Бог есть Любовь

*Вид образа Эру: https://pp.vk.me/c627722/v627722844/25e9/-GhofTTwhDo.jpg Песня службы: "Mychael Danna & Jeff Danna - Evensong"* Бильбо шагал по людной улице, опустив голову. Он шел, не задевая плечи других, стараясь быть для окружающих незаметным. Да его никто и не замечал, потому как все спешили туда, куда им нужно, и до маленького человека людям не было дела. Погода стояла под стать его настроению. С неба, покрытого свинцовыми тучами, через которые еле-еле пробивались и падали на землю сумеречные лучи, низвергались потоки воды вместе с мокрым снегом. В воздухе веяло петрикором, дул ветер, отчего было еще холоднее. Приближалась длинная, холодная зима. Юноша дрожал как осиновый лист – мокрая от дождя одежда не могла защитить его от холода. Вода стекала с его волос и подрясника, текла прямо в башмаки, которые и так были полны воды из-за того, что послушник не обходил лужи. Но Бильбо не замечал ни этого, ни того, что промок до нитки, не замечал ничего вокруг. Холод терзал не столько его тело, сколько душу. Он не плакал, нет. Слезы здесь и не помогли бы. Кто виноват в том, что он выдал желаемое за действительное? Почему юноша так усердно верил в то, что все, что он запланировал, сбудется? Бильбо знал и понимал, что мирская жизнь не так хороша и беспечна, как жизнь в монастыре. Здесь другие законы, другие люди – все другое. Есть и то, с чем в монастыре он не сталкивался. Впервые молодой послушник столкнулся с человеческой неблагодарностью. А чего еще он мог ожидать? Благосклонности? Дружбы? Разве Торин с самого начала, с первого момента их встречи не показал свое отношение к нему? Юноша признавал, что со всей своей заботой немного перегнул палку. Но как еще можно помочь человеку, если он сам этого не желает, а наоборот - гнобит себя, медленно умирая, словно попавший в капкан зверь? Такой зверь либо может выбраться из капкана сам, либо кто-то со стороны должен ему помочь, что молодой человек и делал. Но похоже, что зверь настолько привык к своему капкану, что стал с ним одним целым, и все, что на самом деле дня него нужно и правильно, теперь для него пустой звук. Однако за все это время Бильбо каким-то образом против своей воли привязался к этому больному, и его не беспокоили его вечное недовольство, вечное пребывание в плохом настроении, ворчание, насмешки, сарказм – все это было даже очень забавно, отчего уголки его губ дернулись вверх. И чем он будет заниматься, когда его выпишут? Что он будет делать, если его не станет? Разумеется, послушник знал, что ему предстоит продолжить свою работу в больнице, ухаживая за пациентами, помогая врачам и медперсоналу. Но не будет больше ворчания в его адрес, мол «Почему ты - дурак такой набитый и не понимаешь самых элементарных вещей?» Не будет больше этих колких фразочек, от которых скорее охота смеяться, нежели доставить их автору удовольствие в форме своей грусти или возмущений. Его будет очень не хватать. Пора было признать, что, в конце концов, Торин выиграл. Сказанные слова, наконец, избавят его от навязчивой опеки, и отныне их пути разойдутся навсегда. Но в то же время Бильбо не мог отпустить его просто так. Его дело было не завершено. Ведь остались еще не исцеленные тело и душа. Они и… еще что-то. Ведь за все то время, что они провели вместе, они сблизились. Юноша познакомился с его сестрой и племянниками, нашел его друга, он был в курсе, какую боль он испытывал и испытывает, насколько теплой должна быть вода для мытья, он знал даже, что он любит есть. И теперь всего этого не будет. Послушник вполне мог по праву назвать Торина своим другом, если вообще можно было назвать подобные отношения дружбой, ибо все это было столь… личным, если не интимным. Он хотел бы вызваться в