а и мне из-за НЕГО тоже будет плохо. Хотя, если с нами останется Томми... Жмурюсь от удовольствия и представляю, что пленник уже никуда от меня не денется зимой. Будет засыпать на моей кровати, а я буду греть его и спасать от болезней. И быть может, однажды, он станет чуть ласковее со мной. Срываюсь с места, уловив вдалеке шум автомобильного мотора. Замираю у кромки дороги, прижавшись всем телом к земле, и жду. Сегодня у меня странное настроение, и мне ужасно хочется поиграть с самодовольными и напыщенными людьми. Я не люблю людей. Они слабые и ограниченные своими смешными правилами. Из-за этих же правил они озлобленны и всего на свете боятся. Иногда так хочется над ними поиздеваться и пошутить. Не люблю их. Лишь одного люблю. Томми. Когда из-за поворота выскакивает машина, я тоже срываюсь с места. Взлетаю над кочками и кустами и некоторое время двигаюсь вровень с ней. Машина большая и, наверное, очень дорогая, и мне нравится ее тихий и мощный ход. А еще мне нравятся пара бледных жутко вытянувшихся лиц за стеклом авто - я даже фыркаю от удовольствия. Их глаза похожи на блюдца с ЕГО кухни, а их рты кривые от страха и удивления. Отлично! Пусть накладывают кучи дерьма в свою дорогую огромную машину. Пусть навсегда запомнят эту дорогу через МОЙ лес. Машина, прибавив ходу, скрывается за поворотом, а я, хорошенько размявшись, поворачиваю обратно. Пора бы что-нибудь съесть. Они опять ходят по лесу. Рыщут со своими ружьями, а я злюсь, ощущая их уверенность и бесстрашие на расстоянии. Они везде оставляют свои следы и ловушки, ставят свои дурацкие метки друг для друга, а я их с каждым днем все сильнее ненавижу. Я догадываюсь, что они ищут непростого зверя. Они ищут меня. Тот охотник, которого я напугал до усрачки в прямом смысле этого слова, ходит с ними. Я чувствую его запах и не могу остаться равнодушным. Это сильнее меня. Мне скучно, одиноко, моя ночь так коротка. Мне хочется сыграть. Смешно, я нагоняю их в два счета и бегаю буквально за их спинами, но они не видят меня. Зато меня отлично чувствуют их собаки и, запутанные моими кругами, сбитые с толку, жалобно скулят. Их трое, охотников четверо. Вчера и собак было тоже четверо, пока один из охотников не осмелился отстегнуть своего пса... Я скольжу среди деревьев и не свожу с них взгляда. Они остановились, сбились в кучу спинами друг к другу, испуганные поведением своих псов. Однако, наученные горьким опытом вчерашнего дня, не спускают собак. Я же, наконец, останавливаюсь. Замираю среди кустов у черного ствола дерева прямо напротив моего знакомого охотника, которого называют Уолт. Его лицо не выражает никаких эмоций - ни страха, ни азарта - холодная равнодушная маска. И я бы поверил в его хладнокровие, если бы не чувствовал резкого запаха пота, улавливаемого даже моим получеловеческим носом. Он стоит, напряженно вытянув спину, и вглядывается в темные заросли кустов. А потом вдруг выкрикивает: - Это снова ты? Забавиться пришел? Тебе понравилось убивать наших собак? Его слова пропитаны холодом и высокомерием. Он даже не подозревает, что скользит по мне взглядом - он не в силах разглядеть меня в тени деревьев. Я вижу, как ходят желваки на его челюстях и как крепко он держит наполовину вскинутое ружье. У его ног нет собаки. И он в своих грезах наверняка уже видит, как снимает с меня, живого, шкуру за ее смерть. Снова спрашивает: - Ты объявляешь нам войну, зверь? Сначала поубиваешь нашу живность, а потом примешься за нас? Или, быть может, ты и людей убиваешь? Меня так и подмывает похохмить и ответить, что нет, не убиваю, но подумываю избавить город от парочки дебилов с ружьями. Разумеется, я молчу и раздумываю над тем, как бы поразвлечься