Улыбка тёмной Джоконды

Монотонная речь, походившая на слова человека, жаждавшего ввести собеседника в состояние транса, откровенно надоедала. Себастьян с трудом сдерживал зевоту, понимая, что ещё немного нравоучений, и его окончательно сморит сон. Несостоявшийся разговор с Тони – единственное, что занимало его мысли, в данный момент, не позволяя отключиться от реальности, уснув с открытыми глазами. Когда-то ему казалось, что этот трюк провернуть невозможно, теперь открывалась новая истина. Новая для него, не для окружающих. Не имея представления о чём-либо, не стоит отрицать факт существования данного явления. Сон с открытыми глазами. Абсурдно? Нет. Вполне возможно. – Что-то конкретное ты можешь мне сказать? – спросил Рудерт, обрывая собеседника на середине фразы. Джефф благополучно заткнулся и посмотрел в сторону нарушителя порядка, одарив презрительным взглядом. – Нет. – Отлично, тогда я ухожу. – Далеко собрался? Себастьян поднялся из-за стола, попутно запустив руку в карман в поисках ключей. – Домой. Он не собирался выслушивать очередное поучение и оправдываться перед работодателем за то, что противники не ведутся на уловки, ограничившись одним только посланием, но не переходя к активным действиям. Рэйвен требовал немедленного отчёта и пребывал в состоянии перманентной злости, понимая, что его комбинация оказалась не столь действенной, как планировалось ранее. «Фармацевты», как Рудерт изначально предполагал, были не столь наивными. Они затаились и ждали момента, когда можно будет претворить задуманное в жизнь, обойдя ловушки и уменьшив количество жертв до минимума. Покажи им Тони, и они ринутся в атаку? Джефф, правда, на это рассчитывал? Несусветная глупость. Себастьян, мысленно поставив себя на место людей, приближенных некогда к Марку, не стал бы моментально бросаться в водоворот событий, не разведав обстановку должным образом. Сначала аналитическая работа, проработка и обдумывание каждого варианта, осмысление целесообразности молниеносной войны... Пришёл, увидел, победил. Прекрасно звучит. Заманчиво. Великолепно подстёгивает зелёного новичка, желающего отличиться и зарекомендовать себя. Вместе с тем, является отражением дилетанта, готового ухватиться за любую работу, не понимая, что здесь вовсе не вопрос престижа, не боевое крещение и не показатель степени уважения, раз именно этому человеку доверили столь грязную работу. Это прямой билет в один конец. Наивная особь посчитает, что ему оказали честь, на деле, его бросили в водоворот, заранее зная, что обрекают на верную смерть. Слова всегда обладали огромной силой. Для того, кто обладает хотя бы минимальными познаниями в психологии, умеет разбираться в людях и находить слабые места, метод убеждения – верный помощник. Найди слабые точки, дави на них. Ублажай, если нужно. Угрожай, если того требует ситуация. Наблюдай, как собеседник реагирует. Продолжай двигаться в правильном направлении. Будь обманчиво ласковым или подавляй, не останавливаясь, пока не достигнешь цели. Сломай того, кто отказывается подчиняться. Джефф Рэйвен – мастер убеждения. Слова его ударили в болевой центр, выбив десять из десяти. Тогда. Но теперь мастер-класс зомбирования завершился. Рудерта отрезвило сообщение Джилл. Он сразу подозревал нечто подобное, Китамура не привнесла в его жизнь открытия, лишь подтвердила прежние предположения, превратив их из теоремы в аксиому. – Вернись на место, щенок! – рявкнул Джефф, растеряв показную благожелательность, что так и лилась до сего момента. Интересно, он реально считал, что Себастьян верит доверительному тону, покупается на обещания и планирует бросаться грудью на амбразуру, только бы стать героем в глазах человека постороннего? Если и есть на свете кто-то, ради кого можно пожертвовать всем, то это явно не Рэйвен. – Fick dich, – усмехнулся Рудерт, произнеся это едва слышно, но для собеседника вполне различимо. – Я знаю немецкий, и я всё слышал, – процедил Джеффри. – Какое счастье. На это я и рассчитывал. Себастьян удалился, без особого труда