Красная шапочка

Говори. В моем огромном доме Жарко тлеют только две свечи. Говори. Кричи, круши, язви, но только... Только равнодушно не молчи. Говори. Не делай вид, что знаешь Как решить задачу за двоих. Говори. Но только не устраивай Цирк из настоящих чувств своих. Говори. Я буду тебя слушать Меж двух свечей и в пустоте. Говори. Я предан богу... и губам Твоим в священной темноте. Два месяца спустя. Томми, накинув махровый халат, торопливо выскользнул за дверь своей комнаты. Прошлепал по коридору до ванной и, раздевшись, залез под душ. Запрокинул голову, наслаждаясь теплыми струями и тишиной. Улыбнулся своей скрытности. Знал, что едва покажется на кухне, где сейчас со смехом и шумом готовился большой воскресный завтрак, его сразу возьмут в оборот: затискают, засыпят нежностями, завалят шутками, нацеленными на поднятие его настроения. Еще мама снова заведет речь о грядущем Томмином отъезде в свою холостяцкую конуру и в очередной раз попытается уговорить его остаться еще "ненадолго". Будет гладить его по волосам и просяще заглядывать в глаза, а Лиза будет шутить, что они на нем вымещают свой материнский инстинкт, и что он будет слишком жесток, оставив их вымещать его друг на друге. В общем, в последнее время нежелание расставаться с Томми у женщин стало заметно сильнее. Нет, Томми был благодарен матери и сестре за то, что они сделали для него, как трепетно его выхаживали, но оставаться дольше он не собирался. Надо было выбираться из четырех стен. Надо было начинать все сначала. Зверски хотелось есть, и Томми заторопился. Вылез из душевой и быстро вытер разгоряченное тело. С некоторым недовольством посмотрел на себя в зеркало: бледное лицо, запавшие щеки и глаза, большие, болезненно блестящие. Он выглядел так, словно Крис только что привез его из Того дома, словно он все еще тяжело болел и мучился от незаживших ребер. Это было странно. Вроде уже прошло больше месяца с момента, как Томми окончательно выздоровел, но болезненный вид никуда не делся. Он напоминал привидение. Привидение, призрак, подобие того Томми, который навсегда остался в далеком лесу. Тот дом... Томми передернуло. Вздохнул и по-детски спрятал лицо в теплом пахнущем гелем для душа полотенце. Боже, неужели все это было в действительности? Неужели это не сон, который приснился, пока он тяжело переносил воспаление легких? Неужели не горячечный бред? А может, все-таки сон? А еще это темное пятно, которое он в последнее время видел почти постоянно неподалеку от себя. Он не ожидал, что увидит его снова, и начал всерьез подозревать у себя развитие какого-нибудь психического отклонения в связи с пережитым. Но поговорить об этом с кем-то он был не в силах. - Милый, завтрак стынет. Ты присоединишься к нам или, если хочешь, могу принести тебе в комнату? Боже, мама... Ее предупредительность ранила Томми. Дия так изменилась со времени его возвращения. А может, она изменилась раньше, когда он исчез. Похудела сильно. Ссутулилась. Стала более разговорчивой и очень часто улыбалась - Томми казалось, она носится с ним как маленьким неразумным дитем, смотрит за его самочувствием и настроением, следит за его аппетитом. И тревожится. В ее глазах неизменная тревога, а на губах просящая улыбка. Он помнил, как она по-настоящему мучилась в те дни, когда на Томми нападала хандра. Такое бывало нередко, особенно сильно он хандрил, когда долго не мог выздороветь в декабре. Закрывался в комнате и целыми днями смотрел телевизор, не выходя ни на обед, ни на ужин. Дия тогда с ног сбивалась, то и дело заглядывая к нему в спальню и справляясь, не нужно ли чего. Приходила с подносом еды, градусником и лекарствами, и Томми машинально глотал, измерял, ел, пил. Делал, что просили, не отводя черных тусклых глаз с экрана телевизора. И вот в один из таких