без последствий. Вчера они были слишком самоуверенны и похабно наглы - спустили на меня собак и ржали, постреливая в воздух. Веселиться перестали, когда псы, поджав хвосты вернулись, и когда Уолт нашел своего пса, точнее то, что от него оставил я. Надо сказать, что эта скотина была совершенно бешенная и в отличие от остальных не испугалась меня, когда догнала. Я лишь помню, как увидел оскал пасти около своего лица. Рраз... Полоснул морду собаки длинными когтями. Два... Испуганно полоснул снова, когда лязг ее зубов раздался у горла. А через мгновенье осел под обмякшим тяжелым телом. Сегодня они псов не спускали. - Покажись, уродец. Кто ж тебя, такую страхолюдину, произвел на этот свет? Несчастная сучка, наверное, заляпала простыни со страха, увидев свое порождение! Они деланно весело ржут, а я напряженно хмурюсь. Не скажу, что я слишком уж люблю свою человеческую мать, которую помню в основном лишь по фото у НЕГО в спальне. Но все же никто не смеет оскорблять ее и издеваться над моей сущностью. Конечно, понимаю, что он провоцирует и злит специально, но кто говорит, что он не должен быть наказан за это? Прижимаюсь к земле. Чувствую, как встает шерсть на загривке, как покалывает в ступнях от напряжения и предвкушения. Почти утыкаюсь носом в землю, группируюсь в комок. А потом отталкиваюсь всеми четырьмя конечностями от земли и подобно снаряду вылетаю из темноты кустов прямо к охотникам. Врезаюсь в их тесный кружок, успев увидеть в полете и удивленно вытаращенные глаза этого Уолта и медленно поднимающийся ствол ружья. Боже, какой он медленный! Спишь что ли, охотничек? Сейчас пробудим! Влетаю всем своим мощным телом в них. Двоих сбиваю на землю, двое других с ором бросаются в стороны. Я спружиниваю от земле быстрее, чем они успевают развернуться и прицелиться в меня, и снова исчезаю в зарослях. Выкрикиваю, не в силах, удержаться от издевки: - Моя мать посильнее нервами, чем ты, Уолт! Это тебе надо штаны проверить, а то вдруг обделался, как в нашу первую встречу! Бегу, удовлетворенный своей выходкой. И слышу, как кто-то из охотников орет не своим голосом: - Стой, Тиса, стой! Ко мне! Ко мне, Тиса! Собака? Эти болваны упустили собаку? Я несусь во весь опор, уводя большого светло-рыжего пса за собой. Он похоже поехал головой от моего внезапного нападения, раз бежит следом и не боится моих размеров. Что ж, ладно. Уведем подальше, а потом развернемся и припугнем как следует. Не знаю, где я допускаю ошибку. Может быть тогда, когда подзабываю, что имею дело с охотничьей почуявшей добычу собакой, а не с домашней игрушкой, или тогда, когда почему-то не думаю о том, что я хоть и быстрый, но из-за своего размера достаточно тяжелый и меня вполне реально догнать. Перед глазами белеет, когда собачьи зубы вдруг озверело впиваются мне в бок и тянут, пытаясь меня затормозить. Я спотыкаюсь, и мы с псом летим кубарем в ближайшие кусты. Ветви раздирают кожу и хлещут по лицу, но все это ерунда по сравнению с ослепляющей болью от зубастых челюстей. Собака умудряется не выпустить меня после всех наших кульбитов - наоборот, вцепляется крепче, держит как капканом, и я, не в силах удержаться, тихо подвываю от боли. Вот сучка! Как крепко прижала. Несколько бесконечных секунд лежим рядышком - я на боку, собака у моего бедра. Дышим почти в унисон, трясемся от быстрого бега. Вскоре туман боли начинает отступать, и я вдруг слышу отчаянный голос хозяина пса: - Тиса! Вернись! Ко мне, детка. Боже, эта тварь сманила и ее... И злой знакомый голос Уолта уверенно обещает: - Он ответит и за это, Стен. Поймаем его! Посадим на цепь. Будет землю есть и ползать в ногах. Только надо поймать! Пойдемте по их следу. Боль