Улыбка тёмной Джоконды

Морально Тони был готов к такому неприятному явлению, как очередной сеанс общения с представителями полиции, однако его к разговору не привлекли. Основное внимание уделялось не тем, кто стоял на сцене, а тем, кто обеспечивал безопасность концерта. «Скорая» констатировала смерть в результате сердечного приступа, однако, это походило на дурной фарс, тот самый тёмный цирк, о котором Тони размышлял перед выходом на сцену. Оружие, обнаруженное рядом с трупом, буквально кричало, что дело нечисто, и покойный не был рядовым зрителем. Уэбб радовался, что его допрашивать не стали. Переговорами занималась, в основном, Мелисса. Она лишь покосилась в сторону подопечного, но открыто его не упрекала, понимая, что к данной ситуации, он точно не мог быть причастным. Разве что косвенно. Вряд ли человек просто так, ради развлечения, отправился на концерт, прихватив с собой огнестрельное оружие. Он собирался применить его, однако что-то помешало. Официальная версия списала всё на слабое сердце, Тони знал, что здесь не обошлось без Джиллиан. Он подсознательно готовился к встрече с ней, но, вопреки ожиданиям, после кратковременного обмена взглядами и фразы, промелькнувшей в голове, Джилл так и не появилась. Когда артистам разрешили покинуть здание, в котором проходил концерт, Уэбб вздохнул с облегчением и не стал задерживаться дольше положенного. Себастьян, проходя мимо служащих полиции, окинул их равнодушным взором. Они ему ответили взаимностью, посмотрели и тут же отвернулись. Более инцидентов не происходило, однако Тони не мог спокойно вздохнуть. Усталость валила с ног, однако, он понимал, что сон перешёл в категорию невыполнимых желаний. Стоит прилечь, и его как рукой снимет, останется лишь ворох мыслей в голове, приправленный картинами этого вечера. Улыбка Джиллиан, алая пелена перед глазами, когда он едва нашёл в себе силы для передвижения по сцене. Всё время казалось, что ещё немного, и он оступится, рухнет с края вниз, опозорится и испортит Аве представление. Нет, за годы молчания он не растерял артистизма, не начал испытывать дикий страх перед аудиторией. Если бы не предчувствие обязательной беды, он держался бы великолепно. Проблема заключалась в том, что он знал, чувствовал, понимал и всё время подсознательно ждал. Сложно включить режим игнора и более его не включать, если вокруг постоянно случается какое-то дерьмо. Поскольку мысли о сне надолго рядом не задержались, Тони перебрал возможные варианты, определяя, куда можно отправиться сейчас. После недолгих колебаний набрал знакомый номер и поинтересовался, не помешает ли своим визитом. – Я всегда тебе рада. Это не было преувеличением или попыткой солгать ради приличия. Тони знал, что Гретта не станет обманывать. Она действительно рада видеть его в любой день, в любое время. Даже если он явится к ней домой зимой в три часа ночи, мама не начнёт с порога читать нотации, порицать неправильное поведение и захлопывать дверь перед носом, отправляя проспаться. Решение было спонтанным, но Уэбб его не отменил, потому после концерта они с Себастьяном ехали к Гретте. По дороге не разговаривали, храня скорбное молчание, и Тони понимал, почему так происходит. Рудерт, по традиции, старается оградить его от напрасных переживаний, не хочет доканывать вопросами, кроме того, погружён в свои проблемы и размышления, касающиеся, что закономерно, общения с госпожой Рихтер. Не сказать, что он открыто истерил, видя мать Тони. Здесь было иное. В определённой степени, ему было стыдно перед ней. Возможно, даже сильнее, чем перед самим Уэббом. Если Тони готов был понимать и принимать его в любом виде, то Гретта всё воспринимала иначе. Да, сын подруги. Да, привлекательный мужчина. Да, она сама когда-то им восхищалась. Уверенностью, целеустремлённостью, что так несвойственны большинству современных представителей мужского пола. Его планами на будущее... Тогда она не знала, что видит перед собой не будущего топ-менеджера, потенциального миллионера с амбициями и не специалиста в области IT-технологий. Не юриста, не хирурга с золотыми руками, способного творить чудеса во время работы за операционным столом. Список высокооплачиваемых профессий она могла продолжать до бесконечности, но все, кто туда входил, на жизнь зарабатывали методами и способами куда более гуманными, нежели тот, который находился в приоритете у Себастьяна. Они никогда не заговаривали об этом с Тони, но Себастьян подозревал, что