Улыбка тёмной Джоконды

Молчание – золото. Эту простую истину за тридцать с небольшим хвостом лет жизни ему доводилось слышать неоднократно, и вроде мудрости пора стать верной спутницей, однако, нет-нет, да проскальзывали разного рода глупости в поведении. Когда дело касалось только его, он мог стерпеть любые упрёки и оскорбления, начиная от грязной шавки, идиота и прочего набора – вплоть до бесконечности. Не джентльменского, скорее, напротив. Здесь подобными качествами даже не пахло. Джентльменства ему категорически недоставало, как и вкуса, разборчивости в деловых связях, методах достижения цели и, собственно, профессиях. «Молчи, Себастьян», – приказывал себе, стоя перед Джеффом и получая очередную порцию упрёков и обвинений. Раз за разом, слово за словом, шаг за шагом. Всё ближе к цели. «Ты понимаешь, кого ты дразнишь?». Эта фраза сама собой рвалась с языка, но приходилось вновь и вновь стискивать зубы, запихивая оскорблённое чувство гордости куда поглубже, просчитывая на несколько шагов вперёд, удерживая на поводке злобную тварь, живущую внутри. Она скалила острые клыки, с которых капала ядовитая слюна, неистово жаждала крови, особенно сильной жажда становилась в момент, когда Рэйвен вновь заводил разговор о целях, миссиях и прочем бреде. Рудерт мог расхохотаться, оскорбить собеседника, мог пристрелить его тут же, раз уж пистолет был рядом. Действуя тихо и бесшумно, можно провернуть операцию за считанные минуты, а потом испариться. Останавливало знание о данных, хранившихся у Джеффа, мысли о камерах слежения, фиксировавших их совместное перемещение по коридору. Джилл настоятельно советовала не пороть горячку, занять позицию наблюдателя и выжидать, когда наступит подходящий момент. «Молчи, несмотря ни на что». Кажется, ещё немного, и он откусит себе язык. Ладно, это преувеличение, но прикусить – вполне реально. Гневная отповедь, приправленная ядом и нашпигованная острыми шпильками. Идеальное средство, чтобы вывести собеседника из состояния равновесия, разыгрывая продуманную комбинацию, как по нотам. Чего он добивается своими замечаниями, проезжаясь по тому, что дорогу собеседнику? Ждёт, что ещё немного, и в руке окажется нож для колки льда, лежащий по необъяснимым причинам на столе? А после... После этот самый нож легко войдёт в беззащитную плоть? Вряд ли. Он не настолько идиотичен, чтобы жаждать собственной смерти, даже, если она поможет упрятать за решётку одного из убийц с громким именем. Нет, определённо, ситуация за гранью добра и зла. Собственную смерть обычно заказывают иначе и жаждут обставить всё красиво, насладившись перед отправлением на тот свет всем, чем только можно. Джефф не походил на человека расслабленного и предвкушающего удовольствия. Он был собран, груб и бесконечно раздражён. Себастьян с трудом удерживался от смешка. Саркастичная улыбка появлялась на губах и моментально угасала, стоило только обратить внимание в его сторону. Несколько недель этого спектакля позволили Рудерту окончательно разобраться в схеме, нарисованной воображением, обозначить основные акценты, обнаружить уязвимые точки в системе, но вот оградить от них Тони... Слова о грязной шавке вновь полетели в лицо. Себастьян молчал, прикидывая, насколько низко поступает, примеряя подобное определение не к себе, а к покойному сыну самого Джеффа. Уж кто бы раскрывал свой рот, но только не Рэйвен. Несомненно, для него это трагедия, но превозносить собственного сыночка, равняя его в один ряд с лучшими людьми поколения, попутно принижая других – недальновидно, откровенно тупо. Сучья политика, сучьи принципы. То, что моё – лучшее, остальные могут погибнуть, и меня это не ужаснёт. Если это ради меня и моей семьи, то пускай. Пускай. Рудерт не спорил, поскольку сам примерно той же точки зрения придерживался, однако он разделял некоторые понятия. Мёртвые к мёртвым. Живые к живым. Он готов биться за спасение и умереть за человека дорогого лично ему, но подставлять кого-то постороннего, мысленно собирая себе все почести и почивая на лаврах – это подло, как минимум. Почему он должен расплачиваться за тупость малолетнего долбоёба, не сумевшего вовремя отказаться от вредной привычки, а лучше вообще воздержаться и не вляпываться в это дерьмо? Сначала какой-то уёбок пожирает ЛСД, нюхает кокаин и палит себе вены героином, папочка же смотрит на это сквозь пальцы и ни хера не предпринимает. Очухивается и решает выполнить родительский долг лишь в тот момент, когда этот сторчавшийся недоумок уже отправляется на другую сторону, но расплачиваться за всё почему-то предписывается постороннему человеку, далёкому от семейных тайн и прочего бардака, творившегося в жизни данных людей. Отлично. Просто отлично. Быть может... А, впрочем, наверняка, так и есть. Джилл сама узнала лишь половину, сделала свои выводы. Сын вполне может быть очередной отговоркой, точнее – способом продвинуться по карьерной лестнице ещё дальше. Одним выстрелом уложить сразу двух волков. Давно известно, что война – это способ наживаться для тех, кто моралью не обременён и особой жалости не имеет. Какая жалость у Джеффа? Он сделан из железобетона, и он давно определил для себя цену жизни посторонних людей. Ноль. Для него все – расходный материал. Он жаждет уничтожить разом всех, кого вовлёк в свою схему. Джилл, её