дней Дия, разглядывая окаменевшее исхудавшее лицо сына, утонувшее в белой подушке, вдруг расплакалась. Спрятала лицо в руках, не найдя в себя силы выйти из комнаты Томми, и так и села на постель к нему. Плакала беззвучно, а он ошарашенно смотрел на ее подрагивающие плечи. Сел тогда рядом с ней, хлопая испуганными глазами, и затормошил ее: - Ма, ты чего? Ты почему плачешь? И, конечно, она ответила так, чтобы не спугнуть, не оттолкнуть его своими упреками: - Плачу от радости. Что ты в Рождество будешь с нами. Именно тогда, в ту самую минуту, в тот самый день Томми словно очнулся ото сна. Увидел себя, разбитого и отвратительно ослабшего, увидел маму и сестру, которые от тревоги за него постарели на несколько лет. Увидел снег за окном, наполовину уже растаявший - метель была в его южном городе. Увидел свой телефон, забитый непрочитанными сообщениями и сигналами о звонках. Именно в ту минуту он разозлился. Сильно, крепко, с ядом, забравшимся в самое сердце. Разозлился на себя, что раскис как влюбленная девчонка, не получившая желаемого, на оборотня, который все-таки влюбил, а потом исчез, словно и не бывало, на тело свое, что отравившись от больной души, никак не могло восстановиться. Теперь вся семья его, Томми, походила на призраков, как и сам Томми. Они замерзали в этом старом уютном доме - замерзали по его, Томми, вине. В его сердце поселился холод и неприязнь ко всему, и он поражает своим недугом всех своих родных. В глазах матери тревога и страх, в глазах сестры жалость и боязнь потери. Они уже теряли своего сына и брата и теперь смотрели на него, такого чужого и отрешенного, и думали, должно быть, что потеряли его навсегда. Томми тогда очнулся словно от кошмара. Решил, что ведет себя как слабак. Решил, что не имеет права так мучить дорогих ему людей. Решил, что будет злиться на Адама, чем страшно тосковать по нему. Это проще в тысячи раз. Они вкусно завтракали. Смеялись, вспоминали прошедшее Рождество и забавные подарки, которые подарили друг другу. Томми тогда еще болел, поэтому отпраздновали лишь втроем, зато смотрели забавные передачи и упражнялись в остроумии над голливудскими светилами. А потом они с мамой уединились и говорили о его, Томми прошлом. Теперь не имело смысла скрывать предпочтения Томми, и он терпеливо ответил на все вопросы Дии о своих возлюбленных. Мама краснела, бледнела, натянуто улыбалась, но ни разу ни словом, ни взглядом не обидела сына. А потом долго расспрашивала о Доминике... Вот и сегодня неожиданно за завтраком она заговорила о нем: - Томми, дорогой, может, тебе выйти куда-нибудь с Домиником? Вы часто встречались, я помню, почему сейчас не попробовать все заново? Мне кажется этот молодой человек симпатичным и очень достойным. Томми недовольно поджал губы, однако сестра вдруг пришла ему на помощь: - Мам, о чем ты? По мне так этому Доминику по барабану на Томми. Где он был, когда Томми исчез? Не поинтересовался, что с ним, ни разу! Мама удивленно вытаращилась на дочь, а та картинно вскинула глаза к потолку: - Господи, это ты ходила и ничего не замечала вокруг себя. Я давно уже все поняла про этого скрытного засранца. И про его шашни с "друзьями по работе". Так где был твой Доминик, пока ты был в беде? Томми улыбнулся страстности сестры. Мягко посмотрел на обиженно нахмурившуюся Дию и ответил: - Ну, последний раз когда он мне звонил, то рассказал, что в те недели улетал развеяться на острова. Вообще, он сообщил, что пытается меня забыть, потому как я не люблю и не ценю его. Оказывается, у него уже есть другой парень. Лиза неприлично ругнулась и встала из-за стола. Томми лишь успел расслышать "безмозглая сучка" и хохотнул от души. Однако потом заметил совершенно расстроенную маму. Подался к ней и накрыл рукой ее руку: - Я и без Доминика вполне могу