качестве сиделки, чтобы продолжить наставлять его на путь истинный, но стоило ему только подумать об этом, как те слова вновь звучали в голове. - Не напоминай мне о нем больше. Я только и думаю, как от него избавиться… Размышляя об этом, Бильбо очутился возле храма, который так долго искал. Он захотел вновь услышать звуки органа, благоговейно утонуть в голосах церковного хора и в этом забвении очистить разум от мирских вопросов и наполнить душу ощущением полной независимости и умиротворения. И когда он вошел в Святой Дом, снова повеяло той свободой и ледяным очарованием, что присутствовали в его сознании, если бы он все еще жил в монастыре. Служба только началась, и хор только-только начал свое пение, которое сопровождалось простым и ненавязчивым колокольным звоном. Послушник пересек храм и, дойдя до алтаря, рухнул перед ним на колени, сложив руки в молитве. С каждой молитвой он чувствовал, как тело его словно расплывается и тает, высвобождая душу, и она, став одним целым с храмом, носится здесь благодаря своей собственной легкости и воздушности, навевая прохладу. Он не считал, сколько молитв прочел, он молился за все то, что сейчас было важно, он просто говорил, чувствуя, как начинает дрожать от холода. Поднявшись, он подошел к образу со стоявшим перед ним канделябром, выполненным в виде молоденького деревца с изумрудно-зелеными листиками. Выглядел он так правдоподобно, что только уже стоявшие в нем свечи выдавали его искусственность. Образ представлял собой Эру Илуватара в одной из его ипостасей – как Создателя. Не колеблясь ни минуты, послушник зажег фитилек одной из купленных при входе свечей, немного растопил другой кончик и поставил ее в одно из свободных гнездышек. Сотворив знак в дань уважения, Бильбо направился к другим образам и проделал то же самое возле них. После этого он вздохнул, но получилось это как-то тяжело. Какая-то часть его успокоилась, но ему казалось, что он высказал не все. Что-то все еще осталось, что-то маленькое, хрупкое и вовсе пустячное, но просто так его нельзя было высказать, нельзя было даже описать. Оно вроде и есть, но с другой стороны его как бы и нет. Это было как червячок в яблоке, но сейчас этот червячок извивался в его сердце, грызя его изнутри. - Желаешь исповедоваться, сын мой? – спросил его подошедший к нему майа. Бильбо от неожиданности вздрогнул, не ожидая ничего подобного. Растерянный, он опустил голову, что майа расценил как согласие и пригласил его в особую для исповеди келью. Прошли в уединенную комнатку, где они встали друг напротив друга перед ритуальным столом с белым полотном, на котором лежал зеленый росток. - Простите меня, святой майа, ибо помыслы мои встали на путь ложный, - начал Бильбо. - Что тебя тревожит? – спросил его майа. - Ибо обременен ты тяжкими помыслами и истомлен печалью. - Вы правы, святой майа. «Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей», - процитировал юноша слова из Святой Книги, которые вполне описывали его внутреннее состояние. - Случилось что-то? Или это из-за кого-то? Послушник закусил нижнюю губу. Он не мог сказать прямо. Он еще не был уверен в том, правильно ли будет сказать это, но хотя бы попытался подвести к этому разговор: - Иногда я задаю себе вопрос: «В какой же из дней встал я на путь одинокий и странный?» - Мы выбираем наш путь не потому, что у нас есть выбор, а потому, что оного у нас нет, - ответил ему майа. - Путь служителей Эру не усыпан розами и лилиями. На нашем пути встречаются тернии и крапива. Не допускай, чтобы сомнения пошатнули веру. - Я стараюсь. Изо всех сил стараюсь, но… - возмущение так и рвалось из Бильбо наружу, - Но как попросить у человека разрешения помочь ему, если он сам этого не хочет? - Не забыл ли ты Святые