Счастье.
19 марта 2015 г., 15:30
Белый туман густой поволокой застилает разум, не дает застрявшим словам сложится в мысли, путает сознание. Я слышу писк приборов жизнеобеспечения, чувствую запах медикаментов и легкий аромат цветов. Пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается, а боль иголками вонзается в левое бедро и шею. Лишь с третьей попытки удается разлепить тяжелые веки и в глаза тут же ударяет яркий свет искусственных ламп, заставляя зажмуриться сильнее прежнего. Горло сушит невыносимой жаждой. Шевелю губами, но голоса нет, лишь тихие хрипы-стоны вырываются из ноющей, будто сжатой чем-то, груди.
— Мисс Дав, вы слышите меня? Моргните один раз, если да, — моргаю и даже немного киваю головой для большей убедительности, постепенно осознавая, где нахожусь.
— Вы в больнице, — молодой мужчина, азиатской внешности, подтверждает опасения. — Я доктор Анару Акияма, ваш лечащий врач.
— Джаред...
— Не волнуйтесь, он в порядке. Просидел у кровати сутки, и я буквально полчаса назад выгнал его и Ваших друзей отдохнуть, поспать. Вы многих напугали, дорогая.
Сутки? Я сутки была без сознания?
Последнее, что всплывает в памяти — грузовик, скрежет тормозов и... всё. Дальше лишь короткие отрывки: невесть откуда взявшееся лицо Лето, перекошенное от страха, обрывки его крика, мигающие огни скорой, длинные белые коридоры.
— Воды. Пить. Можно? — слова настойчиво не желают складываться в предложения, но мужчина понимает и, придерживая за голову, помогает напиться. После прочистки горла, дышать и говорить становится легче, слезящиеся глаза привыкают к яркому освещению и я могу бегло осмотреть собственное тело.
— Сотрясение мозга, перелом ключицы и открытый перелом ноги. Это не считая многочисленных ссадин и гематом. Вы родились в рубашке. Вылететь на скорости 200 км/ч с дороги и остаться в живых — это поистине чудо.
— Просто у меня есть ангел-хранитель, — пытаюсь улыбнуться, но сухие губы трескаются и рот заполняется металлическим привкусом крови из свежей ранки.
— А теперь поговорим о серьёзном. Как давно у вас кровотечения, головные боли и обмороки? — мистер Акияма, поправив очки, ближе подвигает свой стул к койке, внимательно всматриваясь в лицо.
— Что... откуда... — непонимающе хмурюсь.
— Как давно, мисс Пандора?
— Год-полтора.
— Употреблять наркотики вы стали тогда же?
- Да откуда Вы, чёрт возьми, знаете?
Мне определенно не нравится этот разговор.
— Нет, позже, — сдаюсь под пристальным взглядом раскосых глаз.
— Я не осуждаю. Это была вынужденная мера. Вы неосознанно нашли для себя лучшее лекарство, ибо ничто не справится с болью лучше, чем такой выброс дофамина и серотонина.
— Лекарство? Что вы имеете в виду? — желудок стягивает ощущением дурного предчувствия.
— Мисс Дав... — мужчина отводит глаза.
Ему тяжело и неловко говорить. Прокашлявшись, начинает:
— У Вас глиобластома. Проще говоря — рак мозга. Последняя, четвертая стадия. К сожалению, не операбельна, — перестаю дышать, заторможено осознавая произнесенные слова.
Перед глазами расцветают фейерверки, будто по затылку ударили кувалдой.
Так не бывает. Это сон. Я сплю. Сейчас ущипну себя посильнее и проснусь в объятьях Джареда, в своей кровати, здоровая и счастливая.
Стиснув зубы, со всей мочи сжимаю кожу на предплечье, протыкая её насквозь острыми ногтями. Ранка сочится сукровицей, щиплет и подступившая к горлу паника, сотрясает прикованное к койке тело судорогой.
— Нет. Это неправда. Вы ошиблись, — отрицательно качаю головой, не желая верить в происходящее, но сквозящий сочувствием взгляд убеждает в обратном. Я умираю.