подопечные, люди Картера, Себастьян... Если они перебьют друг друга, всё будет в шоколаде. Прелестная перспектива. Только, чтобы Рудерт бросился в самое пекло, потеряв самоконтроль и чувство реальности, нужно избавиться от живого ограничителя, сдерживающего, помогающего лишь балансировать на грани, не переступая её. Сложно утверждать, что догадка верна на сотню процентов, но где-то на восемьдесят... В любом случае, Рэйвен не настолько простой, каким хочет казаться. Заботливый наставник, готовый помощь советом. Как же. Пока ты внимаешь его советам и стараешься выполнять инструкции, отряд могильщиков уже копает по его приказу яму для твоего гроба. «Ты ведь уже мысленно похоронил меня, да? А Тони – ещё раньше». Об Уильяме Броуди они не говорили ни разу, но, каждый раз, оказываясь напротив Джеффа, Себастьян чувствовал, как повисает в воздухе эта недосказанность. Рэйвен бесился, что план его сорвался, подозревал, по какому сценарию всё развивалось, но догадками поделиться не мог. Сказать об этом – всё равно, что признаться в собственной причастности к покушениям. «Ты знаешь, старая сволочь, что это с самого начала задумывалось, как игра, потом вышло за пределы твоего влияния. Вернуть всё на круги своя не получается, ты снова бесишься и варишься в своей бессильной злобе». Он обещал покровительство, защиту... Золотые горы не обещал, но, в целом, посулов было немало. Произнося, о собственных словах он моментально забывал, и это играло против него самого. Будь он честнее, события могли бы развиваться по иному сценарию, сейчас же приз зрительских симпатий получал тот, где в роли сценариста выступала Джиллиан. Она знала цену молчанию. Она умела ждать. В этом была её сила. Ещё один из аспектов. Себастьяну приходилось постоянно себя одёргивать, знакомая в аутотренингах не нуждалась. Он умел концентрироваться, но рано или поздно своеволие прорывалось сквозь нарочито отчуждённый облик, разбивало холодную маску безразличия, как и в былые годы. Пока Джилл самозабвенно выводила тонкой кистью иероглифы на специальной бумаге, отрабатывая каллиграфические навыки, он медленно закипал. «Потому-то вселенскую мудрость тебе не постичь», – хмыкала Джиллиан. «Не стремлюсь», – огрызался он. Она пожимала плечами. Не стремится? Отлично. Значит, хотя бы в этом она его перещеголяет. Пусть ему прекрасно даются упражнения, в которых задействованы физические данные и работа с собственным телом, пусть он быстрый, ловкий, меткий... Зато она научится чему-то из той области, в которой Себастьян не ориентируется вообще. Излишняя эмоциональность убивает путь к самопознанию. Он не хочет работать в этом направлении, и это его выбор. Каждый выбирает по себе, влиять на чужие предпочтения глупо. Человек – не кукла, он сам хозяин своей судьбы. Джефф не обнародовал свои сокровенные мысли, но Рудерт в этом публичном признании и не нуждался. Он знал, что услышит в ответ. Ему предложат пожертвовать Уэббом ради достижения великой цели – поимки опасных преступников. Это, если представить на секунду, что они перенеслись в параллельный мир, где лжи не существует, а представители закона точно следуют собственным мантрам. Да-да, тем самым, которые призывают к предельной честности. Ничего, кроме правды. Один нюанс, который, кажется, всё время исчезал из поля зрения Джеффа. Его вынужденным напарником был не законопослушный мальчик, только-только покинувший стены полицейской академии и жаждущий восстановления повсеместной справедливости. Утопия. Это слово давно перестало привлекать. Когда полоскание мозга закончилось, Себастьян удалился, коротко кивнув на прощание. Тучи сгущались, и на сей раз, речь шла вовсе не о капризах погоды. «Нам нужно будет уехать кое-куда», – подумал, прикидывая, как отреагирует на это своеволие Джефф. Точно не испытает прилива радости, но... Какая разница? В первую очередь Рудерта занимало разрешение собственных проблем, только потом планы мести, составленные сволочными мужчинами слегка за пятьдесят, решившими чужими руками вознести себя на пьедестал. Море людей, с которыми ему пришлось встретиться за эти дни, за которыми приходилось следить. Улыбки, слёзы, сальные взгляды, испуг... Он купался в этих чёртовых эмоциях, но тех, кто действительно мог помочь в продвижении расследования определённого дела, среди этих людей не обнаружилось. Тонкие ниточки, обрывающиеся одна за другой. Здесь и не будет следов, не будет проколов. Искать нужно не здесь. Тут у господ лишь представительства, базируются они в ином городе. Логично предположить, что ради встречи с Тони все вместе они сюда не приедут, а тот, кто желает подобраться к Уэббу явно сидит в кабинете и развлекает себя отчётами, попутно делая фотографии, сочиняя письма и вживаясь в роль Марка. «Кто эта тварь?» Себастьян подошёл к машине, собирался открыть её и замер в нерешительности, ощутив на языке знакомый вкус. Прежде ему доводилось такое чувствовать. Но не сегодня, не сейчас. И даже не в этом году. Резкая горечь, и ассоциативный ряд. Дым, пепел, кровь. Нет. Последнее – мимо. Крови не было, а вот запах гари и дым – в наличии. Похожее видение посещало его три с половиной года назад, когда Картер, развлекаясь и играя партию в живые шахматы, превратил квартиру Тони в руины. Конечно, со временем это помещение было отреставрировано и выставлено