вдруг отступает на второй план - ее затмевает сильнейший инстинкт самосохранения. Они совсем рядом и непременно заметят поломанные кусты и взрытую падением землю. Они найдут нашу "сладкую парочку", а вот это уже будет совсем для меня невесело. У меня есть всего несколько минут, чтобы спасти свой пушистый зад. Приподнимаю голову, скашиваю глаза. Охотничья собака так и лежит у моего несчастного бедра. Я вижу ее бессмысленные налитые кровью глаза и перемазанный моей кровью нос. Смотрю несколько секунд на ненавистную морду и предпринимаю попытку пошевелиться. Зря... Зубы погружаются глубже, заставляя меня задохнуться от боли и снова замереть. Итак, пес намерен меня просто держать здесь до прихода хозяина. А когда придет хозяин... В сердце вдруг становится пусто и холодно - меня точно окатывают водой, и я даже почти минуту не дышу. Что-то странное происходит во мне, что-то, что я испытывал совсем недавно. А именно, вчера. Когда впервые убил живое существо не ради пропитания и последующего домашнего приготовления, а просто из ненависти. Мне никогда раньше не приходилось проливать кровь ТАК. Мое сердце, замершее, вдруг срывается вскачь, и я лежу и вздрагиваю от его ударов. Я чувствуя запах собственный крови. Я чувствую запах собаки и почти осязаемую лютую непримиримую злость. Мои вздернутые перепачканные в земле уши улавливают шорох листвы под ногами приближающихся людей. Перед глазами вдруг всплывает садистское лицо Уолта, дуло его ружья, черными дырами глядящее на меня. Почему-то еще появляется лицо Томми, бледное и перепуганное, с огромными глазами - тот самый первый вечер, когда он спасался от меня в лесу, вслепую, беззащитный, падая и вставая и снова падая. Холод внутри меня расползается, и перед глазами на секунду темнеет. А потом... Я изворачиваюсь, игнорируя боль, и вскидываю когтистую руку-лапу. Ударяю что есть силы пса прямо по кровожадной морде и жмурюсь от брызгнувшей его крови. Чувствую, что мой бок, наконец, свободен. Не медлю. Вылетаю из кустов и, услышав в паре шагов удивленный человеческий вскрик, бросаюсь в сторону. Несусь, прижав уши к голове, не чувствуя боли, не чувствуя земли под ногами, не чувствуя вообще ничего. Лишь кровь во рту чувствую. Чужую. Снова. Удивительно, то ли ночь сегодня была теплой, то ли Томми был достаточно хорошо одет и слишком устал от недосыпания, но спал он отлично. Настолько, насколько можно спать отлично на жестком дереве пола и без подушки. Вертелся несколько раз, пробуждаясь от затекшего бока или руки, вскидывал белокурую голову, озираясь и вспоминая, где находится, но неизменно снова засыпал. Шерстяной плащ приятно грел тело, да и ветра совсем сегодня не было, и ему казалось, он спит не несколько часов, а уже целый день и еще одну целую ночь. Как же, оказывается, он устал. Он не слышал людских голосов, достаточно далеко разносящихся по тихому лесу, не слышал выстрелов и визга собак. Сон был без сновидений, без мучительный кошмаров. Очищающий сон, восстанавливающий силы. И лишь под утро все изменилось. Под утро к нему заявился гость... Все происходило точно наяву, но гораздо медленней. Реакции, чувства, мысли - все стало тягучим, растянутым во времени, размазанным и плоским. Словно смотришь кино в кинотеатре, но при этом и сам на этой пленке. И пленка крутится очень медленно. В этот раз Томми не был им, не переживал его чувства. В этом сне гость остался сидеть на подоконнике, свесив ноги наружу, и смотреть на него, Томми, лежащего на полу балкончика. Луна заливала крышу и их обоих своим желтоватым диким светом, и им хорошо было видно друг друга. Томми рассматривал своего гостя, удобно подложив руки под подбородок, так словно