Улыбка тёмной Джоконды

– Сегодня ты просто в ударе, – произнесла Ава, потянувшись и выхватив из коробки пончик, посыпанный измельчёнными орехами. Уэбб пил кофе через трубочку и к еде не притрагивался, как и всегда, когда речь заходила о работе над проектом. Сейчас она была в самом разгаре, потому все мысли Тони оказались направлены в сторону песен, их записи, сведения, аранжировки и начала ротации. Если к настоящим детям он не питал особой любви и слабо понимал, как с ними разговаривать, чтобы не обидеть ненароком или же, напротив, не выглядеть идиотом в их глазах, то к своим песням относился чрезвычайно трепетно. Пока не было уверенности, что всё получилось идеально, расслабиться не удавалось, как итог, Уэбб лишь накачивался кофе, понимая, что на него действие напитка не распространяется, бодрости нет и в помине, только горький привкус остаётся на языке. – Правда? – спросил, посмотрев в сторону напарницы. Хёрд согласно кивнула, а Тони слегка расслабился. Похвала со стороны окружающих мало что меняла в его отношении к собственному творчеству, но позволяла надеяться, что не всё потеряно. Быть может, идеала он не достиг, однако несколько робких шагов на пути к нему сделал, и это обнадёживало. Уэббу не хотелось расслабляться, а уверенность, что всё получается прекрасно, дальше подниматься некуда, способствовала неким поблажкам. Мелисса, глядя на своего любимого трудоголика, вернувшегося после длительного молчания к работе, только хмыкала удовлетворённо и замечала шёпотом: – Перфекционист. Тони передёргивал плечами, но в споры не вступал. В общем-то, она практически не ошибалась. Только сам Уэбб предпочитал применять к себе иную характеристику. Педант. Для полного счастья ему нужно самостоятельно проследить за продвижением работы, убедившись, что всё идеально. Каждый аккорд, каждая нота, каждое пропетое слово, каждый выдох, слышный во время исполнения и повторного прослушивания своего творения. Ему хотелось сохранить баланс между лощёной идеальностью и, напротив, небольшой неопрятностью. Не грязные, рваные звуки, хрипы и пошлые выдохи в микрофон. Разумеется, нет. Такого в творчестве Тони не проскальзывало теперь. Если раньше он позволял себе соответствовать имиджу, придуманному Мелиссой, изредка подыгрывая и выдавая тексты, немного отличающиеся от общей концепции проекта, но противоречащие собственному мироощущению, то теперь и малейших уступок не проскальзывало. Уэбб сосредоточился на собственном комфорте в музыкальном мире, и, что примечательно, от этого только выиграл. Отношение к качеству записи стало иным. Тони не хотелось выхолощенной, вытравившей всё очарование глянцевой дымки. Каждая интонация должна была передавать эмоции, а не быть банальным повторением набора слов, напечатанного на листах. Потому, когда этого не наблюдалось, Уэбб готов был раз за разом всё перепевать, чтобы достичь необходимого результата, а мысли о физиологических потребностях, в том числе, о голоде благополучно отходили на второй план. Оставалась только музыка, она вытаскивала из депрессии раньше, она помогала отвлечься сейчас, когда над головой постепенно сгущались тучи. Когда дело касалось песен, видимо, сказывались собственные предпочтения, а Тони, выбирая между студийной записью и лайвами, неизменно склонялся в сторону второго. Ему импонировала эта атмосфера, когда ты слышишь не только отлично поставленную технику исполнения, но и отражение эмоционального состояния артиста, каждую вибрацию голоса, дыхание. Наверное, он всё же принижал собственные способности, думая, что на концерты поклонницы приходили исключительно ради созерцания. Несомненно, были те, кто бестолково размахивал руками, надеясь обратить в свою сторону внимание, но были и те, кто реально вслушивался в слова, подпевал и, в зависимости от того, какие эмоции и ассоциации эти композиции вызывали в сознании, улыбались или плакали. И он тоже подкупал их искренностью. Опять же, далеко не всех, но, несомненно, находились слушатели, способные разглядеть самую суть песен. Ему хотелось думать, что и новые