устроить себе роскошные выходные. Сейчас прогуляюсь, к примеру. Потом, может, к Крису заеду. И он в самом деле выполнил обещанное. Едва покончили с чаепитием, накинул на себя курточку, одел забавную большую шапку, замотался шарфом и в последний момент захватил телефон. Через минуту уже хрустел свежевыпавшим снегом и полной грудью вдыхал сладкий прохладный воздух. Черт, как же хорошо-то! Заглядывать к Крису он не стал - друг не отличался особенной тактичностью и мог опять пристать с расспросами, кого с таким упорством ждал в лесном доме Томми. С тех пор как Крис вернул его домой, они об этом толком и не говорили. Томми на все вопросы упорно молчал и лишь блестел страдающими глазами. Он не мог говорить об Адаме - это было физически больно, а в последнее время он вообще в целях самосохранения отторгал любое воспоминание об оборотне, будь то хорошее воспоминание или плохое. Теперь было ясно, что случилось то, о чем когда-то с предвкушением рассказывал ему волк - Адам сломался в тот самый день, когда в прямом смысле этого слова вкусил плоть двоих человек. Он сдался в тот самый час, когда снова остался один в своем лесном доме, и потом, когда шел за Томми, но при этом ни секунды не сомневаясь, что Томми не останется с ним. Именно его Томми видел тогда в лесу - теперь у него не оставалось никакого в этом сомнения. Серый волк с поджатой лапой, с синими глазами и рыжим пятном на хвосте. Странно, почему серый? Наверное, потому что зима... Думать обо всем этом блондину было невыносимо, и он заставил себя не думать. Долгий месяц после тяжелой болезни он вытаскивал себя из воспоминаний и мучительных сожалений, из тоски по черноволосому, и однажды научился блокировать любую мысль о нем. И стало легче. Значительно. И пусть хандра все же иногда нападала, но он лечил ее круглосуточным просмотром любимых фильмов. И задышалось. И стало можно как-то жить и радоваться каждому утру. А Адам... Адам перестал ему сниться. Адам перестал звать его. Адам стал казаться сном из прошлой жизни, сном того Томми, которого больше нет. Он долго гулял по знакомым улицам небольшого города. Всегда любил зиму за калейдоскоп стихий - яркого солнца, ветра, снега, дождя. Столько оттенков, и невольное влияние на настроение. Сегодня было удивительно приятно на улице. Или он так редко выходил, что все с непривычки радовало? Радовало хорошее самочувствие, радовали спешащие мимо розовощекие прохожие, радовал чистый опьяняющий воздух и деревья, мокрые, причудливые. Он даже не заметил, что прогулял до мягких сумерек, и лишь когда на телефон пришло сообщение от сестры "Ты еще в городе или можно уже в полицию запрос подавать?", то рассмеялся и повернул к дому. День заканчивался так же замечательно как и начался. Они поужинали, выпили немного пива, а потом Лиза ушла на свидание, и Томми с Дией остались одни. Некоторое время смотрели какую-то пародийную передачу, особо впрочем не слишком талантливую. А потом мама вдруг тихо спросила: - Ты все еще скучаешь по нему? По тому, кто... живет там, в том далеком городе? Посмотрела на побледневшего сына, но не остановилась: - Прости, что я "втыкаю иглы" в твои едва зажившие раны, но... Томми, невозможно смотреть, как ты мучаешься. Ты так любишь его? Тогда почему не попытаешься связаться с ним? Почему держишь все в себе, топчешь, прячешь? Прости, я сегодня сказала глупость, упомянув Доминика. Невозможно забыть человека, которого любишь по-настоящему, заменив его другим. А ты любишь, я вижу. Так свяжись с ним! Так нельзя дальше, это пытка какая-то! Томми молчал некоторое время, пытаясь понять, что чувствует, что думает, услышав ее слова. Смотрел долго в темное окно, за которым ровном счетом ничего не было видно - словно кто стер окружающий мир за стенами их большого дома, словно есть только эта