на продажу, потому сейчас Уэбб наличием собственной квартиры похвастать не мог. Тогда к чему это видение? Сознание затопила вспышка яркого света. Оранжево-чёрный столб огня, взметающийся вверх, словно в надежде лизнуть край серо-белых облаков. Осознание накрыло вмиг, принося с собой кошмары один другого ужаснее. – Нет. Нет. Нет. Этого точно не будет, – прошептал Рудерт, как заклинание. Он вытащил телефон из кармана, собираясь позвонить и просто поинтересоваться, дабы удостовериться или, напротив, опровергнуть догадку, но тот зазвонил сам... Руки отказывались слушаться и тряслись, как у законченного алкоголика. Бутылка водки, которую Уэбб хлестал из горла, мысль об алкоголиках лишь подтверждала. Зубы стучали по горлышку, создавая впечатление, что ещё немного, и у Тони будет полон рот битого стекла. Успокоение не приходило. Водку Уэбб ненавидел. За головную боль по утрам, будто череп раскололи на две части, за острый запах, способный перебить всё на свете, за вкус, обжигающий и почти обдирающий горло. Возможно, просто относился к напитку предвзято, но не получалось у него иначе воспринимать его, только так. Однако в ситуации, когда твоя машина взлетает на воздух, из оконных стёкол смотрят призраки, призывающие к осторожности, а где-то поблизости постоянно находится человек, желающий смерти, другие напитки не могли помочь. Довольно глупо заливать страхи и ужас вином или шампанским. «Что празднуешь, Тони?». «Оплакиваю взорванную машину». Вообще-то плевать он хотел на этот мусор. Автомобиль у него был не сказать, что один из самых шикарных, уж точно – не способ продемонстрировать собственное благосостояние, унизив окружающих. Мол, глядите, какой продвинутый и при деньгах, раз способен купить себе одну из самых навороченных моделей. Вовсе нет. Машина его волновала в последнюю очередь, на первом плане маячил вопрос жизни и смерти. В буквальном смысле. Его отделяло от смерти не больше пяти минут. Если бы не этот пончик... Пончики, спасшие жизнь. Как мило. Тони сделал ещё несколько больших глотков. Пить стопками, постепенно, поглаживая напряжённые нервы? Нет, ему этот формат сегодня был чужд. Ему хотелось напиться и провалиться в темноту, ничего не помнить, не слышать, не видеть. Проснуться утром и подумать, что происшествие на стоянке лишь пригрезилось. Плохой сон, отвратительная игра воображения, но никак не реальность. После того, как прогремел взрыв, уйти незамеченным у него не получилось. Сначала взлетела на воздух машина, к счастью, ценных вещей там не было, и Уэбб мог не волноваться относительно восстановления данных на электронных носителях или же документов, потом последовали выматывающие душу разговоры с представителями закона, на которых у Тони, по понятным причинам, была аллергическая реакция вкупе с органическим их неприятием. Скорая, психологи, полиция... Его пытались попеременно отвлечь от произошедшего, напоить чаем, допросить. Врачи предлагали успокоительное, Уэбб отказывался. Единственные, кому в общении отказать не удалось, были, разумеется, представители закона. Они задавали ему вопросы, он отвечал больше по инерции, однако, продолжал держать ситуацию под контролем, проще говоря, лишнего не болтал. Только вымучено улыбался. Когда его начали домогаться журналисты, нервы сдали, и Тони всё же сорвался, перестав улыбаться и рявкнув, что большего идиотизма в жизни не встречал. Одна, довольно бойкая юная леди, растянув губы в ядовитой ухмылке, поинтересовалась, не стоит ли за этим взрывом пиар-акция. – Быть может, господин Уэбб пытается привлечь к себе внимание? Она явно подготовилась и знала историю его жизни. О первом опыте «смерти» тоже знала. Компетентная зараза. В другое время с нею можно было бы поспорить в своё удовольствие, но сейчас настроение было в глубокой заднице, столь ехидные вопросы раздражали и провоцировали выплеск агрессии. Конечно, девушка моментально окрестила его хамом, и Тони понял, что в армию его врагов от журналистики добавилась ещё одна персона. Ариадна Банди, впрочем, начала проявлять благосклонность, так что здесь, скорее, игра на замене. Раньше ненавидела и старалась смешать с грязью Ариадна, теперь вот эта неизвестная девчонка. Что ж, у мисс Банди появилась достойная преемница. Даже, если они между собой незнакомы. Инцидент не остался незамеченным, запись оказалась сорвана, о продолжении работы речи не шло. Заявив, что за руль Тони садиться категорически противопоказано, Ава предложила подбросить его до дома. Уэбб слабо улыбнулся, но от предложения не отказался, разве что попросил высадить его у магазина. Что именно покупал? Ту самую водку, которую сейчас хлестал из горла, игнорируя возмущенные вопли организма, не желающего принимать в себя такую мерзость. От возлияний он ждал определённого эффекта. Отполировать мозги, чтобы там царила стерильная чистота без постороннего вмешательства, так называемого информационного мусора, страхов и картин недавнего и относительно далёкого прошлого. Но сегодняшнее происшествие не желало стираться и исчезать бесследно, оставив после себя чистую ячейку памяти, как в том же компьютере. Удали файл, пройдись клинером, ничего нет. Соотнести принцип работы техники и своего мозга у Тони не получилось. Его «компьютер» был поражён вирусом страха, а события одно за другим выползали