Nuclear path

      Меня, можно сказать, накрыло радостью, когда мне удалось выпросить свободную минутку у этой женщины и полежать на чём-то вроде кровати в её доме. Эдуард Викторович куда-то ушёл прогуляться, а я с радостью остался наедине с собой и закрыл глаза, улёгшись и выдохнув. Но не успел я полежать и пяти минут спокойно и расслабленно, как, освободив ото всего мои мысли, я ощутил, что в голове появляется какое-то видение, проявляясь вспышками в глазах и дёргая сознание. Это произошло за пару секунд, а затем появилось само видение: я увидел ту самую рыжую дорогу, из-за которой я, собственно, и оказался в этой деревушке. Ну, ладно, быть может, из-за своей вредности, но, тем не менее, дорога являлась второстепенным виновником того, что мы застряли здесь уже на два дня. И это, однако, было справедливо, потому что всё же я нанёс большой ущерб, разгромив практически всю утварь. И да, мне неловко! И весьма. Но вернусь, пожалуй, к моему видению. Оно было странным и непонятным. Происходило всё в темноте, по-видимому, ночью. На дорогу падал синий свет. Луч был средней толщины, но я не видел, откуда он исходил. Однако тот, кто его видел, продвигался по этой дороге без преград. Бред какой-то. Думаю, это моя больная фантазия. Я открыл глаза. Надо мной стоял Эдуард Викторович. Я прищурился. — Что Вы тут делаете? И почему я не слышал, как он зашёл? Неужели я действительно погружаюсь в такой транс, что не замечаю, что происходит вокруг меня, в действительности? Бр-р.. это, конечно, сильно и волнующе, но малость пугающе. Мало ли что со мной решат сделать, пока я нахожусь в таком состоянии, а я даже не пойму этого и отойду ненароком в мир иной. — Да вот только вернулся с прогулки. А ты чего разлёгся? — Отдыхаю, знаете ли. В отличие от Вас, я тут пашу. — Ты пашешь по своей вине, парень. — А Вы, как друг, могли бы и помочь. "Размечтался," — пролетело в моей голове двухголосье. — Что? Вы что-то сказали? — Я? Нет, — посмотрел он на меня подозрительно и скривился. — Странный ты. Впрочем, ладно. Вставай давай. Я вспомнил, что ещё могу тебе рассказать напоследок. О самом главном доказательстве того, что в 1812 уж точно была ядерная бомбардировка. Я дёрнулся с кровати и встал сию же секунду, подойдя к столу, за который уже успел усесться Эдуард Викторович и вытащить свой ноутбук, пока что державший заряд. — Я готов! — С радостью воскликнул я. — Да садись ты уже. — А почему, кстати, напоследок? — Ты же сам сказал, что портал здесь последний. — Думаете, нам больше не выпадет возможность поговорить о ядерной войне в уединении? — Во-первых, да, я так считаю. Во-вторых, мне больше нечего тебе рассказывать. Мне даже как-то грустно стало. А выражение лица у моего спутника было каким-то серьёзным, голос напряжённым, будто он желал меня напугать всеми этими своими рассказами. И вздохнув, он начал. — Ты, наверно, помнишь о такой вещи, как самовозгоревшаяся деревянная Москва? — Вообще-то, насколько мне известно, есть две версии: либо Наполеон поджёг, либо сами жители. — Да, ты тоже прав. Но ни одна из них не является верной. И я сейчас тебе это докажу. Говорить буду долго, приготовься. — Конечно. Всегда готов. — Итак. Начнём сначала. С небольших рассуждений. Губернатор Москвы Ростопчин (или как вариант — Кутузов) никак не мог быть инициатором поджога. Ну, по всем нормам морали, логики и прочему. Значит, если не мы это затеяли, то..? — Французы. — Правильно. Но когда потребовалось показать акт самоотверженности русского народа, то на этот раз у Наополеона находилось железное алиби. Ну, а раз не французы, то, значит, всё-таки снова кто? — Мы, русские. Он кивнул. — Но опять же, если знать, что прямого политического давления не было, то становится ясно, что в Московском пожаре не были заинтересованы ни мы, ни французы, и причины избегать такого развития событий были у всех. И тут следовало соломоново решение: Москва загорелась сама от небрежности мародёров, отсутствия порядка и надзора. Хотя эта версия тоже не выглядит убедительной. — Чую, пахнет вескими доказательствами и альтернативной версией. — Да. Первое, французы не желали Московского пожара. Доказательство небольшое. — Хоть какое-нибудь, — я развёл руками. — Бригадный генерал французской армии Сегюр очень хорошо показал впечатление французов от пожара в своих воспоминаниях, так сказать, в своём дневнике. Он развернул ко мне ноутбук, на экране которого я вычитал:

"Мы сами смотрели друг на друга с каким-то отвращением. Нас пугал тот крик ужаса, который должен раздаться по всей Европе. Мы приближались друг к другу, боясь поднять глаза, подавленные этой катастрофой".