законы, послушник? – строго спросил его проницательный майа, поняв, куда дует ветер. - Нам нельзя привязываться, нельзя ничем владеть, нельзя ничего хотеть и желать. Ибо сказано в Заповеди: «Не желай ничего, что у ближнего твоего». А ты желаешь сердце ближнего своего. Нам нельзя чувствовать то, что ты испытываешь сейчас. Юноша с досады виновато опустил голову и сильнее закусил губу. За время пребывания в больнице он подзабыл, что майа очень прозорливы и трудно от них что-либо утаить, даже если очень хочешь. Они видят истину в любом движении, жесте, в любой эмоции. Но тут его осенило: - А как же сочувствие? Оно ведь является квинтэссенцией этих чувств. Как же любовь? Эру учит нас любить ближних своих. - Однако нам нельзя любить лишь одного, - возразил майа, - но можно распространить любовь свою на окружающих. - Что же мне делать? – прямо спросил Бильбо. - Я хочу помочь, но не знаю как. Он говорит, что не нуждается в помощи, «но плоть его на нем болит, и душа его в нем страдает». - Если есть у него Ангел-наставник, один из тысячи, чтобы показать человеку истинный путь его — Эру смилостивится над ним и помыслит освободить его от могилы, ибо Он нашел умилостивление. Тогда тело его сделается свежее, нежели в молодости; он возвратится к дням юности своей, - ответил ему майа. - А наказ тебе такой: отпусти его. Пожелай этому человеку удачи, благослови на его дальнейший путь и не смей следовать за ним, если сам не попросит. Ты все сделаешь правильно, если поступишь так. - Хорошо. Взяв в рот зеленый росточек из рук майа, тем самым окончив исповедь, Бильбо покинул храм с целью вернуться в больницу и искренне без всякого притворства пожелать Торину удачи, отпустить его, как и всю сложившуюся ситуацию, и продолжить свой путь с чистым сердцем. Но сказать и подумать было проще, чем сделать. «Эх, майа Гэндальф! Научили вы, что мне нужно делать, а как тоску избыть – не сказали. Интересно, а у вас было подобное?» Из раздумий его вывел громкий смех расположившейся во дворе под грибком компании, играющей в карты. Послушник остановился и посмотрел в их сторону. Компания тут же заметила наблюдателя, и один из них позвал его: - Эй, святоша! Айда к нам, сыграем малян! Тут неплохое бабло можно поднять. На пожертвования, - после чего тут же засмеялся. - Ты че, с дуба рухнул? – отвесила ему подзатыльник девушка. - Дык я ж пошутил! – возмутился пострадавший, но быстро затих и продолжил играть. Бильбо стало любопытно, и он подошел ближе. Но с каждым шагом это любопытство сопровождалось еще чем-то мимолетным. Ему казалось, что где-то он уже видел эти движения, что вытворял сдающий карты. Пальцы юноши начали судорожно сжиматься и разжиматься, словно готовились к чему-то. А в голове почему-то появилась картина, где на месте сдающего сидит он сам, и ее было не отогнать. Послушник чувствовал, что глядя на эту компанию, он становится другим: более уверенным, немножко надменным, даже нагловатым, а губы сами по себе расплываются в улыбке, которая больше похожа на усмешку. Он без колебания подошел к грибку, под которым сидела компания, и громким, заинтересованным голосом, далеко не похожим на свой, весело спросил: - Во что играете? - В «Угадай дамочку», - ответил парень, сдающий карты, тасуя колоду. – Будешь с нами? - Не при деньгах я сегодня, - развел Бильбо руками, не переставая улыбаться. - Ну хотя б минималку, чирик там иль мелочь какую, - сказала девушка, потягивающая пиво из бутылки. - Иль зассал? - Че? Очко играет? – спросил тот самый изрядно подвыпивший парень, кто звал его играть. Юношу провокация «на слабо» очень задела, и он, не задумываясь, выпалил: - Да я на этом лет в школе прилично зарабатывал. Даже старшеклассники были мне должны. - Ну так рискни здоровьем и