Pandora's syndrome-2.

POV Пандора

Легенда о сотворении мира

Небо и Земля Давным-давно, когда еще не было ни дня, ни ночи, ни солнца, ни луны, ни зеленых полей, ни золотого песка, Ранги, Небо-отец, лежал в объятиях Папы, Земли-матери. Много столетий они лежали, крепко обняв друг друга, и их дети, как слепые, ощупью пробирались между ними. В мире, где жили дети Ранги и Папы, было темно, и дети мечтали вырваться из мрака. Им хотелось, чтобы ветры резвились над вершинами холмов и лучи света согревали их бледные тела. Теснота, на которую они были обречены, стала в конце концов невыносимой. Тогда сыновья Неба и Земли прокрались ползком по узким подземным коридорам и пещерам своего мира и собрались вместе. Они расселись под несколькими деревьями, которые ухитрились подняться над землей, причудливо изогнув ветви. — Что нам делать? — спрашивали друг друга дети богов. — Убить отца и мать, чтобы открыть путь свету? Или силой разлучить их? Нужно же что-нибудь сделать, ведь мы уже не маленькие. Мы не можем постоянно цепляться за мать! — Давайте убьем их, — сказал Ту-матауенга. Тане встал и выпрямился, насколько позволяло нависшее небо. — Нет, — воскликнул он. — Мы не можем их убить! Это наши отец и мать. Давайте силой разлучим их. Давайте отодвинем Небо далеко-далеко и будем жить около сердца нашей матери. Так сказал Тане, потому что он был богом деревьев, а деревья питаются соками земли. Братья одобрительно зашептались — все, кроме Тафири-матеа, отца ветров. Его голос сорвался в пронзительный свист, когда он взглянул в лицо братьям и с яростью воскликнул: — Дурацкая затея! Сейчас мы живем в безопасности и ничего не боимся! Тане сам сказал: "Это наши отец и мать". Берегись, Тане, ты задумал постыдное дело! Его слова потонули в криках других богов, теснившихся под деревьями. — Нам нужен свет! — негодовали они. — Нам тесно, у нас затекли руки и ноги! Нам нужно место, чтобы двигаться. Боги столпились вокруг Тафири, а Ронго-ма-Тане, отец полей и огородов, уперся плечами в Небо и пытался выпрямиться во весь рост. Братья слышали в темноте его быстрое дыхание. Но тело Ранги оставалось неподвижным, и густой мрак по-прежнему окутывал их всех. На помощь Ронго пришел Тангароа, отец морей, рыб и пресмыкающихся. К нему присоединился Хаумиа-тикитики, отец диких ягод и корней папоротника, а потом и Ту-матауенга, отец мужчин и женщин. Но все их усилия были тщетны. Тогда боги догадались, что канаты, которыми родители были крепко-накрепко привязаны друг к другу, — это руки Ранги. Ту-матауенга отсек руки отца, и из крови, хлынувшей на тело Папы, образовалась красная охра, которую до сих пор находят в земле. Последним поднялся могущественный Тане-махута, отец лесов, птиц, насекомых и всех живых существ, которые любят свет и свободу. Тане долго стоял молча и неподвижно, затаив дыхание, чтобы собраться с силами. Потом он уперся ногами в Землю, а руки прижал к Небу. Выпрямляя спину, Тане изо всех сил отталкивал ногами Землю. Раздался глухой стон. Он пронзил сердца богов, упавших ничком, потому что исходил из тела Земли-матери, которая задрожала, почувствовав, что Ранги выпустил ее из объятий. Папа стонала все громче и громче, ее стоны слились в оглушительный крик. А Ранги уносился все дальше и дальше от Папы, и злые ветры с воем закружились по просторам, которые открылись между Небом и Землей. Тане и его братья разглядывали плавные изгибы тела матери. Они впервые увидели ее во всей красе, потому что свет только что забрезжил над Землей. Серебристая пелена тумана закрывала обнаженные плечи Папы, а из глаз опечаленного Ранги одна за другой падали слезы. Боги радовались свежему воздуху и приводили в порядок свои новые владения. Хотя Тане разлучил родителей, он любил их обоих, и ему хотелось сделать для матери такой красивый наряд, о котором она не могла и мечтать в их прежнем темном мире. Он принес деревья — своих детей — и посадил их в землю. Но так как новый мир еще только начинал строиться и сам Тане, как ребенок, еще только постигал простейшие истины, он ошибся и посадил деревья кронами в землю, и их толстые белые корни, недвижимые на ветру, торчали наружу. Тане прислонился к стволу