из длительного заточения. Боль от ожога, кровавая каша из чужих мозгов на лице, взрыв первый, взрыв второй, школьная крыша с дребезжащими сетками, державшимися на честном слове... Картер, Картер и опять он. Неудивительно. Всё началось с его письма. Точнее, с послания того, кто пытается играть Марка, притворяясь им. Себастьян говорил, что поиски IP-адреса привели в интернет-кафе, а не к определённому пользователю. Разумеется. Присылать угрозы, используя для этого собственный компьютер, может только идиот. Анонимайзеры – шелуха, когда в дело вступают люди, знающие о программировании больше, чем принцип работы в 1C. Здесь к организации этой операции подходили основательно, продумывали, просчитывали, прикидывали варианты провала, отметали их. Естественно, что, начиная игру, каждый стремится к победе. Иначе – зачем вообще играть? Тони понимал это прекрасно, однако не желал выступать в качестве главного приза. Кто выиграет, к тому в руки он и перейдёт. Сначала Картер, теперь... Кто? Кто занял место Марка и методично отравляет жизнь «великой страсти» бывшего начальства? Не мог же он сам восстать из пепла, как это делают фениксы? Вылакав почти треть половину бутылки, Уэбб решился набрать номер Себастьяна и выложить ему всё, как на духу. Признание получилось слегка запутанное, поданное дебильным тоном, но Тони это мало волновало. Основной цели водка не достигла, миссии, на неё возложенной, тоже не выполнила, но зато развозила легко и просто. Уэбб поставил её на столик, растянулся на диване в гостиной и теперь разглядывал потолок, стараясь обнаружить там хотя бы минимальную подсказку, как жить дальше и что предпринять, чтобы не стать лёгкой жертвой, как уже бывало неоднократно. От него одни неприятности. Он ничего не умеет. Машину водит не ахти как, дерётся, как девчонка, а то и хуже, стрелять вот тоже не научился. Если вложить ему в руки пистолет, он не сможет исправить критическое положение, скорее, окончательно потопит всё и всех. Он умеет только так. – К чёрту уныние! – попробовал сам себя вдохновить на подвиги. Получалось с переменным успехом, с большим уклоном в сторону провала, нежели победы. Если подобным методом Уэбб хотел бороться с тоской, то явно ошибся. Алкоголь и в былое время должного эффекта не оказывал. Напиваться до жуткого состояния Тони доводилось не так часто, всего раз пять или шесть за двадцать семь лет жизни. Кажется, сегодня настало время для очередного обильного возлияния, потому что крышу срывало не по-детски, пусть даже происшествие было не самым страшным, что в жизни, в целом, что за определённый период. То же происшествие на кладбище могло оказать большее влияние на психологическое состояние, но Уэбб тогда сумел себя успокоить. Теперь уже – нет. Он вновь приложился к бутылке, сделав несколько глотков. Хотел засмеяться, но едва не подавился, когда, подняв глаза, наткнулся взглядом на Себастьяна. Рудерт стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, крутил на пальце ключи и внимательно наблюдал за чужими действиями. – А теперь можно связный рассказ о том, что произошло? – спросил строгим тоном. – Ба-бах, – весело отозвался Уэбб, изобразив руками то, что хотелось передать красочно в своей речи, однако осмысленно получалось только одно слово. Собственное поведение отказывалось поддаваться логическому объяснению и дико диссонировало с обычной иллюстрацией к ситуации «Тони Уэбб надрался в стельку». В принципе, не так много вариантов существует. Одни становятся тихими и спокойными, отчаянно нуждаются в сне, а утром так же тихо и незаметно глотают таблетки от головной боли и отправляются на работу. Других бросает в адреналиновую яму, хочется совершать невозможное, даже если в трезвом виде эти подвиги расценивались, как идиотизм в абсолюте. Третьих пробивает на агрессию, и тогда окружающим приходится несладко. Есть ещё те, кто веселится. На самом деле, Тони себя пьяным не считал. Пусть напиток был крепким и выносил мозги стремительно, тем не менее. Будь Уэбб действительно пьян, наверняка это тянущее чувство в груди исчезло бы. Но оно оставалось на месте, впиваясь острыми иглами в одну и ту же точку, раздражая и без того расшатанную нервную систему. Казалось бы, ничего такого, с чем Тони ещё не приходилось сталкиваться. Он проходил через ад раньше, способен на повторение путешествия, однако чаша терпения и выносливости переполнялась. Действие, на которое следовало закрыть глаза, внезапно оказалось роковым, и все нити, коими психика была успешно – какая наивность! – залатана, занялись пламенем и сгорели в миг, вновь превратив самообладание, уверенность и сдержанность в кровоточащий комок, в который голыми руками не полезешь. Успеха предприятия никто не гарантирует, зато море отвратительных, тошнотворных моментов – запросто. «Убей свои страхи», – советовал внутренний голос. И Тони ухмылялся подобной формулировке. Он столько раз пытался, но горизонт внезапно вновь затягивался багровыми тучами, предвещая не мирную ночь, а ураган огромной силы. Вся жизнь, построенная на попытках создать заново себя. Да, пожалуй, именно себя, а не кого-то постороннего. Ведь давно известно, что попытки воздействовать на других людей зачастую оканчиваются провалом. Человек изменится лишь под влиянием собственного желания, умноженного на те или