проигнорировав чужие вопли, обращенные в его сторону с призывом вернуться обратно и продолжить обсуждение сложившейся ситуации. С языка рвались куда более грубые выражения, в сравнении с которыми прежнее, озвученное, казалось нежным пожеланием насыщенной сексуальной жизни, а не чем-то иным. Пусть слов было не так много, но при желании комбинировались они в затейливые обороты. Осознав, что устраивать на людях истерику Рэйвен не будет и дальше воплей о возвращении не зайдёт, Рудерт сосредоточился на решении собственных проблем. Нет, в чём-то Себастьян Джеффа понимал, пусть и шла оценка с разных позиций. Чего Рудерт не мог представить даже в самых странных фантазиях, так это наличие у него сына. Не столь важно, рожденного в законном браке или нагулянного на стороне. Просто сына. Он не был противником детей, не питал к ним чёрной ненависти, хотя не понимал никогда, правильнее сказать, не пытался этого понять. В этом они с Джиллиан походили друг на друга. У неё атрофировался материнский инстинкт, у Себастьяна – отцовский. Точнее, он у него никогда не пробуждался. Рудерт не убивал детей, но это вовсе не значило, что поступает он так, ориентируясь на ощущения, связанные с активной работой воображения, рисующего картины будущего. В этих картинах – Себастьян со своим ребёнком. Такого как раз ни разу не наблюдалось. Просто личные мотивы, ничего более. Если убивать, то только равного, чтобы не чувствовать себя вселенским злом. Как следствие, он заменял в представлении одно понятием другим, наиболее близким, которое считал подходящим для себя. Вместо сына у него в качестве примеров имелось два варианта, какой хочешь, тот и подставляй. Ситуация Джеффа располагала к сравнению с Тобиасом, поскольку исход обоих случаев был далёк от позитивного и светлого финала. И там, и здесь всё обернулось трагедией. Сын Рэйвена погибает от наркотиков, любовник Рудерта страдает от рук посторонних людей... Себастьян не знал, насколько Джефф склонен возлагать вину за случившееся на себя, потому и уровень раскаяния за случившееся определить не мог. Он лишь приходил к выводу, что, желая отомстить, использовал бы, – да и сделал это в своё время, – другие методы. Не втягивая в разборки посторонних людей, достигать поставленной цели. Собираясь мстить, полагаться исключительно на собственные силы. «Это только твоя война. Ты начал её, проявив себя в качестве агрессора, ты и отвечаешь за содеянное, получая отдачу». Наживать врагов – хобби. Пытать – развлечение. Убивать – работа. – Грёбаный дождь, – прошипел Рудерт. Его основательно достала такая погода, но природа с мнением отдельных индивидуумов не считалась. Хоть матерись, хоть кричи. Она продолжит заливать город так, что скоро придётся на лодку пересаживаться и запасаться дождевиками, поскольку зонтики не спасают. Вытащив из кармана телефон, Себастьян собирался набрать номер Тони, извинившись, на сей раз нормально, а не так, словно отделывается от давно опостылевшей жены, заметив на дисплее имя желанной любовницы. Раскат грома был такой силы, что в здании задрожали стёкла, и на секунду показалось, что сейчас стеклянная крошка посыплется на асфальт, заливая его мелкими осколками и оставив пустые проёмы. «Себастьян!». Слабая молния, сверкнувшая в небе, не могла сравниться с той, что сейчас расколола сознание Рудерта на две части. Он стоял на ступенях, но вместо привычной парковки видел какое-то мрачное место, и Тони, лежащего на земле. Закрытые глаза, кровь, сочащаяся из губы. Кровь на руках. Голос Уэбба был хриплым, слабым, едва различимым, но Себастьяну казалось, что Тони кричит во всю мощь лёгких, пытаясь позвать его к себе. Остановленный этим внезапным видением, Рудерт избавился от состояния оцепенения, так легко завладевшего им, набрал номер Уэбба, сбегая вниз и уже зная, какой результат его ждёт. Никто не ответит, потому что Тони... Потому что... Ему не хотелось думать об этом, но избавиться от тёмных мыслей не получалось, равно как и определить по обрывку видения, где именно находится Уэбб. «Не срывайся