дерева и хмуро оглядел странный лес. Он понял, что птицы и насекомые, его веселые дети, не могут жить в таком лесу. Тогда Тане вырвал огромное дерево каури и снова посадил его, но на этот раз старательно засыпал корни землей. Теперь он мог с гордостью любоваться нарядной зеленой кроной над гладким прямым стволом. Шелест листьев ласкал его слух. Земля стала такой красивой в зеленом одеянии! Коричневые мужчины и женщины покинули свои убежища и радостно играли на траве в саду Тане. Они прекрасно ладили с Ронго-ма-Тане и Хаумиатикитики. А Тане-махута часто поднимал глаза вверх и смотрел на Ранги: опечаленный, некрасивый, ежась от холода, он плавал в необъятном пространстве высоко над Землей. Тане видел, что отец горюет, и не мог сдержать слез. Однажды он положил красное солнце на спину Ранги, а на грудь отца приколол серебряную луну. Десять небес обошел Тане, пока нашел, наконец, великолепный плащ огненно-красного цвета и унес его с собой. Тане так устал от этого путешествия, что семь дней отдыхал, а потом растянул красный плащ по небу с севера на юг и с востока на запад, и Ранги засиял. Но Тане остался недоволен своей работой. Его отец заслуживал лучшего одеяния. Тане сорвал плащ, только маленький лоскут остался на краю неба, — вы можете увидеть его в час заката. Днем Ранги выглядел великолепно, и Папа с гордостью смотрела на мужа. Но ночью его смутные очертания тонули во мраке, пока Марама, Луна, не начинала светиться у него на груди. — Дорогой отец! — воскликнул однажды Тане. — Долгими темными ночами все вокруг изнывают от тоски, пока Марама не засияет у тебя на груди. Я отправляюсь в путь, отец, я готов дойти до конца света, лишь бы найти для тебя какие-нибудь украшения. В ответ на его слова где-то высоко в тишине небес раздался вздох. Тане вспомнил, что на самом краю мира, у подножия Великой горы он видел, как играют Блестки. Он быстро дошел до конца своего мира и ступил в неведомое. Здесь он уже не мог разглядеть улыбающегося лица земли и двигался в темноте, пока не приблизился к Маунгануи, к Великой горе, где жили Блестки, дети его брата Уру. Тане поздоровался с братом, а потом они оба сидели и любовались Блестками, которые играли на песке, далеко внизу у подножия горы. Тане рассказал Уру, как он разлучил Ранги и Папу, и попросил брата дать ему немного Блесток, чтобы украсить небесный свод. Уру встал и окликнул Блесток, окликнул громовым голосом, будто груда камней покатилась с горы. Блестки услышали. Они прервали игру и понеслись наперегонки вверх по склону. Когда они были уже недалеко, Тане увидел, что Блестки похожи на глаза: они горят и сверкают, освещая всю гору, и перекатываются как шарики. Уру поставил перед Тане корзину, братья погрузили руки в лучистый ручей и стали ее наполнять. Потом Тане взял корзину и заторопился к отцу. Блестки излучали такой яркий свет, что Ранги издалека увидел сына. Не теряя времени, Тане принялся за работу. Он укрепил четыре священных огонька в четырех углах неба, пять ярких огоньков расположил в виде креста на груди отца, а крошечных детей света (Маори называют звезды фанау-марама, что значит "дети света") приколол к отцовскому плащу. Корзина Тане до сих пор висит на небе и изливает мягкий свет, мы видим полосу этого света и называем ее Млечный Путь. Этот мягкий свет охраняет Блесток и детей света. Когда солнце удаляется на покой и на небе появляются яркие звезды, Тане ложится на спину и смотрит, как отец потряхивает плащом, осыпая небосвод Блестками и огоньками, которые прославляют своим сиянием красоту Ранги. — Haere Mai! — Kia Ora!