творения найдут отклик не хуже прежних. Единственное, с чем по сию пору не удалось смириться, так это с осознанием, что ему реально нужно будет выходить на сцену. Это чувство вроде было знакомо, но вместе с тем казалось поразительно далёким. Два состояния боролись внутри него, побеждая с переменным успехом. Мелисса о концертах пока не заикалась, поскольку продолжала заниматься кастингом для мюзикла, к участию в котором оказались привлечены почти все члены семейства Эган, за исключением матери. Ньютон не высказывала претензии вслух, то Уэбб догадывался, что она их тихо ненавидит, в особенности - младшее поколение. Пусть на фотографиях она улыбалась, но в реальности вполне могла пару раз злобно процедить сквозь зубы десяток-другой ругательств. В том, что концерты всё же будут, сомневаться не приходилось. Само собой. Концертный тур в поддержку нового творения, вновь выступление на одной сцене с Авой, только теперь без участия оркестра, а в более привычных для Тони условиях. Это знание немного успокаивало, поскольку вновь облачаться во фрак не было никакого желания. Впрочем, подводить глаза, надевать драные джинсы и изображать живое воплощение сексуальности тоже не очень-то хотелось. Следовало искать промежуточные варианты. Если раньше Уэбб вполне мог изображать недотраханного мальчика, рыдающего у микрофона, то ныне этот номер не прокатывал, поскольку диссонанс между внешним и внутренним бросался в глаза. Повзрослел на три года, а такое чувство, что на все тридцать. Во всяком случае, мироощущение претерпело немалое количество изменений. – Да, – Ава вгрызлась в пончик и осмотрелась по сторонам в поисках салфетки. – Не подумай, что я решила сказать тебе пару комплиментов по старой дружбе. Такого бы я не сделала. – Почему? – Тони усмехнулся и поставил стакан с кофе на стол. Там оставалось ещё чуть меньше половины, но организм отказывался накачиваться кофеином. Кажется, ещё немного, и кофе польётся через уши. Пора переходить на другие напитки, тем более что от этого уже и голова слегка побаливала. Определённо, с годами люди меняются. Глядя на Аву, Уэбб особенно ярко это осознавал. Она не превратилась в склочную базарную бабу, с которой лишний раз заводить разговор – себе дороже, но явно стала несколько сдержаннее в проявлении чувств, вела себя серьёзнее, нежели прежде и более не производила впечатления утончённой кокетки, для которой весь мир построен исключительно на флирте и влюблённостях разной степени запущенности. Период разнообразия девушке наскучил, но серьёзных отношений на горизонте не появилось, потому приходилось полностью заполнять свободное время работой. В Аве нынешней Тони без труда узнавал себя. Такого, каким был три года назад, с той лишь разницей, что она, став трудоголиком до мозга костей, не начала рефлексировать по поводу и без повода. Работа явно приносила ей удовольствие, Ава любила не только процесс студийной записи, но и выступление перед публикой, однако какая-то неудовлетворённость оставалась всегда. В сочетании с именем Хёрд это слово даже становиться не желало, однако... – Потому что это мой диск, и я не намерена заранее обрекать его на провал. Если мне что-то не понравится, я заставлю тебя переделывать до тех пор, пока не получу желаемый результат. – Диктатор, – хмыкнул Уэбб, откинувшись на спинку дивана. Перерыв Ава себе взяла приличный, почти час. Не хотелось бы сорвать голос, напрягая его в режиме нон-стоп. К тому же, сегодня наблюдалось странное явление. Обычно Тони приходилось всё переделывать, а Ава записывала партии с первого раза. Теперь они махнулись местами. Хёрд никак не могла настроиться на нужную волну, Уэбб напротив, работал так, что придраться было не к чему. Если несколько дней назад он ещё косячил, то сегодня всё получалось само собой, и это определённо радовало. Однако достичь синхронного исполнения с Авой не выходило, как будто мироздание настойчиво советовало им похоронить затею с совместным выступлением и, в очередной раз, попрощаться с данным проектом. У Хёрд сбивалось дыхание, или она путалась