деньгами, - бросил ему импровизированный крупье, раскладывая карты. Суть игры состояла вот в чем: картежник демонстрировал три карты разного достоинства, потом быстрым движением опускал их рубашкой кверху и начинал передвигать их, после чего делал паузу и предлагал нам угадать даму. Во время передвижения карт сдающий все время негромко приговаривал что-то наподобие «Кручу-верчу, запутать хочу», словно увещевая игроков. Члены компании, как понял Бильбо, не отличались особой зоркостью. Они смотрели во все глаза, но не видели того, что видел он, поэтому никак не могли проследить за перемещением нужной карты. – Мне нужно понять, как это выходит! – твердил самый шумный из них, в очередной раз проиграв. – Дама кладется посредине, ты передвигаешь карты всего два раза, а она оказывается ваще в другом месте. Че за ботва? Как ты это делаешь? Послушник же угадывал безошибочно. После того случая на вокзале и сейчас, под грибком, он понял, что больше так не умеет никто из компании, что это дар, которым владеет только он один из них всех. Снова возникло это чувство, что все вокруг остановилось, и бодрствовали сейчас только руки сдающего, да и то двигавшиеся так медленно, что можно увидеть, как он обращается с картами, все обманные трюки. Бильбо отметил про себя, что движения его были неточны и немного дёрганные. Была быстрота, но не было плавности и элегантности. Казалось, что вот-вот при исполнении той или иной тасовки колода вывалится из рук и рассыплется. «Дилетант», - первое, что возникло в голове юноши. Глаза юноши продолжали замечать все, даже во хмелю, когда ему предложили выпить. Но, увы, все деньги других игроков были проиграны, в то время как карманы подрясника Бильбо изрядно пополнели. Сейчас они просто сидели, потягивали пиво и болтали, не спрашивая имен, не задавая лишних личных вопросов. - Как у тебя так ловко получается угадывать? – единственная девушка в компании подсела поближе к послушнику, так как он сейчас был фаворитом. - Это банальщина, - объяснил юноша. - Классический карточный фокус, который так и называется – «Три карты». Две карты – даму и любую другую – нужно легко держать, одну поверх другой, между большим и средним пальцами левой руки, а третью карту – в правой. Раскладывая карты на столе, делаешь перекрестное движение руками, чтобы пальцы едва заметно касались столешницы и на мгновение замирали, отчего создается впечатление, будто первой выкладывается именно дама. Но в действительности почти каждый раз на стол незаметно соскальзывает совсем другая карта. Все это он продемонстрировал на деле, одолжив колоду карт у их владельца, не преминув показать еще пару мелких, но интересных трюков. Получалось так легко и быстро, словно послушник всю жизнь держал карты в руках. - Да ты мастер! – воскликнул «шумный зазывала», как мысленно назвал его Бильбо. - А в покер могешь? - А что? - Да есть у нас тут место, где на покере нехилые бабки поднять можно. Приходи сюда примерно в это же время. Мы отведем. Последнее насторожило юношу и заставило потихоньку собираться. Он остался бы еще, но понял, что выиграл у них слишком много, и если пойдет вместе с ними, то останется без денег, а то и хуже. Поэтому он сказал: - Обязательно, загляну к вам как-нибудь на огонек. А сейчас, пардон, я вынужден откланяться. Распрощавшись с обедневшей компанией, Бильбо шел и посмеивался. От тяжких мыслей не осталось и следа, будто их и вовсе не было. В душе чувствовалась только легкость и никаких угрызений совести. Сейчас он чувствовал себя таким отдохнувшим, свободным, не зависел ни от чего. Он чувствовал себя совершенно другим человеком. Он впервые почувствовал себя самим собой. До больницы послушник добрался затемно. Прокравшись на цыпочках мимо дремавшего