— Лучевая терапия уже не поможет. Метастазы распространились в полушария, мозжечок и спинной мозг. Мне жаль, — прячет глаза, будто это он виноват, в том, что мой мозг гниет.
Наверное, боль и слезы придут позже. Но сейчас я пуста, дементоры высосали все эмоции, оставив место сухому рассудку.
— Сколько мне осталось?
— Наша клиника работает над новым экспериментальным препаратом. Он ещё не прошел всех проверок, но результаты впечатляющие. Нам неизвестны все побочные эффекты, но принимающие его подопытные увеличили срок жизни с года до трёх-четырех лет. Удалим плод и назначим курс терапии, — помечая что-то в карте, следит за показаниями пульса и сердцебиения, которое начало зашкаливать.
— Удалите... что?
— Вы разве не знаете? — второй раз за последние десять минут мрачно замолкает, нервно щелкая ручкой. — Вы беременны, Пандора. Одиннадцать недель.
Инстинктивно прижимаю руки к абсолютно плоскому животу, и в шумной голове наконец складываются все части пазла. Тошнота, увеличившаяся грудь, бурная реакция на запахи, частая смена настроения, постоянно неудовлетворенное либидо. Маленький... Ты посылал мне послания, а я не понимала...
Слезы требуют выхода, но застревают на полпути, оставляя лицо сухим. Несмотря на боль в сломанной ключице, лишь сильнее обхватываю себя руками.
— Ребенок здоров?
— Немного задерживается в развитии для своего срока, но в целом — да, здоров. Несмотря на Ваш образ жизни и аварию. Мы уже сделали все анализы.
— Я не сделаю аборт.
— Но, мисс Дав... Мы не сможем назначить курс беременной, это противоречит законодательству.
— Я. Не. Сделаю. Аборт, — загипсованная нога мешает встать и дать по роже.
— Вы не проживете больше двух лет. Вам нельзя будет пить таблетки и будут мучать...
— Я СКАЗАЛА НЕТ! — взмахом здоровой руки сметаю с прикроватной тумбы вазу с цветами и она с глухим лязгом разбивается о кафельный пол на сотни мелких кусочков, а вода прозрачным океаном растекается по плитке, тонкими ручейками проникая в стыки и швы. Сломанные стебли и бутоны цветов с немым укором рассыпаются по поверхности, роняя лепестки.
— Пандора. Это большая глупость. Вы можете продлить свою жизнь, — медленно и дотошно, растолковывает будто я полоумная.
— Доктор, у меня рак, а не синдром Дауна. Я всё понимаю. Я не убью своего ребёнка.
— Вы понимаете, какой это риск? Понимаете, что он высосет из Вас все оставшиеся соки? Понимаете, что всю беременность можете пролежать здесь или умереть при родах? — он искренне недоумевает и, кажется, немного злится.
— Я всё сказала, — упрямо поджав губы, остаюсь непоколебимой внешне, хотя внутренние эмоции сжигают дотла.
— Вынужден буду сообщить обо всём мистеру Лето. Отец он, так понимаю.
— Не имеете права. Среди моих друзей нет опекунов или родственникам. Вы не посмеете рассказать что-либо без моего согласия, это врачебная тайна. Рискнёте и, клянусь, я потрачу всё оставшееся мне время на то, чтобы засудить Вас и лишить лицензии, — тяжело сглатывает, понимая что не шучу.
— Вы совершаете огромную ошибку.
— Я устала. Попросите никого не пускать сегодня. Разговор окончен, — отворачиваюсь к окну, дав понять, что не намерена больше говорить, и врач уходит, оставив в безмолвной, раздирающей на части тишине.
Даже такой короткий диалог лишает всех имеющихся сил и я засыпаю тяжёлым, долгим сном, лишённым всяческих сновидений.