иные обстоятельства, но точно не опираясь на помыслы другого индивида. Глупый, маленький, наивный, несчастный Тони. О каком счастье ты думаешь? Твоя судьба – нести радость людям своими песнями, попутно причиняя боль себе. В твоём собственном мире никогда не установится необходимый баланс, будет мотать из стороны в сторону. Это умозаключение показалось Уэббу настолько грустным, что впору зарыдать, но он засмеялся. Торжество бреда и алогичности – слоган его жизни. – Это не совсем то, чего я ждал, – ответил Рудерт. Тони ухмыльнулся, поднимаясь с дивана. Сделал ещё пару глотков. Мир перед ним был сейчас таким красивым, плывущим, но почему-то выполненным преимущественно в серых тонах, единственным ярким пятном, что примечательно, но неудивительно ни на секунду, оставался Себастьян. Человек – ходячая странность. О чём он думает? Чем заняты его мысли большую часть времени? Человек, прозванный Тони призраком. Какой абсурд. Кого угодно можно было подвести под эту характеристику, но только не Рудерта с его яркой шевелюрой, невозможными глазами и стилем, бросающимся в глаза не хуже самой внешности. В этот момент он явно ратовал за серьёзный разговор, но Уэббу это настолько осточертело, что о попытке взять себя в руки даже речи не шло. Театр, гротеск, чрезмерная эмоциональность. Фарс, попытка посмеяться над собой. Ему хотелось хохотать, как сумасшедшему, рыдать так, чтобы от этого плача окружающих охватывал ужас, а, может, напротив, возникала неприязнь. Ему хотелось танцевать, не замечая ничего, просто кружить в пределах сцены-комнаты, пить и смеяться. Быть может, тогда вечные проблемы, живущие в голове, оставят его в покое. «Какая радость, что я сошёл с ума». И он это делал, совершенно не обращая внимания на реакцию Себастьяна, его предельно сосредоточенное лицо, сомкнутые губы, на которых даже тени улыбки не промелькнуло. Не глядя в глаза, чтобы лишний раз не видеть там отторжение к происходящему. Ведь это его, Тони, театр безумия, здесь он определяет, что делать, в каком ключе развиваться постановкам, как вести себя актёрам, какого сценария придерживаться. Зрители – не обязательный элемент, он может бросать монолог в пустоту, просто больше нет сил молчать, изображая на лице вечную покорность обстоятельствам, притворная маска, смеющийся человек, способный вынести любое испытание. Да, он верит этому. Периодически. Но как же иногда хочется быть слабым. Не по-женски, а чисто по-человечески. Позволить себе признаться, что сделан из того же материала, что все остальные, а не из стали. И вечное напряжение – за гранью понимания. Мир чёрных контуров и серого цвета, безумие, достигшее пика. Раздражающая тишина, потому что дополнительных вопросов со стороны зрителя не звучит. Так и должно быть, на то он и зритель. В театре не шепчутся, лишь с интересом, или без оного, если спектакль скучен, смотрят на сцену. – А чего ты ждал? – собственный голос звучал непривычно, как-то хрипло, не речь, а карканье. Себастьян промолчал. Ясно, понятно. Не ждал ничего. Или же просто пытается за молчанием скрыть собственное раздражение и очевидное замечание на тему: «Тони, ты пьян, иди и проспись, мразь». – Правильно, ничего, – сам ответил Уэбб. – Ты ничего не ждал, а я не люблю разочаровывать своих слушателей или зрителей, если взять на рассмотрение сегодняшний случай. Знаешь, должен признаться откровенно, мне это всё нравится. До безумия. Да, именно до этого чудесного состояния. Всё, что я делаю. Всё, что делаешь ты. Всё, что творится вокруг. Мне нравится, это шикарно. Это охуенно! Даже не знаю, какими словами передать степень моего восторга. Он бродил по комнате с таким удивлением и восхищением в глазах, будто впервые её видел. Внутри поднимался всё тот же ураган, нити лопались одна за другой, кровь заливала душу, а ограничений больше не было. Всё-таки водка привела его к иному итогу, не катарсис, а истерика, театрализованная. Кабаре грязи, безумия и боли. Прекрасная сумасшедшая Эмили прошла иной путь, но в этот момент Тони казалось, что он близок к ней по душевному состоянию, как никогда прежде. Она отразила его собственные чувства в своём творении, и он без труда узнавал себя в её песнях. Если бы для этого спектакля ему предложили выбрать саундтрек, он ткнул бы в диск «Opheliac» без промедления. – Хочешь знать, что произошло? Кажется, я уже рассказал во время телефонного разговора. Моя машина взорвалась на стоянке, сразу после того, как я получил сообщение от Картера или от кого там они приходят... Что ещё к этому добавить? Не представляю. Взорвалась и хрен с ней, куплю новую и буду дразнить общественность. Как думаешь, что лучше: «Ламборгини», «Феррари» или «Майбах»? Пусть взорвут и их, тогда ещё больше резонанса в обществе возникнет, а люди порадуются, что очередной селебрити ментально дали по роже. Если я в момент взрыва буду внутри, тоже мало кто будет рыдать. Они уже привыкли, что Тони Уэбб умирает таким способом. Кто-то погорюет, а кто-то решит, что очередная шутка и через пару лет я снова появлюсь перед ними с новым творением. Впрочем, если реакцию окружающих я способен предугадать, то с тобой всё сложнее. Наверное, смотришь на меня сейчас и думаешь: отвратительная пьянь, прилипчивая, как грязь к ботинку. Куда не пойди, она всё равно оказывается рядом. Может, есть от неё