Гретта более не воспринимает его в качестве красивого мужчины, способного осчастливить любую женщину, да и любого гомосексуально ориентированного парня, в общем-то, тоже. Имя Рудерта плохо сочеталось с понятием счастья. Уэбб тоже старался таких разговоров избежать. Раньше в его отношениях с матерью было гораздо больше откровенности, нежели теперь. Тони понимал это, жалел, что прежнее время вернуть нереально, однако... Да о чём теперь говорить, если они заняли полярно разные позиции? Он помнил школьные годы, собственные подозрения, которыми неоднократно выводил мать из состояния равновесия, глупая ревность, постоянные подколы с упоминанием одного и того же имени. Гретхен это терпеть не могла, потому старалась свернуть общение, переводя его в иное русло, если же номер проваливался с треском, она злилась и уходила. Удивительно было думать, что её слова окажутся, в каком-то смысле пророческими. Гретта примеряла ситуацию на свою несуществующую дочь, а претворил задуманное в жизнь сын. На первых порах это даже напоминало достаточно распространённую ситуацию, в которой подруги детства, произведя на свет разнополых детей, рано или поздно приходят к заключению, что отпрысков необходимо поженить. Вот и Гретхен в момент первого знакомства не отказалась бы вручить жизнь своей несуществующей дочери в руки сына Ульрике. Теперь это желание находилось под огромным сомнением, открытия, связанные с сыном школьной подруги, не радовали. Собственно, госпожа Рудерт тоже не порадовалась, узнав после многолетнего заблуждения, куда занесло сына. Улли не закатила скандал, только прикрыла глаза и шумно выдохнула. Себастьян придерживался мнения, что грандиозная истерика произвела бы в его сознании меньший переворот, нежели этот молчаливый укор, выраженный выдохом. Никаких воплей, никакого рукоприкладства. Начни она кричать, он бы отзеркалил её действия, припомнив заодно, что она нагородила Тони при встрече. Впервые увидела человека, но тут же начала вываливать ему на голову факты из жизни своего сына. Ни малейшего понятия о воспитании или сдержанности. Он и сказал со временем, но получил в ответ многозначительное хмыканье и слова: – На нём была твоя куртка, не так ли? И Себастьян просто не знал, чем крыть это заявление. Он говорил много, долго. О личном пространстве, об этике, о тайнах. Но в глазах матери видел лишь тот ответ, который она никогда не озвучивала, однако не могла отказаться от постоянного переосмысления. Ты убиваешь людей. Разве ты волен судить меня за пару неосторожно сказанных слов? Нет, конечно, не волен. Своей матери он боялся, не хотел слышать осуждающие речи и возмущение. Вместе с тем знал, что она такого никогда и не сделает. В своё время она на собственном опыте смогла попробовать всё, что теперь доводится переживать Энтони. Влюбилась отчаянно, практически безрассудно, и была готова пойти на всё ради своего человека. Они подарили друг другу несколько счастливых лет, после чего отца не стало, и Себастьян рос, воспитываемый только матерью. Он никогда не задавал ей прямых или наводящих вопросов, но подозревал, что в момент, когда он, как и большинство мальчишек, в общем-то, применял в своих детских забавах игрушечное оружие, сердце её обливалось кровью. Вряд ли она знала, куда понесёт ребёнка со временем. Но, несомненно, хотела для него другой судьбы, не связанной с решением, так называемых, деликатных проблем. За красивой формулировкой скрывалось гадкое наполнение. Более чем гадкое. Пусть она страдала, обвиняла моментами себя, пыталась понять, где просчиталась... Пусть она мысленно оскорбляла его и проклинала момент, когда Себастьян узнал о роде деятельности отца, попутно проникнувшись этой тёмной, сомнительной романтикой. Но внешне оставалась, в большинстве случаев, спокойной и собранной. Гретта вроде бы тоже реагировала нормально, насколько вообще может быть таковой реакция от осознания, с кем связался единственный ребёнок. Но в глазах её Рудерт не видел прежней теплоты. Она обожала своего сына и хотела, чтобы он нашёл своё счастье в стабильности, а не в личном парке аттракционов, где густо натыканы исключительно комнаты страха и американские горки. По большей части, женщина хранила царственное молчание, но в глазах без труда читалось предупреждение. «Угробишь моего ребёнка, я тебя голыми руками задушу». И Себастьян не сомневался, что Гретта действительно приведёт угрозу в исполнение. Потому и время общения, по мере возможности, ограничивал. Не