***
Проснувшись среди ночи от писка аппаратов, долго и бесцельно всматриваюсь в полуночную темноту, наполненную шорохами, редкими шагами и тихим шёпотом. Так странно. В одну из таких ночей я могу просто не проснуться. Вызываю сиделку, которая незамедлительно появляется в палате, немного заспанная и встревоженная. — Мисс Дав? Что-то случилось? — Нет, милая, нет, — полная светловолосая женщина облегченно выдыхает. — Пожалуйста, подвинь кровать к окну и открой его. Здесь очень душно. Она беспрекословно выполняет все указания, а я отвожу взор не в силах выносит полный сочувствия взгляд. Он будет преследовать до конца дней. До конца всех тех немногих дней, что мне отведены. Голливудские фильмы про неизлечимо больных всегда построены по одному сценарию. Человек узнаёт о своей болезни и в нём тут же просыпается жажда жизни, все вокруг его любят, а у самого героя неизменно имеется список дел, которые он обязательно хочет успеть сделать до того, как умрёт. Чушь собачья. Всё, что ты хочешь — забиться в тёмный угол и рыдать. Проклинать судьбу за то, что именно тебе достался единственный патрон русской рулетки под названием Жизнь. Или просто шагнуть вниз с небоскрёба, потому что хуже уже не будет. Вот и все желания. И никаких тебе слетать на Марс, спеть с любимой группой или прочесть сто самых популярных книг. Я бы не раздумывая согласилась бы на эвтаназию, если бы не одно "но". Задрав подол больничной рубашки, осторожно, боясь причинить вред, глажу рукой живот, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Никаких, кроме волнения, размеренно бьющегося где-то в горле. Привет, малыш. У тебя самая ужасная мать в мире, ведь за почти три месяца, что ты со мной, я даже не догадалась о твоём существовании. Списывала отсутствие менструации на резкое похудение, перелеты, нервы. Травила тебя наркотиками, алкоголем, а у тебя, между тем, уже есть рот, носик и даже ноготочки на крохотных ручках. И несмотря на всё это, ты цел и невредим. Ты мой боец. Не знаю, мальчик ты или девочка, но я уже люблю тебя. Новое чувство, неизведанное до этого — всепоглощающая материнская любовь, трепетный восторг, накрывает огромной волной, обволакивая всё тело, заставляя его дрожать. Прости меня, кроха. Прости. Я исправлюсь. Затягиваться ночным воздухом этого города для меня стало привычкой. Нелюбимой, глупой привычкой. Вставлять как в обойму новую мысль и кончать жизнь самоубийством каждую ночь. Я ни секунды не жалею о принятом решении. Это не жертва. Это осознанный выбор человека, способного на любовь и сострадание. Моя жизнь — пыль, она ничего не стоит. А ребёнок, наша с Джаредом плоть и кровь, имеет право на жизнь. У него не будет матери, но будет самый лучший в мире отец и любящие всем сердцем дяди и тётя. Удушающие слёзы наконец окрапляют осунувшееся лицо, принося немного успокоения. За пусть и немногие годы жизни я поняла одну вещь — никому не нужны твои проблемы. Тут либо ты их, либо они тебя глубоко в глотку. Не прогибайся под обстоятельства. Никогда. Клыками вырывай свою свободу, выцарапывай каждую секунду своего счастья из цепких лап этой твари. И никогда не высовывайся из норы, когда плохо и раздавлен. Люди — шакалы, сбегаются на запах крови и падали, хохочут, как дьяволы, пока ты блюешь кровью. Ты рождаешься в одиночестве и умираешь в одиночестве. Это всё, что нужно знать и помнить. Не смей быть тряпкой, Пандора. Не смей.***
458 x фроз - Я отдаю тебе свою любовь