дежурного врача, споткнулся о порог и наделал много шуму, но сумел быстро скрыться и уже на лестнице услышал голос дежурного: «Кто здесь?» У двери отделения он споткнулся на ровном месте и чуть не приложился лбом о дверь, вовремя схватившись за ручку. В отделении основной свет был выключен. Похоже, что он пришел после отбоя и все, видимо, уже спали в своих палатах, а на посту сидел один Ори и что-то писал при свете настольной лампы. - Черт! Опять споткнулся, - выругался Бильбо, споткнувшись на этот раз о ножку рядом стоявшего стула на глазах у прифигевшего Ори. Он впервые видел своего приятеля в таком состоянии. - Я думал, Служителям Эру нельзя ругаться, - заметил медбрат. - А я еще послушник и могу ругаться столько, сколько захочу, - заявил юноша и засмеялся. - Проклятье! - Иди отоспись, - посоветовал ему Ори, - иначе как ты пойдешь к пациенту в таком состоянии? Слова медбрата, похоже, возымели эффект и вернули прежнего тихого и смиренного Бильбо, который будто очнулся ото сна. Все тотчас же вернулось: совесть, мысли, долг. - К какому пациенту? Ах да! К нему. Спасибо, что напомнил, мне как раз надо к нему пойти. - В твоем состоянии? – удивился Ори. - Нет уж! Иди к себе. Завтра ему все скажешь. - Нет, мне надо именно сегодня, понимаешь? Я должен. Таков наказ майа. Пожалуйста. Медбрату ничего не оставалось делать, как разрешить. Подойдя к двери палаты, послушник остановился. Какая-то часть его хотела убежать и никогда не приходить сюда, но другая, видимо, подкрепленная алкоголем, держала его здесь, призывая сделать то, что нужно. - Я все делаю правильно, - произнес юноша и вошел в палату. *** Мы еще долго беседовали с Двалином о том и о сем. Он рассказал, как оставил военную службу и стал государственным служащим. Должности за должностями - и теперь он один из важных начальников. Я завидовал ему белой завистью, хотя тонкие нити черной все-таки вплетались в нее. Если бы я не помог ему, то не лежал бы здесь. Мы бы тогда поменялись местами: он бы лежал и страдал, в то время как я старался бы ему помочь. Но Двалин не принял бы мою помощь, как бы я ни настаивал. Зная его, он бы возненавидел меня и счел бы всю мою помощь жалостью к калеке, к инвалиду. Он корил бы меня тем, что я не пришел к нему на помощь в беде, тогда как он помогал мне бессчетное количество раз и еще столько же спасал мне жизнь. И почему-то сейчас я был рад, что это мой удел, а не его. - Ну? Так что насчет сиделки? – прервал мои мысли Двалин. - Нет надобности, - спокойно ответил я, повернул голову к окну. – Больница уже выделила мне человека. - Малец? – удивился мой друг. - Он справится. - Тебе он никого не напоминает? - Мне незачем к нему приглядываться, - отвечал я, не поворачиваясь. - Он должен лишь выполнять свою работу. - А как же он? – спросил меня Двалин, имея в виду одного человека. - Не напоминай мне о нем больше, - резко ответил я, повернувшись к нему, даже немного разозлился. - Я только и думаю, как от него избавиться… Я и вправду ничего не хотел о нем слышать. Я передумал кучу мыслей, переспал с этими мыслями кучу ночей и теперь любое напоминание о человеке, предавшем меня - и не только меня - и исчезнувшем в неизвестном направлении, вызывало у меня рвотное чувство. Однако кое-что не давало мне покоя. Я не знал, что это: нездоровый интерес или же простое любопытство? - Но я хочу попросить тебя сделать кое-что касаемо этого дела. Двалин молча смотрел на меня и кивнул, показав, что внимательно слушает. - Я хочу, чтобы ты навел справки и узнал, что с ним сталось после всего, - продолжил я. - Хочешь, чтобы я нашел его? - Нет, всего лишь узнал его дальнейшую и, возможно, нынешнюю жизнь, - уточнил я. Я не хотел видеть его. А если бы и увидел, то ни к чему хорошему