избегал намеренно, но если была возможность, увиливал. Матери вроде бы не лезли в их отношения, но постоянно присутствовали в виде негласных свидетелей, наблюдателей... Обвинителей. Уж фрау Рихтер точно не могла поставить себя на место Улли, смахнуть слезу при воспоминаниях об отношениях с человеком, которого следует избегать, чтобы беды не приключилось, а после тихо вздохнуть и пытаться визуализировать мысли, в которых сын счастлив в отношениях с подобным экземпляром. Бывшая модель и весьма неплохой колумнист из мира глянцевой журналистики. Она не сталкивалась в жизни с криминалом, вращаясь исключительно в мире богатых и знаменитых. Её бывший муж был актёром. Может, на его счету и значилась пара скандальных выходок, но он мог отделаться штрафом или общественными работами. Тюрьма и пожизненное заключение никогда ему не грозили, как, впрочем, и перспектива – попрощаться с жизнью в любой момент. Тони жил именно в этой атмосфере тотального напряжения. Сегодняшняя встреча располагала к ещё одному холодному приёму. Насколько Гретта обрадуется сыну, настолько же отрицательно воспримет появление на пороге дома Себастьяна. Разумеется, акценты он расставил правильно, потому при встрече нисколько не удивился, поняв, что Рихтер ждала сына в одиночестве, а не в такой компании. Тони едва ли не с порога попросился в душ, оставив Рудерта наедине с Греттой. Это знание не успокаивало, оно нервировало по-страшному. Однако хватать Уэбба за рукав и просить его повременить с водными процедурами – было глупо. Себастьян от подобного шага воздержался и, пройдя почти сразу на кухню, решил заняться напитком. Знал, что Гретта составит ему компанию и учинит допрос, но вечно бегать тоже не мог. Она ведь смотрит новости, читает газеты, иногда перезванивается с сыном, потому события, происходящие в его жизни, не являются секретом. В отличие от большинства людей, которых мелкие хлопоты по дому настраивали на благодушный лад, Себастьян ничего подобного не испытывал. Если настроение его находилось на уровне достаточно низком, то любые действия и слова раздражали ещё сильнее. Не способствовали концентрации внимания, не давали возможности переключиться с одного на другое. Нечто, однажды завладев его мыслями, продолжало царствовать там до момента, пока все вопросы не будут решены. – Что случилось теперь? – спросила она. Как Рудерт и предполагал, пришла на кухню, отодвинула стул и присела, сложив руки на груди. Когда-то Себастьяну казалось, что у Гретты и Энтони море общего, теперь, сравнивая их внешние данные, приходил к выводу, что, в целом, ошибся. Нет, впечатление они действительно производили схожее, неоднозначное, и глазами разных людей воспринимались по-разному. Кто-то смотрел, затаив дыхание, и шептал: «Какая красота». Кто-то презрительно ухмылялся и с уверенностью говорил, что нет в этих лицах ничего примечательного. Для того чтобы определиться с впечатлениями, нужно вглядываться неоднократно, с разных ракурсов, тогда и образ определённый сформируется. Гретта внимательно смотрела на собеседника, ожидая ответа. И, конечно, для своего возраста выглядела она просто замечательно. Длинные светлые волосы обрамляли узкое, худое лицо с острыми скулами. Немного туши на ресницы, немного помады сдержанных тонов на губы. Наряд тоже вполне соответствовал стилю. Не потёртые джинсы и рубашка в клетку с закатанными рукавами, нет. Белый сарафан без рисунков. Подол его доставал до самого пола. Идеальный маникюр, ухоженные руки. Удивительно, что она не на каблуках, а в обычных вьетнамках. Казалось, что каблуки – вечная стихия этой женщины. Однако Себастьян легко прощал себе ошибки в определении чужого стиля. В своём-то с трудом разбирается, что говорить о других? – Вам обязательно пытать меня взглядом, фрау Рихтер? – поинтересовался Рудерт. Он не загадывал нарочно, как это обычно делают впечатлительные девочки, просто позволил промелькнуть в голове мысли. Если Гретта его поправит, значит, несколько смягчила отношение к неудачному выбору сына, если благосклонно проглотит это излишне официальное «фрау Рихтер», на поблажки рассчитывать не стоит. Зная характер матери Тони, можно не сомневаться, какой выбор она сделает, что скажет и как отнесётся к этой наполовину ироничной просьбе. Себастьян знал, вот и не питал напрасных иллюзий. – Не обязательно, – ответила она, даже не думая поправлять собеседника. – Просто интересно анализировать мимику того, кто смотрит тебе в глаза. Иногда