* — встав на носочки, чтобы дотянуться, трусь носом о нос высокого мужчины в обычном приветствии коренных жителей Новой Зеландии. — Всё-таки решилась, Пандора? — Анару, мой новый знакомый и по совместительству гид и помощник, гортанно тянет моё имя на букве "р", дружелюбно приглашая в своё жилище — небольшой дом с террасой, сделанный из крупных брусьев, добротно и на совесть. Внутри всё просто и даже аскетично, большинство мебели сделано вручную, равно как и кухонная утварь, умело вырезанная из дерева — плотничество испокон веков является основным занятием племени маори, наравне с ткачеством и земледелием. Древний народ, великий и воинственный, сейчас заметно поредел и вполне мирно уживается с оккупировавшими их территорию европейцами, переселившись в резервации, подальше от шумных городов. Мой же новый друг — типичный представитель Полинезии: высокий, мощный, с красновато-коричневой кожей, иссиня-чёрными волосами, затянутыми в тугой пучок, большими тёмными глазами и широким носом, очерченным крупными ноздрями. Грозный с виду, в душе этот 28-летний парень — сущий ангел, зарабатывающий на жизнь резьбой по дереву и татуировками. — Нет, Анару, я не трусиха, ты же знаешь, — сняв обувь на пороге (знак вежливости, как и в Японии), целенаправленно иду прямо в комнату, заприметив в углу кресло и низкий стол, на котором расположились разного рода инструменты. — Кому как не мне это знать — хмыкает, закрывая за нами дверь. Кажется, моя затянувшаяся депрессия завернула не в то русло. Вдоволь наплакавшись и настрадавшись, по прошествии месяца моё внутренне Я испугалось, что я снова впаду в безэмоциональный транс и подтолкнуло меня к решительным действиям, желая снова почувствовать вкус жизни. Первый тату-мастер как первый мужчина — ты никогда его не забудешь. Да и сам процесс нанесения рисунка сродни дефлорации: сначала больно и не приятно, зато потом подсаживаешься и ловишь кайф. И если нормальные люди привозят из путешествий фото и магнитики на холодильник, то я — татуировки и воспоминания. Поэтому вместе со мной теперь кочуют птица-феникс, расположившийся на бедре от линии бикини до самого колена, прямиком из Тибета; и знак Ом, в память о мистической и загадочной Индии, украшающий шею прямо на шейном позвонке, под волосами. Без лишних прелюдий стянув с тела намокшую от пота футболку и бюстье, усаживаюсь на кресло, прижавшись грудью к прохладной коже последнего, от чего соски затвердели, а кожа покрылась мурашками. Обхватив ногами и руками спинку, поворачиваю голову вбок, уперевшись взглядом в эскизы тату, висящие на стене. — Ты же помнишь что я всё делаю по-старинке и без анастезии? — Хватит кошмарить уже. Посмотри на меня — я похожа на человека, который боится боли? — и правда, ни одной части моего несчастного тела не удалось избежать украшения каким-то особым знаком, несущим для меня определенный смысл. И чтобы там ни говорили злопыхатели — это выглядит красиво и естественно, современное искусство в одном из его проявлений. Анару не зря предупреждает. В древней Полинезии к татуировке относились не просто как способу украшения тела, а как к священному ритуалу, уходящему корнями далеко в древние традиции и обряды племени Маори. Тату представляла собой не просто украшение, она воплощала в себе набор ключевых сведений о человеке, его главных личностных качеств. Через неё можно было узнать род человека, его племя, положение в обществе и самые отважные поступки в жизни. На островах Океании нанесение татуировки на тело было священным ритуалом, право украшать тела своих одноплеменников имели только жрецы, очень уважаемые в племени люди. Дед моего провожатого был жрецом, поэтому, по сути, даже эта традиция соблюдена. К тому же, процесс довольно болезненный, так как вместо так полюбившихся нам тату-машинок и обезболивающих кремов, полинезийцы используют специальные инструменты, отдалённо похожие на долото и мини-молоточек, а рисунок наносится посредством мелких надрезов и вбивания краски прямо под кожу. Боль, кровь, хардкор — всё как я люблю. Мужские и женские татуировки в корне различаются, и если мужские рисунки наносятся обычно на лицо, подбородок и шею, чтобы показать силу и мужество самца, то женские обычно украшают грудную клетку, спину и руки. Я же остановила свой выбор на черепахе — символе мудрости, ласты которой представляют собой закрученные спирали — Pikuroa, символ единства и бесконечности. Pikuroa обозначает беспрерывно возникающие перед человеком жизненные пути. Она символизирует тесную взаимосвязь между двумя людьми, духовное единение их в вечности. Какими бы путями не пошли два человека, они всегда останутся связанными крепкими узами и будут возвращаться друг к другу. Думаю не нужно объяснять, мысли о ком подтолкнули меня на