в панику», – советовало подсознание. Прелестный совет мог бы быть, в любой другой ситуации. Для человека, которому не доводилось терять однажды, примерно при тех же обстоятельствах, при схожем раскладе и идентичной расстановке сил. Как тут было не вспомнить, в который раз, о предсказаниях Эвы, бросившей равнодушно, что Рудерту придётся пройти через ад, прежде чем он получит свою любовь? До конца он пророчество не дослушал. А зря. Может там, в финальных фразах девушка сказала бы, что счастье будет недолгим? Для него всё бессмысленно? Не стоит и пытаться? «Себастьян...» Голос стал слабее, чем прежде. В первый раз казалось, что это невозможно, но события противоречили логике. Рудерт повторно столкнулся с видением. Место, где находился Уэбб. Место, откуда он звал Себастьяна к себе, как бывало раньше только во сне. Мальчик из сна, зовущий к себе Призрака в моменты, когда особо нуждался в поддержке. Так было до того, как они столкнулись в реальности и узнали друг друга. Вокруг не наблюдалось никаких опознавательных знаков, на которых можно заострить внимание. Только деревья, стремившиеся вверх и со стороны производившие гнетущее впечатление. Немые свидетели, покорно наблюдавшие, как у человека отнимают жизнь. Вспышка света выхватила из общей картины поверхность, к которой неизвестный человек прижимал Тони. Себастьян заметил, что там выгравировано несколько слов. «Амелия Эшби. Наш лучик света. Спи спокойно, любимая доченька». И годы жизни, относившиеся к началу прошлого века. Могильная плита, расположенная почему-то в лесу. Лес! Рудерт, прожив здесь приличное количество времени, до сих не мог похвастать тем, что знает город, как свои пять пальцев. Он мог иногда путаться, но не сейчас. Когда он увидел эпитафию в честь Амелии Эшби, количество вариантов местопребывания Тони моментально уменьшилось, больше не было разброса мнений и боязни ошибиться. Себастьян знал, куда именно ему нужно отправляться без промедления. «Ты опоздаешь. Опоздаешь, как всегда, – радостно протянул внутренний голос, проснувшись настолько несвоевременно. – Неудачник, рушащий жизни. И не случайным людям, а тем, кого любишь сильнее всего. Слышал когда-нибудь о любви, что хуже проклятья? Не слышал? Странно. Твой случай. Типичный представитель. Разве тебе не говорили о том, что убийца должен быть свободным человеком, не имеющим ограничителей и обязательств? Захотелось романтики, чувств и счастья? Кретин. Ты не заслуживаешь ничего из вышеперечисленного. Кровь за кровь, жизнь за жизнь. Ты убивал тех, кто был тебе безразличен. Думал ли, что есть на свете люди, которые твоими жертвами дорожат? Вот и он не думает. Он просто убивает. И убьёт твою подстилку». – Заткнись, – процедил Рудерт сквозь зубы. Пустынная дорога, на которой он оказался, не способствовала мышлению в позитивном ключе. Одиночество особенно остро давало о себе знать, а внутренний голос вместо поддержки оказывал эффект прямо противоположный. Он давил Себастьяна, повторяя без устали о ничтожности. Он гнобил его так же старательно, как это делают дети в школьные годы, увидев перед собой кого-то, отличающегося от них. Стирал в порошок, но, что странно, лишь придавал уверенности. Рудерту не нужно было успокоение и слова о том, какой он умный, хороший и сообразительный. Он сам в это не верил и не планировал менять решение до момента, пока Тони не окажется перед ним живой и невредимый. Машину Уэбб бросил, не позаботившись о сигнализации, а это было ещё одним свидетельством в пользу теории о спешке. Ключи он тоже с собой не захватил. Рядом стояла ещё одна машина, на которой, скорее всего, ехал преследователь Тони. Времени на осмотр её не было, потому Рудерт решил, что вернётся позднее. Первое, что попалось на глаза Себастьяну – это телефон, валявшийся у ограды и шарф, принадлежавший Уэббу. Из щегольской вещи кипенно-белого цвета он превратился в мокрую грязную тряпку, о которой слова доброго сказать невозможно, даже прикоснуться противно, однако Рудерт вопль брезгливости проигнорировал. Обе находки он