— Сегюр пишет и о том, как Наполеон, вступая в Москву, дал соответствующие распоряжения насчёт обеспечения порядка и не допущения грабежей. А первые очаги пожаров французы вообще тушили вместе с местными жителями. Французская армия сильно пострадала тогда. Две трети войск погибло. Если бы они сами были инициаторами поджога, то побеспокоились бы о своей безопасности. — Н-да... — только и мог я ответить. Эдуард Викторович как-то загадочно смотрел на меня, будто ожидая более эмоциональной реакции. — Второе. Российская империя не была заинтересована в уничтожении Москвы. Генерал Ростопчин действительно имел планы по уничтожению ряда стратегических объектов, но полная ликвидация города никогда не предусматривалась. Это потеря гигантских ресурсов. И Кремль, конечно, тоже никто не собирался взрывать. В 1823 году он сам пишет вот такие вещи. Он снова указал мне на экран, открыв другой файл. Он был огромен, но самое важное из него, на что следует обратить внимание, это, цитирую:

"Пожар был крайне невыгоден русской армии, обременённой ранеными и беженцами, так как мог принудить французов выйти из города и вступить с ней в сражение, гибельное для русских".

— Ну, ни черта ж себе! А нам в школах же вечно впихивают о чести, гордости и самопожертвовании русского народа в этой войне, вместо раскрытия реальных событий! — Возмущённо воскликнул я. — То ли ещё будет. И, кстати, кроме того, в Москве даже после пожара оставалось 20 тысяч жителей, которые терпели голод, холод и разруху. Трудно представить, что готовя тотальное разрушение города, Ростопчин не побеспокоился бы об эвакуации, либо, зная о том, что ещё остались люди в городе, привёл бы свой зловещий план в действие. — Абсурдно. Он кивнул. — Вот тебе ещё одна интересная фраза: "С чего мы вообще уверены, что Москва была деревянная?", — зачитал он ещё из какого-то источника, смотря в монитор. — Э-э, я лучше промолчу и послушаю Вашу версию. — И правильно. Ведь одним из главных направлений в политике Петра Первого в отношении порядка застройки нашей столицы с конца 17 века являлось последовательное внедрение в центр Москвы кирпича как основного строительного материала. Это касалось, главным образом, частных застройщиков, потому что административные здания, монастыри и городские храмы к этому времени были выстроены, преимущественно, из камня. А в 1704 и последующие годы, кому каменное строительство было не по карману, было велено продавать свои дворы более обеспеченным гражданам. — И логично подумать, что они, собственно, уже воплощали каменное строительство. Так что... — Да, так что ещё за 100 лет до нашего события строительство разрешалось только из камня и кирпича. Хотя пожары всё равно возникали. — Это да, например, в тысяча семьсот.. — Тридцать седьмом. — Точно! — И тем не менее, если сгорает деревянное здание, то остаётся пепелище. Каменный дом хоть как не сгорает. Он лишь выгорает изнутри, и в скором времени его можно восстановить. — А есть картинка после пожара 1812 года? — Да, пожалуйста. — А то я уже не помню всех этих изображений. — Да смотри-смотри. Я ошалело уставился на картинку. — Но здесь же одни руины, за редким исключением, конечно. — Видишь, как всё оказывается, ложно. К сожалению. Я с грустью закивал и ещё раз посмотрел на картинку. — У Вас ноут садится. — Нам хватит до конца этого разговора. — Ладно. — Продолжим тему. Во время того события были два офицера, которые расположились в одном из московских зданий. Они стали свидетелями необычного пожара. Вот, что они пишут по этому поводу: "Нас разбудил необычный свет, который осветил всё, а затем всё обрушилось". Это цитата. Можешь сам посмотреть на оригинал всего текста. Я глянул в экран. — Смотри ещё на текст ниже который доказывает, что это был не обычный пожар. Текст из мемуаров Сегюра. Мне понадобилась лишь пара секунд на изучение всего материала:

"Первым загорелось огромное торговое здание, помещавшееся в центре города в одном из богатейших кварталов. И тотчас же Наполеон поспешил отдать соответствующие приказания, а при наступлении дня сам поспешил на место пожара, обратившись с грозной речью к молодой гвардии и к Мортье, который в ответ указал ему на дома, крытые железом: они продолжали стоять запертыми, нетронутыми, без малейшего следа взлома, а между тем, чёрный дым клубился, выходя из них... Тогда наши удалились в уцелевшие кварталы в поисках новых жилищ, но прежде чем войти в эти запертые и покинутые дома, они останавливались, услышав там лёгкий треск взрыва, вслед за ним поднималась тоненькая струйка дыма, которая быстро становилась густой и чёрной, затем красноватой, наконец принимала огненную окраску и вскоре всё здание обрушивалось в вихре пламени!"