слова разнятся с действиями. Нет, не иногда. Часто. Рудерту хотелось бы опротестовать это заявление, но он вынужденно признавал правоту собеседницы. Он мог начать увиливать, толкать цветистые речи, убеждая Гретту в том, что всё складывается прекрасно, опасность никому не угрожает, они вместе с Тони живут и радуются, но процентов на сто эта речь состояла из лживых слов. – Полагаю, в общих чертах вы знаете, что происходит? – спросил Себастьян. Снял турку с огня, достал две чашки и разлил напиток. Вообще-то изначально готовил он это для Тони, потом подумал: к моменту появления Уэбба кофе остынет. Приготовленное лучше выпить, а Тони сварить новую порцию. Гретта демонстративно отворачиваться от предложенного не стала, не скривилась, лишь разорвала упаковку с сахаром, высыпала его в чашку и принялась размешивать напиток. – Знаю. Тони рассказывал, какими судьбами вы вновь здесь оказались. Не скажу, что мне это понравилось. Ты умный мальчик, Себастьян, и, наверное, понимаешь, какое впечатление на меня произвели описанные события. Официальному воскрешению я рада, не скрою. Всё это время, что вы жили в Швеции, я ловила себя на мысли о некоторой нелепости происходящего. Я знаю, что мой сын жив и здоров, но не могу об этом никому сказать. Двойная жизнь меня никогда не привлекала, потому приятно вновь открыто пересекаться со своим ребёнком, а не таскать корзинки с кроликами на большую дорогу, ожидая, пока на горизонте появится машина. Очередная встреча на пять минут, потом вновь расставание. Но мне абсолютно не нравится всё остальное. – В том числе, выбор сына. Себастьян не нарывался на комплимент, скорее, старался иронизировать, но получалось плохо. Атмосфера не располагала. Он был не сыном лучшей подруги теперь. То есть был, но эта характеристика не являлась определяющей. Приятный в общении человек с интересной внешностью и довольно редкой профессией. Нет, если верить диплому, то магистр экономических наук, ничего необычного. Однако... Работал ли он хоть пару дней по той специальности, что обозначена в официальных документах? Конечно, нет. Знание о родстве с Ульрике легко перекрывалось другими факторами. Источник проблем для Тони. В прошлый раз спасал, теперь сам втянул в водоворот событий. Садиться за стол Рудерт не торопился, к тому же чувствовал себя гораздо увереннее в момент, когда стоял в полный рост, неторопливо пил свой кофе и имел возможность смотреть на Гретту. Она перестала сверлить его взглядом, лишь слегка постукивала ногтями по столешнице, наблюдая за своими пальцами. Получалось довольно музыкально. Тони так касался клавиш, только лицо у него было вдохновенное, а не хмурое и задумчивое. – На него мне никак не повлиять. Потому остаётся одно – смириться. – На Энтони? – На выбор, – произнесла Гретта, вздохнув. – Сам знаешь, что я прекрасно отношусь к Ульрике, да и тебе тоже симпатизирую, но смириться с некоторыми факторами нереально. В свою очередь, отмечу: вряд ли тебя тронут мои речи, заставив моментально отказаться от Тони и отправиться на все четыре стороны, только бы подальше от него. Я не хочу, чтобы жизнь моего сына подвергали опасности, не хочу, чтобы его машина взлетала на воздух вместо того, чтобы спокойно передвигаться по улицам города. Не хочу, чтобы его приходилось вытаскивать из-под пуль. Ты можешь сказать, что, в любом случае, обязательно это сделаешь, и мне не стоит волноваться. Но я тоже знаю, что перестать волноваться не смогу. Мать, искренне радеющая за лучшее будущее, не способна толкнуть ребёнка в объятия убийцы, наивно веря, что это оптимальный вариант. Я могла бы начать сейчас взывать к совести, упоминать о морали, низости твоего занятия, говорить разнообразными шаблонами и клише, но это ничего не изменит. Могли бы поговорить ещё кое о чём, но тоже не хочу... – О чём? – всё же полюбопытствовал Себастьян. – О любви. – Не верите в её возможность? – Не имею дурной привычки всё ею оправдывать. Я знаю, что женщинам свойственна сентиментальность. В какой-то степени, сама была в молодости этому подвержена, но с годами приоритеты меняются. Если в юности человек жаждет страстей, срывающих крышу, пылких признаний и животного секса, то в возрасте зрелом мечтает о том, чего нет в вашей жизни. – Кажется, знаю, о чём вы. – Я не играю в загадки. То, о чём говорила, называется стабильность. А её ты моему сыну никогда не подаришь. Во всяком случае, не в ближайшее время. – Вы знали, что у Тони сегодня был концерт? – сменил