забрал, сунув смартфон в карман, а шарф, сжав в руке... Тони промахнулся. Естественно. На иной результат он не рассчитывал, да и сложно было верить в удачную реализацию задуманного, если в былое время только и делал, что совершал ошибки. Верх его способностей, продемонстрированных в драке, приходился на школьные годы. Всего-то рассечённая губа Картера, не больше. Горло саднило, хватка на нём представлялась железными тисками, а собственные кости столь же хрупкими, как иссушённый рыбный скелетик или косточка индюшки, что принято ломать во время рождественских праздников. Сдавить слегка, и всё. Тихий треск, две части. Если на его горле сжать руки сильнее, конечно, треска не будет. И на две части шея не распадётся, но усилий приложить придётся не больше, чем для действий, обозначенных выше. Большую часть сил он потратил, пытаясь вытащить камень из грязи, сделав это незаметно. В противном случае, план провалился бы ещё на стадии разработки, и перед тем, как погрузиться в небытие, Тони мог попробовать на вкус коктейль из дикой боли, разрывающей пространство леса. Ему угрожали раньше, но до реальных действий, в итоге, задуманное не доходило. Картер милосердно оставил его руку целой, прошептав, что боль причинять не желает, Рудерт просто устраивал проверку. У человека, нависавшего сейчас над Энтони, не было причин отказывать себе в удовольствии. Он мог потешить садистскую часть натуры, не только сломав руку Уэббу, но и все кости ему основательно передробив, если вдруг возникнет желание. Не потребность, а именно желание. От осознания этого Уэббу становилось ещё страшнее. Перспективы, маячившие впереди, вгоняли его в ужас. Утончённая натура, творческий человек, способный создавать красивейшие мелодии и проникновенную лирику. Тони всегда был таким. Мечтатель, витающий в облаках, но отвратительно ориентирующийся в повседневной жизни. Его руки когда-то были ухоженными, практическими холёными. Для полноты шаблонной картины не хватает только упоминания тонких пальцев пианиста, раз уж Уэбб действительно имел представление о том, как нужно играть на клавишных инструментах, и далеко не поверхностное. Несколько лет напряженных отношений, море часов, проведённых в классе, попытки научиться в совершенстве играть любимые с детства классические произведения, попутно – стремление создать нечто своё. Но пальцы у Тони были самые обычные, ничего восхитительного, никакой утончённости. Стандартные ухоженные руки, которые теперь точно не приблизились к понятию идеала, а отдалились от него. Убийца, упоминая изуродованную лапу, ударил прямо в цель. Единственная особая примета, по которой можно опознать Уэбба, так это именно запястье с вечным ожоговым браслетом. Время шло, шрам оставался на месте. И этими руками он собирался убить человека. «Прежде всего, этот человек собирается убить тебя». Внутренний голос не искал подхода, он говорил прямо и открыто. Не было времени для дополнительных расшаркиваний и попыток преподнести данное заявление хотя бы частично завуалированным. Так или иначе, Тони нужно было действовать, а не ждать до второго пришествия. Как бы сильно Уэбб ни нуждался сейчас в Рудерте, появления последнего ничто не предвещало. Всё те же, до омерзения слабые руки сжали камень. Действовать в темноте, наугад, когда противник держит за горло и давит, как крысу, голыми руками, было страшно. При мысли о чужой крови мутило, но промедление и бездействие грозили куда большими потерями, нежели эта попытка защитить собственную жизнь. Удар получился смазанным, но он отвлёк мужчину, заставив оторваться от шеи Уэбба в попытке перехватить ладони. «Если ему это удастся, он переломает тебе каждый палец, по одному, медленно и с восторгом, а когда предел твоей выносливости закончится, и боль проткнёт сотней острых ножей, ты заорёшь. Но на помощь никто не придёт. Редкие прохожие, если они здесь вообще есть, ускорят шаг и побегут прятаться, уверяя себя, что ничего не было». План, не блиставший гениальностью изначально, теперь виделся совершеннейшим безумием, на