в словах, начиная петь не те строки, что нужно, либо забывалась и вступала с опозданием. Когда-то Мелисса заявила, что с гениальными людьми работать сложнее всего, ибо у них всё периодами. Либо всё в руках горит, получается великолепно настолько, что звучит единогласный восторженный выдох, либо же, наоборот, получается такая ерунда, от которой уши закручиваются в трубочку. Хочется подойти, встряхнуть за плечи и спросить, какого же хрена всё так происходит. Впрочем, если человек действительно гениальный, с ним, скорее всего, трюк не прокатит, реакция будет оглушительная. Характеры у тех, кто наделён истинным талантом, зачастую такие, что тушите свет. Мелисса вообще любила рассуждать на тему характеров своих и чужих подопечных, а Тони внимательно слушал, понимая, что упоминания о нём здесь не промелькнёт. В нём есть что-то цепляющее, однако до гениальности ползти ему долго и мучительно. Может, на закате жизни достигнет заветной цели, может, так и остановится на середине пути. В конечном итоге, он действительно не относил себя к категории выдающихся людей современности, мысль о том, чтобы примазаться к классикам выглядела, как излишнее самолюбование и неумеренная склонность к гротеску. Если кто-то из бывших одноклассников и был близок к гениальности, то это Чарли Честертон. Шарлотта. Девочка, с которой у Тони был первый поцелуй. Девочка, кузена которой долгое время считал любовью своей жизни, сопоставляя с образом мужчины в чёрном френче. Да, когда-то Шарлотта играла. И вокальные данные у неё были хорошие, но время шло, а одноклассница так и не подалась в мир музыки. Скорее всего, как и родственник, решила реализовать себя в сфере более стабильной и приземлённой. – Вовсе нет, – Хёрд дотянулась до коробки с салфетками и выхватила сразу несколько. – Просто мне не хочется упасть лицом в грязь. И на сотрудничество с тобой я возлагаю большие надежды. – Заразилась от Мелиссы? – В смысле? – Деньги, Ава. Деньги. – А, это... Нет. Дело не в деньгах, а в том, что я не планирую пока пускать карьеру под откос. Она же напрямую зависит от успешности материала, исполняемого мной. К нему у меня претензий нет, ты не подумай. Просто хочется действительно потрясающего звучания, чтобы это были настоящие бриллианты. – По мнению критиков? – И их тоже. – Меня никогда особо не цепляли эти рецензии. – Я помню, – усмехнулась Хёрд, потрясла стаканчиком в воздухе. – Надо же. Пустой. – Можешь забрать мой, если не брезгуешь. Только трубочку убери. – О, спасибо. – На здоровье, – отозвался Уэбб, самостоятельно вытащив трубочку из стакана и подтолкнув его ближе к Аве. – Мне уже хватит. – Так говоришь, как будто пил что-то алкогольное. – Учёные доказали, что кофейная зависимость сродни наркомании. – Надо же. Подожди... – Что? – Мы, кажется, говорили о рецензиях, а ты начал увиливать. – Вот и делай после этого добрые дела, – Тони развёл руками. Едва успел увернуться, когда в него полетела крышечка от стакана. – Я серьёзно, Уэбб. Не думай, что это была шутка. Для меня важно признание, в противном случае я бы вообще забила с радостью на карьеру, выскочила замуж, родила троих детей, упражняясь в пении во время приготовления завтрака своему благоверному или за уборкой. Раз я этого не сделала, значит, мне интересна карьера. Да-да, знаю, что ты сейчас скажешь. Что у тебя иное мнение на этот счёт. Иногда мне хотелось бы следовать твоей тактике, но не могу. – У меня есть тактика? – Есть. Знаешь, как называется? – Как? – Пофигизм. Самая клёвая штука из всех, что мне известна, но, увы, недоступна. – Ну... – Не согласен? – Я бы не сказал, что мне на всё плевать. – Когда дело касается творческого процесса – нет, когда он завершается, и наступает время оглашения результатов – да. Это всё равно, что побывать на каком-то крупном спортивном соревновании, а потом проигнорировать церемонию награждения победителей. – Это ближе к истине, – согласился Тони. В общем-то, Ава была права. Материал интересовал его исключительно в процессе работы, все остальные вопросы напоминали тёмный лес, бродить в