комната, залитая желтоватым неровным светом. Ответил медленно, с трудом выдавливая из себя слова: - Потому что поздно, мама. Я сам все сделал своими руками, и вряд когда смогу поговорить с ним снова. Умолк под грустным взглядом матери. Ну да, что еще тут скажешь? Что из ревности и себялюбия совершил непоправимую ошибку? А теперь из слабости хочет об этой ошибке забыть? Вообще все забыть. Скривился, ощущая презрение к самому себе - да, он выжил, выздоровел только благодаря тому, что изгнал оборотня из своей памяти. И теперь рядом с ним уже нет воспоминаний о тепле синих глаз и их безоглядного внимания, а есть лишь непонятное темное пятно за спиной и проснувшаяся любовь в затворничеству. Его новая жизнь. К которой как-то надо привыкать. Хотя бы ради близких. Он улыбнулся и подмигнул Дии: - Ничего, прорвемся. Что я хуже Лизы? Я тоже заведу себе парня! Сексуального жеребца какого-нибудь. Переглянулись и искренне рассмеялись, чокнулись пивными бокалами. А ночью, впервые за столько дней, в сон Томми снова заглянул Адам... Они сидели у камина - в том самом доме, в лесу - и за окнами было темно, а в их огромной гостиной свет разливался мягкими волнами, и лишь углы оставались скрытыми темнотой. Томми сидел, выпрямив спину и завороженно глядя на танцующие языки пламени, а Адам лежал на спине, устроив голову у него на ногах. Было тепло и даже немного жарко, но очень хорошо и уютно, и Томми лениво перебирал пальцами черные шелковистые пряди волос любовника. Адам дремал у него на коленях и Томми нет-нет да и склонялся к сонному красивому лицу за поцелуем. Касался губами пухлых губ черноволосого, рассматривал длинные изогнутые ресницы, от пушистой щеточки которых на щеки падала тень. Зарывался пальцами в густую гриву волос сильнее и замирал так, согнувшись в три погибели, слушая тихое дыхание Адама. Любимый. Спит доверчиво в его руках. Сонно улыбается на прикосновения, смешно морщит нос, когда прядки его, Томми, волос щекочут кожу. Любимый, теплый, тихий. Хочется сидеть с ним вот так вот до самого утра, чтобы потом разбудить его первым. Раньше солнца. Разбудить его поцелуем и увидеть в синих глазах собственное отражение. Спросить о снах. Увидеть улыбку. Получить жаркие и уже совсем не сонные поцелуй. Угодить в крепкие объятия... Томми гладил черные волосы и мечтал о таком их утре. Нет, он уже видел это утро и грелся в его лучах. А потом вдруг его пальцы, перебирающие темные волосы, наткнулись на теплые пушистые уши... Томми не испугался, нет. Наоборот, с удовольствием коснулся серебристо-темной шерстки и улыбнулся, когда Адам забавно дернул ухом, реагируя на его касание. А через минуту глаза черноволосого распахнулись. Ярко синие, дикие, безэмоциональные - Томми даже немного отстранился, смущаясь незнакомых этих глаз. Адам смотрел на него долго, странно, точно изучая и не узнавая. А потом вдруг прямо на его глазах оборотился в серо-серебристого волка. Пальцы Томми теперь утонули в густом жестком мехе, но он снова не испугался, а прижал крепче к себе теплого зверя. Волк был тяжелым и почему-то упирался, а Томми вдруг поймал себя на том, что говорит ему: - Прости меня. Прости. Что забыл, что бросил. Поговори со мной! Скажи что-нибудь. Адам! Почему ты не хочешь поговорить со мной? Волк вырывался, но не кусал, не рвал когтями. Дернулся из плена рук человека, отскочил в сторону и нервно застучал пушистым серым хвостом по бокам. Дикие глаза его метнулись от входной двери к окну и обратно, и он вдруг взвился с места в мощнейшем прыжке. Разбил окно, выпрыгивая на улицу и впуская в комнату колючий зимний воздух. Томми с отчаянием смотрел ему вслед, когда вдруг почувствовал, что руки его все еще удерживают что-то теплое и живое. Опустил глаза и... счастливо заулыбался - на его коленях все так же лежал