которое можно решиться только от безнадёги. Однако... Разве не таким было положение Тони? Определённо, таким. Безысходность, умноженная на желание жить, несмотря, ни на что. Потерпев поражение однажды, он не отбросил камень моментально, дрожа и умоляя о прощении со стороны убийцы. Он продолжал борьбу за выживание. Он не сильнейший, это знают все. Он, в том числе. Но никто не мешает ему попробовать хотя бы раз в жизни не умолять о спасении постороннего человека, явно занятого посторонними делами и не представляющего, в каком положении оказался Уэбб. Нужно ли ему это знание? Тони наносил удары один за другим, старательно уворачиваясь, понимая, что промедление грозит обернуться перспективой, нарисованной подсознанием. Если его схватят за рукав, если... Потому стоило закрыть глаза на собственные принципы, страхи, осторожность и стремление оставаться законопослушным гражданином в любой ситуации. Бороться. Надеяться. Верить. И... наносить удары. Камень был не слишком большим и вряд ли мог стать смертельным оружием в руках такого человека, как Уэбб. О том, чтобы проломить кости убийцы, подосланного кем-то неизвестным, речи уже не шло. «Не смей ко мне прикасаться. Убирайся. Умри», – думал Тони, размахиваясь в очередной раз. Меткости ему не хватало. Это точно. Потому момент, когда кровь, липкая, густая закапала сверху, на одежду, на лицо, стал полной неожиданностью. Вроде триумф, а вроде и оцепенение, поскольку запах её стал отрезвляющим, ярость, проявившаяся в глухом рыке, только добавила уверенности в том, что всё было напрасно. Успеха Уэбб не добился, только раззадорил внутреннего садиста в своём противнике, пробудив тёмную сторону окончательно. Теперь рассчитывать на лёгкую и почти безболезненную смерть не придётся; его разделают, как поросёнка на продажу. Так, что родная мать не узнает. Крови было много. Очередная молния, сверкнувшая над лесом, позволила Тони посмотреть, каких успехов он добился. Правда оказалась не слишком впечатляющей. Всего-то разбил незнакомцу бровь. Внушительно разбил, но бровь – это не висок; удары имеют разные последствия. А природа, в очередной раз, сыграла на руку противнику, а не Уэббу. Сориентировавшись, убийца смог перехватить инициативу, вновь превратившись из жертвы в охотника. Вопреки ожиданиям, на руки Тони он не покушался, лишь зафиксировал ту, что сжимала окровавленный камень, придавив к плите. Прижал к горлу руку, согнутую в локте, пережимая трахею, затрудняя возможность дышать и заставив Уэбба вернуться к состоянию рыбы, выброшенной на берег. – Всё, ублюдок, поиграли и хватит, – шепнул, наклонившись к Тони. – Давай на счёт «три»? Раз, два... – Правда, хватит. Три. «Галлюцинации», – устало подумал Уэбб. Сознание окончательно уплывало, чернота становилась кромешной. Если раньше он ощущал какие-то проблески, то теперь всё смешалось в сплошное полотно, накрывавшее его. Создавалось ощущение, будто над головой застёгивают молнию, а само тело упаковывают в чёрный мешок. Теперь уже не будет ничего. Последняя фраза, достигшая сознания, прозвучала иначе, кардинально отличаясь от своей предшественницы. Никаких истерических ноток и показных воплей в стиле: «Пиздец тебе, сука». Просто констатация фактов. Отсутствие эмоций, лишь холод в голосе. Показная отрешённость, когда внутри всё кипит, но поверхность, заметная остальным, напоминает водную гладь в безветренный день. Лишь мелкие, незначительные колебания, которые видны вблизи. Мучитель обернулся, словно в замедленной съёмке. Удивление отразилось на лице, освещённом слабой молнией, будто он увидел привидение. Зомби, поднявшегося из могилы и нарушившего все планы ликвидатора. Нечто белой змеёй бросилось вперёд, перехватывая шею убийцы. Широко распахнув глаза, Тони видел, как концы этой «змеи» переплелись, молниеносное движение, и ткань сходится в одной точке, затягиваясь, не позволяя избавиться от импровизированной удавки. Уэбб наблюдал за этим полётом, затаив дыхание, воображение рисовало крылья неведомой птицы, раскрывшей их в полёте. Он не