котором себе дороже, быстрее мозги сломаешь, чем найдёшь нужную тропинку. Когда речь заходила о работе в музыкальной индустрии, от уверенности в своей правоте не оставалось ни следа. Сложно предугадать, в какой момент и какая именно песня станет признанным хитом, какая провалится, хотя изначально на неё возлагались большие надежды. Тони не доводилось работать с поп-музыкой, потому он не принимал участия в вечной гонке, что там не останавливалась ни на секунду. Там же, пожалуй, была самая жесткая конкуренция, а количество желающих пробиться наверх зашкаливало. Песни-однодневки, сегодня они звучат из каждого утюга, завтра о них все позабыли, но зато с восторгом поглощают новое творение, которое похоже на предшественницу. В этом плане более тяжёлое направление музыки давало, пусть небольшую, но всё-таки свободу творчества. Больше независимости, больший простор для фантазии. Впрочем, здесь тоже находилось место для стандартного, шаблонного клише в сфере имиджа. Вроде бы затасканно, много раз испробовано, должно опротиветь, ан нет, ничего подобного. Поглощают с восторгом, заглатывают порцию, не жуя, тут же требуют продолжения банкета. Другое дело, что в поп-музыке забывают кумиров намного быстрее, если бывшая звёздочка не продолжает привлекать к себе внимание скандальными выходками разной степени адекватности. Чаще, конечно, со знаком минус. Мелисса неоднократно читала ему лекции, просвещая относительно пожеланий достопочтенной публики, желающей не тёплых историй, а скандалов. Грязь, грязь, грязь. Больше грязи! Ещё больше! Пока тебя полоскают на страницах газет, ты остаёшься популярным, рейтинги ползут вверх, люди обращают внимание в сторону творчества, гадая, что к чему. Берутся искать двойное дно в текстах, в визуальных образах, созданных клипами, шерстят дискографию, вступают в споры, какие из песен лучше. Те, что были до или те, что после. Когда имя и лицо исчезает с газетных полос, можно официально считать, что, как артист ты никому не интересен. Конечно, если всё это время ты не занимался ерундой, а старательно трудился над новой вещью, есть надежда на продолжение триумфального шествия. Сочетание скандальности и трудолюбия – это самое прекрасное из того, что можно придумать. Мисс Ньютон знала, как пиарить юное дарование, чтобы от него сходили с ума. Она и пиарила. Теперь дарование выросло, возмужало и жаждало самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Можно было бы сказать, что ныне он потерял интерес к рейтингам, но дело в том, что Тони его изначально не имел. Если кого-то это реально интересовало, так только продюсерскую компанию и саму Мелиссу, желавшую сделать состояние. Уже сделала? Неважно! Больше, больше, ещё больше! И это нежелание приобщаться к всеобщему безумию под названием «Гонка за популярностью» оставалось верным спутником Уэбба. Видимо, правда, пофигизм. Не равнодушие, когда нет-нет, да и проскользнёт искра интереса. У него такой заинтересованности вообще не возникало. Отзывы, написанные прославленными изданиями, всё равно воспринимались, как отражение вкуса одного человека. Ради интереса Тони пытался послушать всё, что рекомендовали эти издания, раздавая наивысшую оценку. Нередко его восприятие в корне отличалось от мнения рецензента, и он знал, что таких случаев множество. Понятие вкусовщины определяет многое. И то, что один назовёт шедевром, другой запишет в категорию дерьма, которое нереально слушать, после чего отправит подборку композиций в корзину и никогда не вернётся к этому исполнителю. Вопрос о собственных музыкальных предпочтениях он не любил. Журналисты зачастую искали в ответах двойное дно, пытались проследить связь с песнями самого Энтони, чтобы определить влияние того или иного композитора, коллектива или сольного исполнителя на творчество интервьюируемого. Но... В общем-то, причинно-следственных связей там не было, и Уэбб не считал себя образцом вкуса, способным советовать, а если ориентироваться на собственное понимание-расшифровку данного пункта очередного анкетирования, то навязывать предпочтения