его Адам. Блестящие синие глаза были родными и выжидающими. Адам протянул руку и коснулся щеки Томми, улыбнулся красивыми губами: - Говори. Я тебя слушаю. Было четыре часа утра, когда Томми забрался с ногами на кровать и поставил перед собой полную чашку с чаем. Сидел и грел озябшие руки - оказывается, ночью неожиданная в их широтах метель распахнула его окно, сорвав задвижку к чертовой матери. Он проснулся, все еще досматривая свое болезненно прекрасное видение с вопросом Адама, звучащим в ушах, и первым делом высунулся в окно по пояс - как был, в тоненькой футболке, весь взмокший ото сна. Отчаянно шарил глазами по улице, сам не зная, что хотел там увидеть. Даже всмотрелся в снег под окном своей спальни. Не удивился, если бы увидел там волчьи следы - настолько сон его был ярким, настолько живым, вплоть до запахов и звуков. И теперь сидел и дрожал, не в силах справиться с эмоциями. Пальцы его все еще помнили прикосновение к темным волосам, а губы горели от поцелуев. Как же сильно он хотел увидеть оборотня! Как страшно хотел к нему прикоснуться. Рыскал глазами по комнате, чувствуя, что сходит с ума. Не забыл его, и, наверное, теперь не забудет никогда. Но как же жить тогда? Как жить, черт? Когда так и не сказал... И снова это темное пятно в углу. Он вправду сходит с ума и это уже не изменить? Черт, но он не хочет этого! Он хочет вернуть эти два месяца назад! Он хочет все сделать по-другому и, может, не сойти с ума. Паника накрыла с головой. Вскочил с постели, заметался на подгибающихся ногах по спальне. И едва не упал, в какой-то момент споткнувшись о гитару. Удивленно уставился на нее, словно не понимая, откуда она здесь взялась. Она так и валялась нетронутая, с того дня как его привез Крис. Пыльная, молчаливая, забытая. Сколько всего, оказывается, сумел забыть он, Томми! Как преуспел в этом искусстве. Как спрятался от желаний, от чувств, убеждая самого себя, что так легче. Медленно опустился на пол. Потянул язычок молнии и откинул верх чехла, чувствуя, как сердце вдруг кувырнулось в груди от вида любимого инструмента. Коснулся тонкими пальцами струн, вытащил гитару целиком. Некоторое время сидел, просто держа ее в руках и борясь с подступающими слезами. И вдруг ощутил холод. Поднял глаза и буквально в паре шагов от себя на секунду увидел... папу. Тот появился из того темного пятна, такой, каким он был, когда Томми еще только ходил в школу. Довольный, с блестящими глазами, подтянутый и молодой. Протянул руку к сыну и кивнул, указывая на гитару. А Томми от потрясения и страха вскрикнул. Вскочил, попятился, ошарашенно хлопая глазами, а потом вдруг вспомнил. Зашептал под нос, запинаясь на каждом слоге: - Так это правда! Адам сказал, что ты ходишь со мной! Ты... Ты здесь для того, чтобы я снова начал... Ты больше не против? А призрак уже исчезал, мягко улыбаясь и кивая. Растаял без следа точно маленькое облако, пока Томми счастливо улыбался ему в ответ и все крепче прижимал инструмент к груди. Спасибо, папа. Спасибо, что пришел сказать. И он вдруг ощутил как исчезает привычная стужа сердца, как громче, сильнее бьется оно, прощенное, как перестают мерзнуть и дрожать пальцы. Словно камень сняли, висевший тяжелой удавкой на шее. Словно укутали теплым пледом и подарили давно желаемую игрушку. Долго возился, усаживаясь и не замечая капающих слез с подбородка, спешно настраивал свою любимицу. Улыбался, не в силах успокоиться, нервно зачесывал челку. А в голове уже играли тысячи песен - забытых, изгнанных из сердца, замолчавших на долгое время по велению его воли. Но он сыграет их одному человеку, сыграет их ему первому! Сыграет тому, кого забыл и предал, как и собственную музыку. Сыграет их Адаму. В их доме. Только вот надо взять больше теплых вещей, чтобы не заболеть, пока будет ждать.