двигался с места, лишь согнул ноги в коленях, подтягивая их к груди и принимая сидячее положение. Камень, так и не сумевший стать спасением, Тони сжимал в ладони, чувствуя его скользкую поверхность, с ужасом понимая, что руки, одежда и лицо перемазаны чужой кровью. Он с трудом разбирал, где находится граница между реальностью и вымыслом, мысли отказывались собираться вместе, выдав удовлетворительный результат. Уэбб сидел, чувствуя, как озябшие, едва ли не онемевшие от холода пальцы продолжают гладить поверхность плоского камня, а птица всё продолжает свой полёт. Крылья её то соединяются вместе, то вновь расправляются. Одно движение обрывает её полет, и она падает на землю замертво, окончательно сложив крылья. Лёжа на земле, она получает прощальный подарок, ознаменованный тихим хлопком. Очередной выстрел в темноте. Очнись, Тони. Очнись!!! Когда Себастьян опустился на корточки рядом с Уэббом, того трясло мелкой дрожью. То ли от холода, то ли от страха. Скорее всего, от сочетания первого и второго, приправленного ужасом увиденного и сделанного. Теперь ему не пришлось зажмуриваться, чтобы не стать вынужденным свидетелем случившегося, кровь и мозги не летели прямо в лицо, как уже было в заброшенном доме. Был лишь шарф, использованный Рудертом в качестве подручного материала, чтобы без промедления прикончить противника. Он вполне мог обойтись без стрельбы, но этот выстрел стал чем-то, вроде гаранта, что мертвец больше не оживёт и не встанет на дороге, как уже получилось с одним. Джилл клялась, что Картера нет. Он умер и превратился в пепел. Прах его разлетелся над родным городом, а здесь о его существовании ничто не напоминает. Себастьян верил, несмотря ни на что. Его не убедило письмо, фотография не вселила ужаса, только заставила сделать пару заметок на память. Рано или поздно, но Рудерт собирался подключиться к поискам шутника, решившего развлечься за счёт Энтони и его психического здоровья. После того, как поддавшись порыву, в качестве импровизации послал Рэйвена на все четыре стороны, кажется, к реализации собственного плана можно было приступать быстрее, чем виделось ранее. Себастьян был уверен на сто процентов, что, как только перевернёт свою первую, после возвращения, жертву на спину и посмотрит ему в лицо, шока не испытает, увидев знакомого. Более или менее, но знакомого. Они могли не быть закадычными друзьями, как с той же Джилл, от которой у Рудерта имелся минимум секретов. У киллера вообще друзей не может быть, только знакомые и приятели. Джиллиан стала исключением по ряду причин, и вычёркивать её из списка Себастьян пока не планировал. Она обходилась с нужными людьми, как с вещами, он практиковал примерно то же самое. Но она называла свои отношения партнёрством или любовью, в зависимости от того, насколько активно шла эксплуатация. Рудерту импонировало понятие дружбы. Однако они с потенциальным убийцей Тони были знакомы, и это настораживало, хотя не удивляло ни разу. – Тони, – осторожно позвал Себастьян, ловя отблеск очередной молнии в глазах Уэбба. Рудерт мог бы резко схватить Энтони за запястье, заставив бросить своё ненадёжное, но всё же значительно оттянувшее момент окончательной расправы оружие, однако резкие движения сейчас могли сыграть злую шутку. Тони не походил на одержимого психопата, готового броситься на всё, что движется, но состояние шока не окончательно отпустило его из своих объятий. В зрачках читалось отчаяние, смешанное со страхом. Себастьян, будучи психологом ещё более отвратительным, нежели сочинителем красивых фраз, призванных сообщать о любви, всё равно осторожничал. «Извинись перед ним хоть тысячу раз, ничего не изменишь, – посмеялось гадкое подсознание. – Ты сломал ему жизнь, и теперь продолжаешь ломать». Будь на месте Уэбба кто-то другой, Себастьян не побоялся бы применить грубую силу. Схватить за плечи, встряхнуть, заорать, но он смиренно ждал, пока аффект отпустит, и Тони постепённо начнёт возвращаться в нормальное состояние. Со стороны они, наверное, походили на двух идиотов. Отринув