это не привело бы. Мне вполне достаточно будет узнать, что он жив и как он живет. А большего мне и не нужно. - Мда… С самой первой встречи было в нем что-то, что вызывало беспокойство, - сказал Двалин, собираясь. - Непростой он, этот… Бильбо Бэггинс, - и ушел, оставив меня одного. Вечером я не стал ужинать, хотя желудок настойчиво просил еды. Но ни малейший кусочек не полез бы в горло. Упражнения я выполнял еще более лениво, молча выслушав ворчание Балина, что «сейчас я вообще не здесь». Возможно, потому что я был так поглощен мыслями, или это из-за того, что Двалин произнес его имя, которое так и отзывалось эхом в голове. Бильбо Бэггинс… Бильбо Бэггинс… Я не слышал этого имени очень давно. Тем временем солнце, клонившееся к западу, заглянуло в мою комнату. И я отметил про себя, что в это время, по обыкновению, приходит та мелкая зараза по имени Бильбо и мы или молча сидим, или ругаемся, или он читает мне вслух проповеди из книги. Но сейчас почему-то его нет. Бильбо… Совпадение имен? Все может быть. Похож он на него? Нет. Ни капельки. Ни на йоту. Небо и земля. Абсолютно два разных человека. Две противоположности. Два совершенных антипода друг другу. Но мои мысли невольно соединяют их. Наверное, я схожу с ума. Надо же было так закрыться от общества, чтобы додуматься до такого идиотизма. Надо срочно выходить в люди. Надеюсь, жизнь в новой квартире пойдет мне на пользу. Солнце скрылось за горизонтом. В палатах выключили свет и объявили отбой. Я лежал, вглядываясь в темноту комнаты. Бильбо до сих пор не пришел. Обычно в это время мы все еще сидим и спорим. Я ворчу на него почем зря, а он терпеливо молчит, а то и вовсе игнорирует мое ворчание и поддевки и только лишь иногда высказывается в ответ, когда с издевкой, а когда обычно и доброжелательно. Я так привык к этому, что сейчас в темноте чувствую здесь пустоту. Даже недавно включенная мной лампа на тумбочке не спасает. Палата действительно как будто опустела. В ней определенно чего-то не хватало. Или кого-то… Черт! Где же его носит? Внезапно дверь в палату медленно открывается, и, шатаясь, заходит Бильбо. Весь он какой-то мокрый и взъерошенный. Приковыляв до моей койки, он чуть не споткнулся, но удержал равновесие и сел на краешек ко мне лицом. Но смотрел парень в пол, а не на меня, и я догадался, почему. От него было такое спиртовое амбре, что даже мне закусить хотелось. - Где ты был? – встретил я его вопросом. Совсем как ревнивая женушка, дождавшаяся-таки своего муженька, который пришел поздно ночью. Аж смешно. Что за фарс?! - Я слышал, вы скоро переезжаете, - тихо произнес он, проигнорировав вопрос. - Ну да. Твоей милостью. - Заранее поздравляю вас, - произнес он таким же тихим и грустным голосом. - Да благословит вас Эру. Да сохранит он вас от зла и ошибок, да направит вас, облегчит боль вашу и ниспошлет благодать. Я думал, что, сказав это, он уйдет к себе, но он продолжал сидеть с таком положении. Он выглядел так странно, что даже мне стало не по себе. Такой тихий и задумчивый. Нарушать такую тяжелую тишину не хотелось никак. Впервые, наверное, мне нечего было сказать, да и не хотелось говорить. Я даже боялся к нему прикоснуться, потому что думал, что малейшее прикосновение – и он упадет и разлетится вдребезги. Некоторое время спустя я заметил, что парень начал клевать носом, глаза его закрылись, а самого его клонило влево. В итоге он легко опустился на кровать, выбрав в качестве подушки мое плечо и поджав разутые ноги. Он лежал на самом краешке кровати, и удивительно, как ему удавалось держаться в таком положении, ведь он вот-вот мог свалиться на пол. - Эй, что ты делаешь? – спросил я его, потому как ничего подобного не ожидал, на что он сонно пробормотал: - Я все делаю правильно.