какой-то профит, но его настолько мало, что даже сходу не вспомнить. Если меня не станет, как ты отреагируешь? Тоже придёшь, посмотришь на останки и скажешь многозначительно, что ожидал чего-то другого? Не отвечай, прошу тебя. Не надо. Не желаю слышать, что всё действительно будет развиваться по такому сценарию, – Тони закрыл глаза, потому что и видеть отторжение на лице Рудерта не хотел. – Это утомляет, правда? Когда за тобой бегают по пятам, пытаясь насильно вручить ненужный тебе ливер, – или к чему там относится сердце? – виснут на шее и шепчут о снах, вызывая в душе воспоминания о прошлом любовнике, провоцируя отторжение. Ведь это два разных человека, которые вряд ли похожи не только внешне, но и внутренне. Я не настолько оптимист, чтобы верить в обратное, потому и сейчас... Сейчас мне кажется, что ты находишься поблизости исключительно из чувства ответственности, а вовсе не потому, что это любовь или что-то другое, более или менее к ней близкое. Я не представляю, что во мне можно полюбить, думаю, ты тоже не представляешь, а рядом держит только моя внешность. Тут тоже можешь промолчать, потому что я могу предсказать ответ в стиле: «Проспись, Тони, ты пьян, и в тебе говорит спирт, а не разум». Но, знаешь, дело не в спирте и сумасшедших мыслях под его влиянием. Дело, скорее, в том, что, будучи трезвым, я не скажу тебе ни слова из этого, потому что меня постоянно тормозит мысль об ответе. Заменитель, не тот, кто нужен. Я не спрошу и сам ничего не скажу. Даже разрыдаться не смогу, потому что реветь стыдно тем более для такого взрослого мальчика, что сейчас сидит перед тобой и делится пьяными бреднями. Но только теперь, когда мне всё осточертело на двести процентов, когда моя психика снова в плачевном состоянии, а я на грани безумия, когда это дрянное пойло разъело меня изнутри, как растворитель краску, можно с уверенностью сказать одно. Я могу купить себе зелёные линзы, удариться бровью о какую-нибудь хрень, чтобы потом остался шрам, даже имя поменять, благо – всего одна буква разницы, – ведь полной формой имени меня никто не называет. Но я никогда не стану тем, кого ты любишь и чьи фотографии хранишь до сих пор. Я не против, храни, если тебе так легче. Это не попытка подтолкнуть тебя к их уничтожению, не способ выбить лживое признание о том, что ты любишь только меня. У тебя тоже есть прошлое, без этого никуда, но... Я больше не могу так жить. Не могу!!! Не могу... Зачем я вообще живу на этом свете, если от меня одни неприятности? Для чего... Может, было бы лучше, если бы я спустился вниз и сел в эту чёртову машину? Не отвечай, Себастьян. Не нужно. Бутылка выпала у него из рук, остатки содержимого пролились на диван, но Тони не обращал внимания на происходящее. Голос, изначально каркающий, напоследок превратился в вопль отчаяния, а после перешёл в свистящий шёпот. Будь он по ту сторону сцены, наблюдателем из зрительного зала, он бы скупо поаплодировал и сказал, что это совершенно уникальный актёрский талант, яркое представление, однако хватит. Достало. Но самое страшное для него заключалось в осознании, что никакой игры и в помине нет. Его реально разрывает изнутри на тысячи клочков и мерзких ошмётков, пробуждающих брезгливость. Ему было плохо, стыдно за свои слова и истеричное поведение, вдвойне больно от того, что даже сейчас дурацкий самоконтроль держит на поводке, стягивая шею, запрещая рыдать и падать ниже, чем прежде. «Ты сильный, Тони, а они не плачут». Сильный, да... Только ломаются они быстрее, чем слабые. В них не появляется трещина, они сразу же разбиваются на части, как стеклянная статуэтка. Вдребезги. – Прости, это нервное, – произнёс, опустившись на пол и зажав ладони между коленей. – Если хочешь, можем устроить новый прогон или, что мне ближе, саундчек. Ты выйдешь из комнаты, потом вновь появишься, а я улыбнусь и спокойно скажу, что у меня прямо на стоянке звукозаписывающей компании взорвалась машина. А после добавлю, что в этом ничего страшного, я привык, меня не пугают перспективы, и жизнерадостным тоном выведу заключение о том, что вместе мы всё преодолеем. Так будет лучше, чем сейчас. Даже не представляю, какие мысли в твоей голове бродят. То ли планируешь заткнуть меня поцелуем, то ли ударить, сверх этого добавив что-нибудь о памяти, которую я оскверняю своими грязными поползновениями. Наверное, в какой-то степени, ты будешь прав, но я... Я больше не могу. Это действительно так. Тони прижался щекой к дивану и вновь закрыл глаза. Когда больше нечего сказать, а слушать не хочется, поскольку слова будут далеки от желаемого. Когда всё внутри рушится, остаётся лишь внешняя оболочка, вымотанная до предела. Когда желание жить уходит, не прощаясь, по-английски, а гарантии, что однажды оно вернётся, увы, но закономерно – никто не даст. Когда слышишь удаляющиеся шаги, а потом стук входной двери, и человек которому ты только что открыл душу, удаляется, оставив наедине со страхами и отчаянием, достигшим своего пика. Осознание, что никогда не стать тем, кого он мог бы спасать, рискуя всем, что имеет. Именно таким должен быть финал этого разговора. Обнажённые страхи и сомнения во всём своём уродстве неприглядном. Но он, правда, больше не может. Терпеть, молчать, любить, верить. У него опустились руки, и он готов идти на дно, сил на то, чтобы