разумное решение, выраженное в скорейшем побеге отсюда, продолжали сидеть на могильной плите, принадлежащей некой Амелии Эшби. Впрочем, они и были идиотами. Себастьян склонялся к мысли, что будь у него в голове больше серого вещества, выбор профессии окончился бы не столь экстремальным видом деятельности. Офис, деловые бумаги, коллега в короткой юбке и сексуальных, с точки зрения гетеросексуалов, чулках, строящая глазки. Собака, кошка, хомячок, рыбки – на выбор, – призванные компенсировать отсутствие семьи. Интеллектуальное кино, парочка неудачных романов в анамнезе и выбор в пользу разового секса без обязательств. Редкие вылазки в гей-клубы, задолбавшие до зубовного скрежета методы подката, когда оба знают, чего хотят, но продолжают разыгрывать заинтересованность в личности случайного собеседника. Прояви Тони большую склонность к активной мыслительной деятельности, он развернулся бы и бежал, только заметив на горизонте человека в сомнительных шмотках, дорогих, но до ужаса безвкусных, с точки зрения модниц. Человек, не имеющий вкуса, независимо от того, о вещах речь идёт или же о выборе дела жизни. Как сложилась бы жизнь Уэбба, не появись перед ним рыжеволосое пугало? С точки зрения Рудерта, отлично. Энтони продолжил бы строить карьеру, собирать вокруг себя восторженных фанаток, получать подарки и письма с признаниями в любви. Читать сплетни о себе, когда станет скучно. Да, неприятная часть, но вполне реально это пережить. Рано или поздно, но и отношения у него сложились бы. Куда лучше тех, что были сейчас. Утонуть в рефлексии. Кажется, у Себастьяна на повестке дня стояла именно эта задача, потому что мысли приходили на ум одна другой мрачнее. Во всех Рудерт видел в себе источник несчастий Тони. Для особ крайне мечтательных всё могло представляться в романтичном свете. Себастьян не обращал внимания на то, что сверху на него хлещет дождь, а синий френч, – очередная дань безвкусице, я знаю, мама, – более подходящий для этого времени года, нежели его чёрные вариации, промок до нитки. Полы его соприкасались с плитой. Наверное, и без грязи не обошлось. Но вопрос внешнего вида и шмоток был второстепенным. Рудерту хотелось схватить Уэбба в охапку, прижать к себе, но он и этого не делал, понимая, что если рискнёт, камнем по голове прилетит и ему. – Тони, – повторил он, наблюдая за тем, как капля дождя срывается с кончика чужого носа. Вода смывала с лица Уэбба кровь того, кто уже стал трупом, но страх и напряжение, чувствовавшееся в каждом движении, взгляде и судорожном выдохе, она смыть не могла, как бы сильно Себастьяну этого не хотелось. Тихий стук. Разжавшиеся пальцы. Камень, выпадающий из них на плиту... Рудерт продолжал сидеть на корточках, чувствуя, как постепенно одна за другой лопаются невидимые, но натянутые до предела струны. Он не дёрнулся в сторону, когда заметил резкий взмах руки. Себастьян был уверен, что сейчас ладонь сожмётся, и кулак врежется ему в челюсть. Не потому, что Тони ошибся, спутав его с другим человеком. Как раз потому, что правильно рассмотрел, и теперь планирует хотя бы по минимуму отыграться за свои страдания. Если не кулак, то хотя бы пощечина, оставляющая на коже внушительный след. Он исчезнет через некоторое время, мизерное количество, если разобраться. Но действия Уэбба стали неожиданностью. Окровавленные пальцы, почти как в том видении, что появилось в последний сеанс занятий с Джилл, осторожно коснулись щеки, будто Тони сомневался в реальности происходящего. Так было уже однажды, когда они впервые столкнулись в баре. Так было и теперь, когда Себастьян, наплевав на приказы своего непосредственного начальства, сорвался с места и пришёл туда, где его присутствие было необходимо. Тонкая сеть кровавых полос, размываемых дождём, растекалась по коже. – Прости, что опоздал в очередной раз, – произнёс Рудерт. Он всегда опаздывал. Он умел лишь убивать, но спаситель из него получился посредственный... Дерьмовый. Нахер деликатность. Если бы он умел приходить вовремя, на запястье Уэбба не осталось