лежал на диване перед телевизором. Ему было интересно. Мужчина. Молодой, худощавый. Заостренные черты лица, словно у зверька какого. Может, как у лисицы. Высокие скулы, брови светлые в разлет и нервные чувственные губы. Копна слегка вьющихся рыже-белокурых волос и орехово-зеленые глаза, печальные, большие. Именно от них Томми не в силах был отвести взгляд и вдруг в какой-то момент услышал тихий голос в своей голове. Но Томми готов был поклясться, что незнакомец рта не раскрывал! - Снова ушел... Даже не попытался объясниться. Томми вздрогнул от тоскливого тона, которым были пропитаны эти слова. Незнакомец сидел на подоконнике одинокий и невыразимо печальный, совсем легко одетый и ссутулившийся, и смотрел своими ореховыми глазами прямо на Томми. Словно тот мог ему чем-то помочь. Словно хотел доверить свои беды именно ему. Некоторое время молчал. Потом задумчиво коснулся длинными пальцами своих рыжеватых роскошных волос и снова заговорил: - И самое интересное, я не могу его заставить. Я слаб и беззащитен перед ним. Я так сильно отравлен его ядом, что совершенно потерял гордость и чувство собственного достоинства. Он заменил мне все. Семью, друзей, будущее. Я верил - он мое будущее. Часто-часто заморгал и закусил губу, а Томми вдруг стало казаться, что он говорит вовсе не с ним. Скорее с собой. Ведет беседу, а Томми нечаянно оказался безмолвным свидетелем. Правда, почему незнакомец смотрит прямо на него? - Ненавижу его. Он подарил мне счастье, а потом отнял. Он отдал мне себя, а потом лишил. Он пробудил во мне это страшное чувство... То, которое называется красивым словом любовь. Пробудил, да только сам не любит. Интересно, что он думал, глядя на мое восторженное влюбленное лицо, когда я кидался к нему с порога? Смеялся про себя и называл потерявшим голову дебилом? Что он думал, когда я, захлебываясь нежностью, говорил с ним о любви? Самодовольно пожимал плечами и молчал о своей скуке? О чем он думал по утрам, когда я кричал ему с кухни, что завтрак готов и мои поцелуи для него тоже? О том, как я надоел и как избавиться от меня? Он вдруг поднялся с места и шагнул к балкончику. Томми в мгновенье ока сел, подобрав под себя ноги, и взглянул на незнакомца снизу вверх. Наконец, догадался, что курчавый в самом деле его не видит, что смотрит будто сквозь него. Вблизи парень казался красивее, чем Томми показалось издалека. Огромные глаза блестели зеленоватым теплым светом, а красные губы красивой формы трогательно подрагивали. Кожа была загорелая, золотистая, а на подбородке виднелась симпатичная ямочка. Томми вдруг ужасно захотелось узнать, как выглядит незнакомец когда улыбается - почему-то ему думалось, улыбка парня выглядит очень обаятельной. А еще очень хотелось стереть с его лица этот отпечаток страдания. Томми и впрямь собрался было подняться навстречу незнакомцу, но тот вдруг сам шагнул на балкончик и неожиданно опустился рядом с Томми. Обхватил руками колени, словно замерз, и минуту сидел так, глядя широко распахнутыми глазами прямо перед собой. И снова Томми не смог выдавить из себя ни звука. Чувствовал, что не знает, чем помочь красивому незнакомцу, не знает, как утешить. Не имеет права влезать. Молча рассматривал его профиль, его напряженные плечи и шею, его блестящие густые волосы, слегка колыхаемые ночным ветром. А потом вздрогнул всем телом, когда орехово-карие глаза вдруг обиженно глянули прямо ему в лицо: - Он ведь убьет меня. А потом забудет. Как же так? Томми растерялся. Открыл было рот, сам не понимая, что хочет сказать. Может, спросить, о ком речь? Или пообещать защиту этому прекрасному страдальцу? Потянулся к нему, испытывая искреннее сочувствие. И... Проснулся.