вновь бежать за Себастьяном, держа перед собой это самое сердце, не осталось. В другого человека ему не превратиться. Не смог бы, даже если бы хотел это сделать. Он не хочет. Тони жаждал, чтобы его любили, именно его, а не похожую внешность. Не действия, напоминающие о ком-то постороннем, но, кажется... А, впрочем, какая разница? Думать об этом он способен до бесконечности, сил на попытки изменить отношение к себе не осталось. – Если тебе противно, лучше уйди. Успокоиться у меня в ближайшее время не получится. Ах да, относительно слов о душе и возможности ударить я не шутил. Не сдерживай порывы, переживу как-нибудь. – Можно задать тебе вопрос? – Относительно? – Значит, можно. Ты любишь до сих пор своего старого знакомого – Йорка? Или нет? Уэбб посмотрел в сторону собеседника. – Нет, и ты сам это прекрасно знаешь. К тому же, речь шла не обо мне, а о твоих чувствах. Эти две ситуации, в принципе, нереально сопоставить. Если бы я любил Деррека, меня бы здесь не было. Рано или поздно, но я решился бы вмешаться в его жизнь, начал добиваться поставленной цели. Возможно, получил долю внимания, разочаровался и отправился в свободное плавание, но Деррек – не Тобиас, и мы с тобой абсолютно разные люди. У меня не было такой привязанности, страсти, обожания и желания провести вместе всю оставшуюся жизнь, только наивные мечты и восторг человеком, способным оказывать сопротивление, а не покорно смиряться с выходками окружающих. Понимаешь? И снова можешь не отвечать. Я сделаю это за тебя. Не понимаешь. Для тебя всё просто. Эти взрывы, кровь, стеклянные взгляды, пистолеты, ножи... Это твоя повседневность, тебя она уже не трогает, а мне страшно. Да, страшно. Я умею молчать, когда мне делают физически больно, закрыть глаза, когда рядом разделывают, как курицу, моего потенциального убийцу, но это никогда не станет для меня стилем жизни и не принесёт радости. Я не обвиняю тебя ни в чём, если ты вдруг подумал об этом, но... Неужели мы никогда не будем счастливы? Неужели мы всю жизнь так и проболтаемся в состоянии неопределённости? Сегодня всё отлично, и мы прячемся в свою раковину, а завтра приходит какой-то хрен и сминает картинку, в которой мы жили. Нарисованный камин на стене, чтобы была иллюзия, будто греемся, а за ним – ничего. Знаю, сам это выбрал, сам так захотел, но... Ладно, хватит. Даже мне надоело слушать себя. Тебе – и подавно. Рудерт не разворачивался и не уходил, как рисовало до сего момента финал картины воображение Тони. Себастьян стянул верхнюю одежду, бросив её на диван, к этому моменту, кажется, капитально провонявший спиртом. Подошёл ближе, остановился напротив, разрушив преграду между артистом и зрителем, о которой прежде думал Уэбб. Не иначе, как лично выразить признательность и подарить цветы. Врезать хорошенько и свалить в неизвестность, чтобы больше не смотреть на нытика, развесившего здесь вагон соплей. – Тони, – позвал тихо. – Что? – Если тебя так мучает моё прошлое, почему ты никогда об этом не заговаривал? – Мне кажется, или я об этом уже говорил? Наверное, всё дело в том, что я не хотел слышать правду. «Да, Тони, ты лишь заменитель, пусть у тебя страшная мордашка и ты сам мне не нравишься, но зато, в целом, облик вполне подходит под мой идеал». Что-то в этом роде. И сейчас я не хочу её слышать, потому что знаю: завтра, проснувшись, я испытаю чувство стыда, раскаяния и прочие эмоции, свойственные тем, кто напился накануне и наговорил лишнего, поднимусь на ноги и снова побегу вслед за человеком во френче, предлагая ему своё ненужное сердце и обременяя вниманием. Всё просто, Себастьян. Это какая-то очень жестокая шутка со стороны судьбы. Меня любят, обожают и хотят десятки тысяч, а то и сотни тысяч, но тот, в ком я нуждаюсь, навсегда остался мыслями в прежних отношениях и моим никогда не будет. Что поделать, тебе попался бракованный экземпляр, и этот дефект не исправить никому. Расставаясь, люди успокаивают себя тем, что выбор большой, одиночек море, кого-нибудь, да подцепишь, а я не могу себя успокоить, потому что у меня выбора нет вообще. Лет с четырнадцати, когда впервые увидел своего Призрака. С тех пор, как меня заклинило на нём, да так и не смогло оттолкнуть, несмотря на недостатки, унижение на первых порах знакомства, род твоей деятельности. Несмотря ни на что. Он вновь замолчал. И хрупкая хрустальная тишина установилась в помещении. Эту тишину хотелось разбить, чтобы не действовала на нервы, однако вновь брать на себя роль человека, толкающего проникновенную речь, он не мог. Ещё больше откровенности, больше унижения, а степень осознания, что в своих предположениях не ошибся – глубже. – Тони. Лаконично, более чем. Только на этот раз – не попытка получить разрешение на вопрос, нет. Вновь торжество той звенящей тишины, прикосновение ладони к волосам, осторожное, будто опасение, что руку оттолкнут. Правда... Вдруг это отвлекающий манёвр? Сначала приласкать, потом сжать ладонь, дёрнуть за волосы и посмеяться над зашкаливающей сентиментальностью вкупе с откровенным признанием своих слабостей. Недостойно уважения. Мужчины себя ценят и не падают так низко, говоря, что готовы ползти вслед за объектом обожания, только бы он посмотрел в их сторону. Они просто разворачиваются и уходят навсегда. Они находят себе новый объект и не парятся из-за