бы несколько ожогов. Если бы он оказывался расторопнее, не было бы и этого затравленного выражения в глазах и разбитой губы. Себастьян провёл ладонью по холодной щеке, осторожно коснулся повреждённого места. – Тони, – позвал в третий раз. – Скажи что-нибудь. – Я ведь ещё жив? – спросил Уэбб, стараясь не дрожать сильнее, чем прежде. – Да. – Тогда не опоздал. – Пытаешься оправдать меня? Вопрос был отвратительным в своей провокационности и попытке получить отрицательный ответ, словно просьба об отпущении грехов, замаскированная под благородное негодование. Посмотри, какой я. Настоящий герой, приехавший сюда ради твоего спасения. Ты должен превозносить меня за это по гроб жизни, иначе прослывёшь неблагодарной скотиной. Такая логическая цепочка выстраивалась в мыслях Себастьяна с космической скоростью, заставляя его пожалеть о сказанном. Однако Тони на поставленный вопрос не ответил. Он лишь подался вперёд и прижался к губам Рудерта. Как-то неловко, сомневаясь в правильности данного поступка, но вместе с тем, сразу требовательно, без осторожности. О повреждённой губе он позабыл, и тонкая кожица, только-только начавшая покрываться корочкой, вновь лопнула. «Вампирский» поцелуй со вкусом крови, дополненный портретом трупа неудачливого убийцы в окружении кладбищенского пейзажа. Более абсурдного поступка Уэбб придумать не мог, но ему сейчас нужно было почувствовать отклик на свои действия, убедиться в сотый раз, что это не галлюцинация, как казалось прежде. Только теперь, когда оцепенение постепенно отступало, он понял, что за птица привиделась ему прежде. Его шарф, потерянный во время погони и подобранный Себастьяном. Надо же... Удавить соперника подобным методом. Пять ожогов и желание оставить шестой. Шесть пуль, прошивающих плоть. «Я удавлю тебя, как крысу». Шарф, перехвативший шею. Не ради маскировки тёмных отметин на горле, не ради защиты от холода, а для того, чтобы перекрыть кислород. Не собачий кайф – странная детская забава с зачастую нелепым финалом, именуемым непреднамеренным убийством, а целенаправленное действие, когда исход предрешён заранее, и цель не в том, что было получить адреналиновую дозу, немного поиграв с жизнью и смертью. «Он чудовище, Уэбб. Ты знал об этом давным-давно, ещё в тот раз, когда он впервые утащил тебя за черту города и направил пистолет в лицо, желая проверить реакцию. Разве нет? Знал. Каков твой выбор? Вот он, перед тобой. Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Как насчёт определения личности по характеру её любовника? Понимаешь, на что я намекаю? Ты тоже чудовище. Возможно, даже большее, ведь он только убивает, а ты потакаешь и вынуждаешь...». «Плевать». Нравоучения внутреннего голоса, призывающие к добродетели. Как вовремя! Не опоздали ли они лет этак на двенадцать? Быть может, тогда следовало расклеивать всюду флуоресцентные стикеры с надписью «опасность». А то и сразу – знак радиации, как показатель, что к этому человеку лучше не приближаться? Не заставлять гнаться за тем, кем Тони прожил большую часть жизни, отчаянно цепляясь за крохи общения с Призраком, не зная, появится ли этот собеседник вновь, или очередная встреча станет последней, а сразу обрубить все канаты и оправить в одиночное плаванье. Тёмный лес, изредка озаряемый слабыми молниями. Холодная вода, капающая за шиворот, что уже почти стало привычным. Отвратный привкус крови, пропитавший поцелуй. Болезненное прикосновение к повреждённой губе, тёплый язык, собирающий капли выступившей сукровицы. И, наконец, окончательное осознание, что это реальность, а не очередная галлюцинация, наподобие тех, что были свойственны школьным годам. – Я не оставлю тебя, – обещание не под влиянием момента, а вполне осмысленное. – Не надейся. Вторая часть высказывания родилась спонтанно, но Себастьян понимал, что она как нельзя кстати. Он не оставит, но каков итог для Тони? То ли счастье, то ли вердикт, равный приговору: «Обрекаю тебя на вечные муки». Пожизненно. Как и тот срок, что маячит перед ним самим, если что-то пойдёт не так.