окружающим. Ему не хотелось, чтобы поклонницы, те самые, купившиеся на внешность, имидж и прочие факторы, далёкие от музыкальной составляющей, начинали слушать то, что им не нравится, исключительно по причине любви кумира к тем или иным группам. Он вообще к музыке трепетно относился, потому бестолковое потрясание головой и вопли не к месту раздражали. Мелисса сказала бы, что он сноб. Наверное, доля правды в этом утверждении была. Он бы назвал себя многодетным отцом, дети которого разлетелись в тысячи персональных компьютеров и плееров мира. «Смирись», – советовала Ньютон, в своё время. А другого варианта и не имелось. Только принять всё, как данность, и научиться получать удовольствие от любой реакции зрителя, независимо от того, ожидаемая она или прямо противоположная. Главное, чтобы равнодушия не было. Ава, что вполне нормально и даже закономерно, жаждала одобрения, и для этого готова была что угодно делать. Часами торчать в студии, постоянно заниматься с учителями по вокалу, пробовать все методики и техники, доводя голос до совершенства. Она была ещё большим трудоголиком, нежели Уэбб, но при этом умудрялась делать всё легко и непринуждённо. Да, действительно. Она в своей области была гениальна, а Тони просто трудолюбив. Как и в школьные годы. Шарлотта брала талантом и импровизацией, а Уэбб усидчивостью. В его жизни всегда была женщина, с которой наблюдались партнёрские отношения, идущие бок о бок с профессиональной конкуренцией. К счастью, теперь конкуренция окончательно исчезла, осталось лишь взаимовыгодное сотрудничество. Кроме того, стоило признать, что лирика, вдохновенно созданная Тони, для девушки подходила сильнее и имела больше шансов на правильное толкование со стороны аудитории. Если его самого девушки слушали по причинам, обозначенным выше, то через подачу Авы они всё проецировали на себя, пропускали через себя, а не просто выкрикивали имя исполнителя, размахивая в руках кружевным лифчиком. Вспомнив фанатку, расщедрившуюся на подобный подарок, Уэбб кашлянул. Нет, определённо, не знает пределов человеческая странность. Проанализировав собственную жизнь, он мог подвести лишь один итог. Без музыки ему жить нереально. Она всегда будет рядом, она никогда его не покинет. Ему на роду написано копаться в бесконечных сочинениях, быть может, не вписывая себя навечно в мировую историю, но получая наслаждение от работы. Он не станет классиком, лет через тридцать его все забудут, но зато в своё время музыкальные темы, им написанные, получат долю внимания. И снова, в этом плане, композиторская деятельность импонировала ему гораздо сильнее. Хотя бы потому, что она позволяла на протяжении долгих лет заниматься любимым делом, не занимая мозги актуальными вопросами о том, насколько уже опротивело его лицо зрителям, слушателям, простым наблюдателям, что не заинтересованы им лично, но имя на слуху, потому сплетни с упоминанием знакомого имени котируются достаточно высоко. Тони не представлял, каким должен быть порог завершения карьеры, но подозревал, что лет в сорок, не оборви он её раньше на добровольной основе, всё же принял бы решение – окончательно оставить сцену. Это как с кино, где у Уэбба был живой пример – дорогой папуля. Сначала поднимаешь планку, методично карабкаешься вверх, отчаянно цепляясь за каждый выступ и прикидывая, насколько удачной окажется роль. Рано или поздно, но долю успеха получаешь, потом ещё и ещё... А в итоге уходишь в тираж, и вместо главных ролей тебе предлагают эпизоды или роли малозначимые, от которых раньше демонстративно отворачивался. С исполнителями эстрадными ситуация развивается по аналогичному сценарию. Можно выйти на сцену юным, свежим, прекрасным, когда наивность и детство видны в глазах, широко распахнутых, восторженных, да так и проскакать по ней до старости, когда вместо озорства и восхищения в движениях, взглядах и жестах будет чувствоваться только усталость. Наверное, в этом и заключается самое страшное для артиста. Однажды, поднявшись на сцену, начать исполнять некогда любимую песню и в процессе не