эту идею. Плевать, если наши пути разошлись окончательно — голубоглазый демон навечно останется в моей памяти. Зашелестели медицинские перчатки и кожи коснулось лезвие, сделавшее первый надрез. По идее, должно быть неприятно, но в последнее время я пересмотрела своё отношение к боли и воспринимала её с благодарностью и спокойствием, радуясь что моё ледяное сердце и нутро снова могут чувствовать. — Ты вроде собиралась прыгать со Sky Tower? — мужчина отвлекает меня разговорами, в то время как руки умело и ловко наносят фрагмент за фрагментом немаленького рисунка между лопатками. — Ага. Я и прыгнула, — киваю, всецело поглощённая процессом. — Я говорил уже, что ты сумасшедшая? — улыбается, обнажая крепкие ровные зубы, с чуть желтоватым оттенком, которыми при желании легко можно разорвать глотку какому-нибудь животному. — Не раз, — морщусь сквозь улыбку, когда игла входит под эпидермис, принося небольшой дискомфорт. — Расскажешь?       Резкие порыва ветра хлещут по лицу круче любой пощечины, треплют волосы и одежду, пытаясь сбросить с 328-метровой высоты, с которой я и так собираюсь прыгать. Вышка Sky tower — самое высокое здание в Южном полушарии и если бы не страховочный пояс, закрепленный на талии — хладное тельце уже давно было бы размазано равномерным слоем по парковке у телевизионной башни Окленда. От высоты и прекрасного пейзажа, расстилающегося на много км вокруг захватывает дух и я улыбаюсь как дура, щурясь от яркого солнца. Отстрадавши своё, я добралась до экстрима и пошла в разнос — спуски на байдарках, скалолазание, заезды на любительских мото-кроссах, дайвинг в Тихом океана в клетке, в окружении зубастых и не очень дружелюбно настроенных акул. В венах течёт концентрированный адреналин, но мне этого мало и вот я здесь, практически на вершине мира, в ожидании своей очереди прыжка. Последнее приключение, прежде, чем тощую задницу загрузят в самолёт и увезут в очередной пункт назначения — Намибию. Прыжки с высотки — обычное дело, только вот вместо свободного парения туристам предлагают прыжок с контролируемой скоростью — несколько секунд, после которых тебя плавно пускают на металлическую платформу на высоте ста метров. Сомнительное удовольствие, скажу я вам. Поэтому, заранее договорившись с инструктором и распихав по его карманам несколько сотен баксов, я, как элита, удостоилась чести испробовать на собственной шкуре банджи-джампинг — настоящее свободное падение на эластичном тросе. — Готова? — красивый белокурый парень, с виду типичный сёрфингист, громко вопрошает, в попытке перекричать шум ветра. Киваю, показывая большие пальцы. Он внимательно проверяет еще раз каждое крепление, дёргает канат, ощупывает спецодежду на предмет полного соответствия инструктажу. — Прыгай на счёт три! — подводит меня к самому краю высотки. — Раз! Два! — СВОБОДАААА-ААА-АААА! — развернувшись спиной и разведя руки в стороны, делаю шаг назад, проваливаясь в пропасть. Панический страх подкатывает в горлу, застревая в нём, мой крик разносится на всю округу, заглушая ветер. Он свистит, закладывает уши и следуя законам гравитации я со скоростью 90 км/час мчу в направлении Земли, визжа от восторга и адреналина, который бурлит в крови, как лава. Одиннадцать секунд полёта кажутся вечностью, машу руками как птица, летя головой вниз и наблюдая как очертания домов внизу становятся всё чётче и крупнее. А я всё падаю и падаю в пропасть. Может чувак что-то намудрил и трос слишком длинный? Аааааа, я не хочу умирать! Дома приближаются со страшной скоростью и снова заорав и зажмурившись, на этот раз от страха, выставляю руки над головой, будто это поможет мне не превратиться в лепешку с гордым именем Пандора Дав. Толчок воздуха, резкий рывок и эластичный канат резко отбрасывает меня вверх, сжимая страховочный трос вокруг талии так, что внутренности вот-вот полезут через рот. Жадно хватаю воздух, как выброшенная на берег рыба, подпрыгивая в воздухе как попрыгунчик. Уф, вроде не описалась. Если белобрысый вернёт меня наверх целую — клянусь, я ему еще раз доплачу. — И я еще пугал тебя татуировками, — краснокожий друг хохочет во всё горло, даже прервав процесс нанесения на несколько минут.