— Почему он так противоречиво излагает всё? — Это называется смятение. Когда человек видит что-то необычное, то его рассудок пытается найти знакомое и привычное объяснение, чтобы сохранить своё мировоззрение. Это всё уловки ума, мы все так устроены. Опустилась тишина. Оба о чём-то призадумались, я потупил взгляд в пол. — А Москва, — вдруг после пары секунд раздумий продолжил он, — была покинута поспешно, и никто бы не успел заминировать её таким хитрым образом. Да и незачем. Есть способы попроще. — Как-то это всё удручает. — Это нормально. Глянь ещё на кое-что. Опять же, из мемуаров Сегюра. Он описывал местность после, якобы, пожара. Я вновь принялся читать отрывок. Самое подозрительное в нём было вот это:

"Лагерь, через который мне надо было пройти, представлял из себя страшное зрелище. Посреди полей, в топкой, холодной грязи горели огромные костры... Вокруг этих костров, подложив под ноги сырую солому, солдаты и офицеры сидели в креслах..."

— Предвидя твой вопрос, лагерь был около города. И мокрой была вся земля. Это явно не от вёдер с водой. К тому же, тушили только первые очаги, а потом уже, по возможности, спасались. — Значит... там был дождь? — В точку! Но вернёмся к этому позже. Сейчас немного про состояние жителей города и французов. Оно описывается, как призрачное. Все пребывали в состоянии шока. Никто уже и не думал воевать друг с другом. Русские и французы перемешались в лагерях. Все были в смятении. Вооружённые противники не воспринимали друг друга как угрозу. И такое состояние людей продолжалось несколько дней, по прошествии которых началась хоть какая-то организация и преследование вооружённого неприятеля, который через эти же несколько дней пришёл в себя и сбежал из города. — Но обычный пожар не может вызвать такое состояние! Это же нереально! Тем более, если я правильно помню, подобный уже был и такой ситуации не наблюдалось. Ведь так? — Всё правильно. Как раз хотел сравнить. И да, обычный пожар не может вогнать в прострацию бывалых солдат, не раз повидавших огонь и смерть. — Согласен. — Так вот, для сравнения: в том 1737 году случился один из страшных пожаров. Тогда стояла сухая ветреная погода, выгорело несколько тысяч дворов и весь центр города. Он соразмерим с нашим. Но в нём погибло 94 человека. Каким же образом катастрофа 1812 года, будучи таким же пожаром, смогла поглотить две трети французской армии? То есть порядка 30 тысяч человек. Обычный пожар ни при каких обстоятельствах не мог привести к такому же количеству жертв. — Хм... А есть ещё какие-нибудь записи об увиденном? Это очень интересно. — Да, могу показать ещё одно. Из мемуаров Сегюра опять же. — Давайте, — я даже потёр руки. Он показал ещё один файл. Вот строчка, достойная внимания: "... огненный шар спустился над дворцом князя Трубецкого и поджёг это строение — что послужило сигналом". — Убедился? — Невероятно. И ведь он разумный человек, тем более, бригадный генерал. Он же не мог нафантазировать всё это. Ему же просто не положено. И всё же этот шар... да ещё если совместить это с другими доводами. Я поднял на него испытующий взгляд, ожидая подсказки. — Ты правильно мыслишь. Ядерный взрыв. Один из. И им ещё крупно повезло с тем, что он был далеко. Но ты представляешь, какой мощности была ударная волна, что это дерьмо долетело до Москвы? — Я бы сказал, невообразимый. А что с радиацией? Должна же была остаться. — Она и есть. Смотри на карту радиационного фона Москвы и убеждайся.* Уровень повышенный именно в центре. Образует характерное пятно с "факелом", вытянутым в сторону юга. Эпицентр пятна как раз расположен в месте, на которое выходили окна тех самых офицеров, которых разбудил "необычный свет". — Там, в мемуарах, как раз сказано про ветер с севера. — Ага. Так и рассеялся радиоактивный мусор, который теперь остаточно фонит в грунте. — То есть применился, судя по всему, малый тактический ядерный заряд. Тогда и понятно, откуда дождь, от которого земля была мокрой. — Да-да. И кстати, по мемуарам, он возникал несколько раз. — Тогда тем более ясно, дождь всегда появляется после ядерного взрыва. И может, тогда было применено несколько зарядов? — Не исключено, раз дождь возникал после нескольких пожаров в разных частях города. Ну, а раз люди 19 века такое достоверно не могли опознать, то и приходилось рассказывать об огненных шарах да самопроизвольно возникающих пожарах. Мы снова замолчали на несколько минут. — Ну, и давай последние два факта. У французов потом наблюдались все признаки лучевой болезни, так как желудочно-кишечная система была поражена. Ты знаешь симптомы, да? — Боже, да, не будем об этом... — Хорошо. И второе. Армия французов не располагала достаточными средствами для разрушения массивных каменных построек в таких масштабах. Полевая артиллерия для этого не годится, да и пороха столько не набрать. Речь о килотоннах в тротиловом эквиваленте. На последнем слове кто-то открыл дверь в дом и зашёл.