разрыдаться от переизбытка чувств, как бывало в юности, когда она задевала струны души, а не казалась набором слов, а стоять перед своей аудиторией, повторять заученные фразы, приветствовать зрителей привычными жестами и думать: «Что за хрень я пою? Какой идиот написал это всё? Ах да, это же моё собственное сочинение». В сфере творчества для Тони именно это равнодушие считалось показателем, что всё закончено, можно паковать вещи и идти на покой, потому что былого восторга уже не будет. Люди перегорают, как лампочки. Не только те, что мелькают на экране, но и те, что прыгают по сцене, и те, что сидят перед мониторами, старательно набирая тексты. Творческие профессии и кризисы, как их постоянные спутники. Если кризис можно пережить, с депрессией справиться, то старость не исправить. Можно наколоть себе кучу инъекций ботокса, лечь под нож пластического хирурга, позволив ему покромсать лицо в лохмотья, чтобы затем заново всё сшить, явив миру вечную улыбку жизнерадостного дебила или блондинистой куклы «Я слишком люблю мир, потому постоянно улыбаюсь, но мы-то знаем, что это просто неудачная пластика». Но сделать моложе душу не получится. Если однажды она перегорит, перестав радоваться любимому делу, то исправить что-то уже нереально, заново она искрить не начнёт. А выступать через силу, только потому, что отчаянно хочется денег – это уже не творчество, это насилие и повод для пересудов, зачастую перемежаемых приступами смеха и скрытой – не всегда – жалости. Тони не хотел бы для себя такой судьбы, потому и мысли о возвращении на сцену вызывали противоречивые чувства. Он знал, что экспериментальный проект: он плюс Ава Хёрд – это временно, на постоянной основе выдержать такое нереально. Почему? Он просто не хочет вновь возвращаться в свои девятнадцать, двадцать и даже в двадцать четыре. Жизнь на чемоданах, переезды, перелёты, улыбки на камеру и прочие элементы, столь необходимые для поддержания имиджа... Нет, это не для него. В своё время он успел перегореть. Не к творчеству, в целом, а именно к позированию, интервью и прочим обязательным элементам программы. Мелисса выжала из сотрудничества с ним немалые суммы, а он – все соки из себя. Как публичному артисту ему оставалось немного, потом... Если бы не Картер с его восторженной одержимостью, балансирующей на грани сумасшествия, если бы не появление Себастьяна и прочие события, вырвавшие его из плена однообразного существования, всё могло закончиться куда трагичнее. Нервный срыв, встречи с психологом на постоянной основе, состояние перманентного безумия, таблетки успокоительного. Не медленно и верно, а стремительно он приближался к черте, после которой существовала только пустота. Он окончательно превратился бы в ту самую куклу с пустыми глазами и отсутствием души, которая ходит по сцене послушно, думает о том, какую хрень исполняет, смотрит пустыми глазами на публику и не видит ничего. Вообще ничего, только черноту. Люди, слившиеся в единый поток. Страшнее этого сложно было что-то придумать. Любимое дело, превратившееся в обязаловку, потерявшее свою искренность. Коммерческий проект, отсутствие огонька, эмоциональная не пустота, а выпотрошенность, насильственное принудительное действие, умноженное на собственную алчность... Лучше уйти раньше и запомниться ярким самодостаточным артистом с неповторимым, индивидуальным стилем, а не когда-то образцом, а ныне – инструментом для зарабатывания денег. Впрочем, это были его личные ощущения, Аве подобное не грозило. Неудачи в личной жизни её, конечно, печалили, однако карьера увлекала сильнее. К тому же... Ей всего тридцать два года. Не самый страшный возраст. В отличие от Уэбба она не так подвержена стрессам и вряд ли въедет в кризис среднего возраста раньше времени, как произошло с напарником. – Я всегда права, – заметила Ава. – Потому что женщина? – Нет. – Тогда откуда такая уверенность? – Я наблюдательная, и успела тебя изучить, пока мы сотрудничали. Что в прошлом, что теперь. – Теперь я ещё и в объект исследования превратился? Отлично. – Неужели я вижу