***

Если вы никогда не были в Новой Зеландии, вы не знаете, что такое первозданная красота природы. В перерывах между экстремальными развлекухами я, вооружившись гидом, арендованным авто и скетчбуками, исколесила оба острова, побывав везде, где только можно было побывать. Шарообразные валуны Маераки — гряда небольших сферических валунов на побережье у Оамару, над созданием которых сама природа трудилась 60 миллионов лет назад; Безлюдный Слоуп-Пойнт — обдуваемый антарктическими ветрами юг Новой Зеландии, самая южная точка Южного острова, постоянно продуваемая сильнейшими холодными ветрами. Изо дня в день они дуют со стороны Антарктиды, а потому немногочисленные хвойные деревья, которым удается выжить в этом климате, скручены и погнуты в одном направлении, к северу, без единого шанса когда-либо выпрямиться. Мыс Рейна — «хвост рыбы», с которого видно, как Тихий океан встречается с Тасмановым море. Кристально прозрачная голубизна и тёмно-синие воды моря сталкиваются, образуя пенящиеся волны. Это было так похоже на те картины для Аарона с двумя океанами, что я осталась здесь на несколько дней, не в силах расстаться с красотой, удивляясь как Судьба всё же любит преподносить неожиданные сюрпризы. Самой первой на планете встречала восход солнца на Уаиотахи-Бич и купалась на «горячем пляже» Хот-Уотер-Бич, где горячие источники бьют прямо у кромки моря, не забыв побывать острове Стефенс, зажатом двумя островами страны, в проливе Кука покоряя бурные воды подземной реки Вайтомо-Глоувом в одноименной пещере. Всё это в сочетании с чистейшим воздухом и тёплой погодой весенних месяцев вызвало такой шквал эмоций, что я работала день и ночь как заведённая, забыв про сон и отдых, лишь временами совершая набеги на художественные магазины, дабы разжиться красками, холстами и прочей необходимой мелочью. Анару неизменно сопровождал меня в поездках, рассказывая о каждой достопримечательности необыкновенные истории и мифы, ибо лучше него, коренного жителя, в жилах которого течёт кровь древнего племени, а тело и лицо украшено татуировками, этого никто не смог бы сделать. Вдохновленная такой заботой и добротой, я написала целую серию картин с изображением населения его резервации и его лично, отправив часть работ де Леруфу, а часть — в собственную галерею, на память, строго-настрого запретив Чарли продавать картину, на которой изображён новый друг. Проблема с изображением мужчин на полотнах давно исчезла, депрессия постепенно сошла на нет и жизнь снова заиграла красками, хотя мысли о Джареде не давали покоя. Твёрдо решив для себя, что поговорю с ним по возвращению из Намибии и дав еще один шанс нам обоим, я, окрылённая, прощаюсь с Анару в аэропорту Окленда. Мы знаем, что вряд ли встретимся снова, но расстаемся легко и по-доброму, навсегда оставив в сердце эти чудные три месяца, проведённые вместе. — Береги себя, бледнолицая, — мужчина прижимает меня к своей широченной мускулистой груди и я тону в этих объятьях. — И ты себя, краснокожий вождь Маори, — сердечно распрощавшись и закинув на плечо рюкзак я иду на посадку, купив в первом попавшемся киоске свежую прессу и бутылку воды, ибо путь до Африки долгий и с пересадками. Удобнее расположившись в кресле, пристёгиваюсь, всецело поглощённая мыслями о младшем Лето. Четыре месяца, Джей. Всего четыре месяца и я снова тебя увижу. Конечно, построю из себя недотрогу, покричу, побью, но прощу. Я уже простила. Мы оба виноваты и каждый имеет право на второй шанс. Оказавшись в воздухе, разворачиваю журнал на первой попавшейся странице, шелестя глянцевой бумагой. Читаю заголовок: "Джаред Лето и Анастасия Блэк: роман или пиар?", а внизу под коротким текстом, в котором повествуется о том, что фронтмен ''30 Seconds to Mars'' недавно был замечен в обществе белокурой красавицы-модели, красуются фотки, на которых вполне довольный жизнью и счастливый Джа идёт бок о бок с той самой стервой, которая пыталась испортить мне благотворительный вечер. Вот они выходят из ресторана, улыбаются друг другу; вот Лето придерживает её за плечи, пряча от папарацци; вот он сажает её в свою машину, увозя в неизвестном направлении. — Сукин ты сын... — вырывается невольно. Ни слёз, ни шока, ни истерики. Просто такое чувство, что меня окатили ушатом холодной воды. Зябко, холодно и почему-то противно. Браво, любимый, второй нож в моё и так разбитое сердечко.