изматывающих отношений. Они делают это с удовольствием, а Тони не может. Или не хочет, потому что, правда, заклинило. И в каждом встречном он будет искать знакомые черты, вновь и вновь разочаровываясь, не обнаружив оных. Себастьян целовал его дрожащие ресницы, кончик носа, щеки, избегая подрагивающих губ. Провёл пальцем вдоль линии роста ресниц, заметив, что Уэбб близок к тому состоянию, которого так старательно избегает; слёзы текут против его воли, и он не может себя остановить. И шоу, что здесь развернулось, не было пьяным бредом или профессиональной постановкой. Он говорил правду. Ему страшно, ему больно, ему плохо. «Любить тебя себе дороже, но охотники найдутся. А ты и им боль причинишь. Хотел большой любви? Будет тебе большая любовь, но через какой ад тебе придётся пройти, прежде чем получишь её». Эва Гольдман знала, о чём говорит. Жаль, что не добавила после: через ад придётся проходить не в одиночестве, а вместе с тем, кого любишь. Насильно тянуть за собой, руша его устроенную, благополучную жизнь, убивая, но не в привычном смысле, а молчанием и невозможностью произнести что-то успокаивающее. В мире, где слова ничего не стоят, где они уже давно потеряли свою значимость, кто-то ещё продолжает верить в их силу. В действиях Рудерта не было сексуальной подоплёки, он не планировал избегать разговора, вновь сводя всё исключительно к койке, но красноречия явно не хватало. Все слова были глупыми, наивными, не передающими ничего, кроме его косноязычия, накрывшего в столь неподходящий момент. Он не шептал раз за разом слова любви, с губ срывалось иное. – Прости. Прости меня. Прости... – За что? – спросил Тони. – За всё. За молчание и неумение выражать открыто свои чувства, за опасения, за страхи, за слабости, недостатки, образ жизни, род деятельности. За отсутствие уверенности в завтрашнем дне, в том, что он для нас вообще наступит. За попытки оградить тебя от неприятностей, оканчивающиеся провалом. Просто за то, что втянул тебя во всё это. На самом деле... – На самом деле? – эхом повторил Уэбб, не зная, куда его приведёт день откровений и будет ли ему радостно после того, как вуаль тайны сгорит, останется лишь правда. – Мне не следовало проявлять своеволие и втягивать тебя в эти игры. Не нужно было подходить в том баре, где ты напивался в день нашего столкновения лицом к лицу. Картер просил лишь следить за тобой, знакомство и его продолжение, во всех смыслах, конечно же, в мои обязанности не входило. Следить, спасать и не вмешиваться, когда не просят. Ты вообще не должен был узнать, что я рядом с тобой. Но когда для охраны нанимают людей, заточенных под другую профессию, осечек не избежать. – Себастьян улыбнулся немного устало. – Если бы мне нужны были похожие люди, я бы продолжал использовать проверенные варианты, не заводя отношения, даже не пытаясь совершать новую глупость, а с моей стороны – это, правда, не слишком умно. Знать, кем являешься и всё равно претендовать на жизнь другого человека, обрекая его на это, привычное для меня существование. Я не умею говорить о своих чувствах, не хочу, и тоже боюсь не меньше, чем ты. Боюсь с тех пор, как встретил тебя в телецентре, а, может, раньше. С момента, когда получил досье с фотографией. Похожая внешность тогда не привлекала, скорее, напротив, заставляла ненавидеть. Ты мог бы быть кареглазым блондином или красноволосым фриком с линзами молочного оттенка, это не изменило бы моего отношения к тебе, как к человеку. Я не хочу привязывать тебя словами к себе, не хочу ломать тебе жизнь, быть может, потому не говорю о собственном мировосприятии. Однако только ты не позволяешь сумасшествию завладеть моим разумом. Ты – единственный, кто держит меня в этом мире. Я хотел подарить тебе спокойную жизнь, но даже это у меня не получилось. Теперь молчал уже Тони, а в голове у него бегущей строкой проходила лишь одна мысль. Lost in this Life. Так и есть. Они потерялись в этой жизни. Знают, чего хотят, но достичь желаемого не могут, их отбрасывает назад, на исходную позицию, обрекая на страдания и не позволяя насладиться жизнью. Их жизнь – клубок кровавых событий, жестокости, редких моментов нежности, которые теряются на общем фоне, и это никогда не закончится. Лучше верить в это, чем вновь забивать голову напрасными иллюзиями, а после получить сорванный со стены нарисованный камин и быть поставленными перед фактом: их жизнью распоряжаются другие люди. Они себе больше не хозяева. Уснул Тони быстро. Видимо, измотанная психика действительно была на пределе, раз усталость одержала победу стремительно. Себастьян, сидевший на кровати, прикоснулся губами к волосам, уже зная, что сделает через пару мгновений. Ему было больно вспоминать о прошлом, думать о нём, примерять к настоящему. Он запрещал себе даже в мыслях рисовать такие перспективы. Он пережил смерть Тобиаса, но если история повторится... Поднеся к горящей конфорке фотографии, на которых был запечатлён вместе с Валентайном, Рудерт недрогнувшей рукой сунул их прямо в огонь и тут же отшвырнул на заранее приготовленный железный поднос. Было время, когда он любил Тобиаса, страдал, мучился и убивал себя, думая, что самое дорогое из жизни ушло. Было время, когда он цеплялся за эти фотографии, как за спасательный круг, но оно прошло. Мёртвые к мёртвым. Живые к живым.