перед собой прежнего Тони? – Это какого? – Зануду. – Эй! – Сам напросился, – Хёрд вытерла руки и поставила пустой стаканчик на стол. – С перекусом покончено, так что можно возвращаться к работе. Хочет эта песня того или нет, но я добью её сегодня. – Звучит угрожающе, – заверил Уэбб. – Я настроена решительно. А когда я решительно настроена, – Ава скомкала салфетку, подхватила пустые стаканчики и направилась к мусорке, Тони не удержался от соблазна и ухватил пончик в шоколадной глазури. – Твоё внимание переключается на еду. Хёрд не удержалась и хохотнула. – Знаешь, что своим высказыванием убила мой аппетит? – Знаешь, что своими действиями убил пафос моей речи? – Догадывался. – И не стыдно? – Ни капли. Моя вокальная партия записана, так что я вполне могу позволить себе немного еды. – Ты и много можешь позволить. Это же не тебя затянут в корсет и заставят позировать для обложки. – Корсет? И всё? – Нет, конечно. Мелисса в этом плане стала сдержаннее и уже не так тяготеет к идее борделя на сцене. Корсет, маска... Знаешь, что-то вроде тёмного кабаре. – А название этого заведения? – поинтересовался Тони. – Пока неизвестно, но раз мне нужно надеть маску, думаю, назовут по заглавной песне. «Мой маскарад» или что-то в этом роде. – Назови «Улыбкой тёмной Джоконды». – И что это значит? – прищурилась Ава. – Не спрашивай, потому что я понятия не имею. – Тогда зачем предлагаешь? – Звучит загадочно, опять же сама сказала, что тёмное кабаре планируется в буклете. От этого я и отталкиваюсь. Сочетание несочетаемого. Кабаре и произведение искусства. А тёмная Джоконда пусть будет символом обратной стороны. – Чего именно? – Человеческой натуры. – Всегда было интересно знать, что творится у тебя в голове. Сегодня появилась возможность это сделать. – И как результат? – Интересно, интригующе, но запутанно. – Хороший способ сказать, что я со странностями? – О, нет! Просто творческая личность со своими тараканами. Уэбб хмыкнул, отмечая деликатность собеседницы, но ничего в ответ не сказал. Вместо этого, оставшись в одиночестве, сосредоточился преимущественно на еде. Поднявшись из-за стола, подошёл к окну и посмотрел вниз, стараясь отметить перемены на стоянке. После прошлого случая рисковать не хотелось, а поскольку уверенности ни в чём не было, Тони приходилось самостоятельно за всем следить. Пытаться это делать, потому что на роль Джеймса Бонда и иже с ним, Уэбб подходил так же шикарно, как варёная свёкла на роль мисс мира. Короче говоря, есть два понятия, но между собой они не совпадают вообще никак. Ни единой точки соприкосновения. Продолжая наблюдать за происходящим на стоянке, Тони доел пончик, облизал пальцы. По идее, здесь его уже ничто не держало, он вполне мог спускаться и ехать домой. От него ничего не требуется, дело за Авой. «Стой на месте. Даже не думай спускаться». Уже знакомый силуэт мелькнул в оконном стекле. Шрам, зелёные глаза. Тобиас Валентайн собственной персоной. Давно не виделись, приятель. Тони хотелось обратиться к Тобиасу, но тот исчез столь же стремительно, как и появился. Пара фраз, но брошенных так, словно человек, это сказавший, находится на грани отчаяния, боясь опоздать сделать что-то важное и нужное. Телефон, лежавший на кармане, пискнул, оповещая о новом сообщении. Ладони моментально вспотели. Не смс-ка, одно новое послание в электронной почте. «До встречи в аду, любовь моя. С нетерпением жду этого момента». Имя Картера в строке отправителя. «Не спускайся», – настойчивая мысль в голове. Положив телефон на подоконник, Уэбб перевёл взгляд в сторону парковки. Осознание ударило по натянутым нервам, как острое лезвие по беззащитной коже. Перед глазами встала картина погони, когда он ехал вместе с Себастьяном в машине Картера. «Что будет через ми...» Три, два, один, мысленно отсчитать, таймер пищит, время вышло. Когда перед глазами Тони возник датчик с отображёнными нулями, на парковке раздался оглушительный взрыв, от которого в здании задрожали стёкла. Не нужно было обращаться к ясновидящим, чтобы понять, чья именно машина взлетела на воздух.