Из тревожного, сонного забытья выводит тихое сопение и мягкое прикосновение дрожащих пальцев к скуле. Солнце путается в потускневших волосах стоящего над койкой мужчины и, присмотревшись, можно заметить в длинных прядях новые седые волоски. Лучами своими пытается осветить лицо его, но оно серое и болезненно-бледное, с утратившими алость губами и тёмными кругами под глазами. Но я смотрю на него жадно и долго, впитывая в память рисунок мелких морщин, каждый шрамик, каждый взмах ресниц. Пока ещё могу видеть. Пока ещё могу помнить. — Я выгляжу так же хреново, как и ты? — первая нарушаю молчание, слабо улыбаясь. — Боюсь, что да, — глубокая складка залегает на широком лбу. — Зато у меня есть волшебная кнопка с морфием и о танцах можно забыть ещё на пару месяцев, — киваю на гипс и он обречённо вздыхает, качая головой. — Почему, Панда? Почему гонки? Почему не йога, шоппинг и сериалы по вечерам? — глаза цвета морозного утра, большие и печальные, полны отчаяния и беспокойства. Не могу. Не могу сказать ему о раке и ребёнке сейчас. Пока есть возможность всё изменить. Не потому, что боюсь говорить о смерти. А потому, что боюсь, что меня затянет в их кристально-чистый омут и я сдамся, поддамся на уговоры продлить свою никчемную жизнь, лишив жизни ещё не родившегося человека. Надеюсь, у неё или его будут глаза Джареда. — Разве ты любил бы меня такую скучную? — спрятав глубоко внутри все переживания и слёзы, пододвигаюсь, стараясь не морщится, дабы не показывать, как больно. Лето осторожно ложится рядом и я кладу голову ему на грудь, вслушиваясь в дыхание и размеренное биение сердца. — Я любил бы тебя любую. Ибо давно не властен над чувствами к тебе, — протягиваю здоровую руку и Джей разворачивает её к свету, так же раскрывая и свою. Большая мужская ладонь испещрена царапинами, чёрточками и мозолями. Девичья более гладкая и нежная, с тонкими голубыми венами-реками под прозрачной кожей и родинкой в левом нижнем углу. Наши линии очень похожи. Есть лишь одно отличие. Моя линия Жизни намного короче. — Ты очень меня напугала. Не делай так больше никогда. Молю, — поочередно целует каждую фалангу, каждую подушечку, каждую ссадину. — Больше никогда. Клянусь, — переплетает пальцы, проведя тыльной стороной моей ладони по своей щеке. Она чуть шершавая, мягкая на ощупь. Как бы мне хотелось лежать вот так целую вечность. Чёрт побери, никогда не думала, что могу такого хотеть, но я хочу прожить с этим человеком всю жизнь. Купить дом где-нибудь в Италии, с виноградной плантацией, завести лошадей, как он мечтает. Делать вино и детей, ругаться, мириться, стареть вместе, просыпаться в одной кровати. Господи, пожалуйста. Я не хочу умирать. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто меня чуть не сбил грузовик, — отшучиваюсь, стараясь заглушить нарастающее чувство тревоги и отчаяния. — Нужно было переливание. У нас одна группа и резус. В твоих жилах теперь моя кровь, — скользит по сгибу локтя, рядом с катетером, касаясь взбугрившейся кожи, под которую загнанна длинная игла. — Ты моя должница. — Терпеть не могу быть в должниках, знаешь ведь. Как мне расплатиться? — Я думал, что сойду с ума, пока ты была без сознания. Нет ничего страшнее ожидания. Нет ничего страшнее мысли, что я могу тебя потерять, — голос его проседает, а сердце от волнения истерично начинает биться в грудной клетке, оглушая дробью мои барабанные перепонки. — Помнишь об озере Панд-Эйр и поселение индейцев? Я всё еще считаю, что Пандора Лето звучит потрясающе... Показатели медицинских приборов зашкаливают, пульс скачет нервной кривой, грозясь вдребезги разбить стекло монитора и унестись за линию горизонта. Тяжело сглотнув и подняв взор, встречаюсь взглядом с Джаредом, лицо которого побледнело ещё сильнее. Но взволнованная улыбка дарит надежду на лучшее, как свет в конце тоннеля, как панацея, как необъяснимое чудо. Я умру. Это неизбежно. Но от Судьбы, бессердечной суки, нельзя убежать. Но пошла ты. Я проживу оставшееся как положено. Я буду счастливой. Я счастлива. — Я согласна.