тему Себастьян, мысленно соглашаясь с Греттой в плане нецелесообразности разговора о любви. – Знала, – ответила она просто. – Но не пришли. – Может, потому, что Тони сам попросил не приходить. И я не думаю, что его тормозило смущение от мысли, что мама увидит очередной наряд в стиле шлюхи или услышит слова песни, вгоняющие в краску. Меня давно ничто не смущает, потому сами собой закрадываются подозрения на тему. Что произошло на концерте? – Один из зрителей не дожил до финала. – И это всё? – У зрителя было оружие, и он собирался выстрелить. Как сложно произносить это. Себастьяну казалось, что, даже сдаваясь властям, признаваясь в совершении многочисленных преступлений, переживал бы меньше. Гретта не была сотрудницей ни одной из определённых организаций, но лично для Рудерта её мнение имело большее значение. Как и обвинения, как и похвала. О последнем, впрочем, он даже не мечтал, поскольку, с точки зрения Гретты, хвалить его не за что. – Тогда понятно, почему мне не следовало посещать это шоу. – Тони знает, что говорит и делает. – А ты? – Что именно? – Знаешь? – Надеюсь, – произнёс Себастьян, понимая, что любой другой ответ будет смотреться нелепым кокетством и стремлением превознести себя. Ответить утвердительно – это всё равно, что дать определённые гарантии, уверяя фрау Рихтер, что у него всё под контролем, осечек не случится, Тони никто не тронет. Дать отрицательный ответ? Нет, тоже не совсем то, что он хотел бы сказать. Он не питает напрасных иллюзий, но и настолько упаднические настроения его не посещают. Пусть периодически появляется страх, но он старается ситуацию исправить, не принимая покорно все эти сомнительные сюрпризы. – Надеешься? – хмыкнула Гретта. – Я вот тоже надеялась, что у Тони будет счастливая жизнь. – И я в это понятие не вписываюсь? – Этого я не знаю. К счастью, никогда не теряла голову так сильно и стремительно. Если бы могла заглянуть в будущее и предрекла, чем обернётся ваше знакомство... – Что сделали бы, фрау Рихтер? – Всё, что угодно, только бы вы никогда не встретились. Может, ты действительно его счастье, но только не тихое и спокойное. – А какое? – Жестокое, – произнесла она, определившись с характеристикой. Поднялась из-за стола и, бросив кофе недопитым, ушла из кухни, оставив Себастьяна в одиночестве. Условный знак, чтобы сказать собеседнику без слов: разговор окончен. Больше она не хочет это обсуждать, поскольку ничего нового не услышит. Они оба изначально не настроены на диалог, мнение друг друга не поменяют, проспорив неделю. И ведь она права, в её словах не к чему прицепиться. Появись такое желание, Гретта моментально задавит слабые протесты своими аргументами, которые реально можно подвести под определение железных. Она желает Тони только добра, она хочет, чтобы в его жизни происходили другие события. Она не хочет однажды открыть газету и увидеть на развороте сообщение о смерти сына. Жестокое счастье... Красивое сравнение, в какой-то мере, поэтичное, если опираться исключительно на восприятие слуховое. Отличный эпитет. Но стоит только перестать думать о его литературности и полностью сосредоточиться на поиске смысла, как вся красота исчезает, остаётся основа. Счастье не может быть жестоким. Не должно. Иначе это не оно, а что-то другое. И у каждого человека оно разное. Вот только постоянная жизнь на грани, когда идёшь, балансируя на лезвии ножа, опасаясь за каждый новый шаг, за вероятность совершения его, вряд ли можно назвать себя по-настоящему счастливым. Рудерт вздохнул и принялся мыть чашку, с трудом сдерживаясь, чтобы не швырнуть её прямо в раковину, наблюдая после, как вода стекает по этим осколкам. Возможно, собирая их, он порежет руку, но и эта боль нисколько не отрезвит, она покажется чрезмерно слабой. Да и какой смысл резать себя? От таких фокусов жизнь другой не станет, качество её не поменяется. А время подросткового возраста давно закончилось, глупо теперь косить под малолетку, что с остервенением полосует себе руки и ноги, избавляясь якобы от душевной боли. Потенциальные самоубийцы. Не всегда, но в большинстве случаев. Он их презирал, считая жалкими людьми, рассуждал с долей здорового цинизма, сопоставляя со своей, так называемой работой. Готов был поспорить, что многие из тех, кого ему довелось убить, хотели жить, а в это время кто-то пилил себе руку лезвием, глотал таблетки горстями или выходил в окно, обвиняя весь мир в равнодушии. Что ж, с этим сложно поспорить. Мир равнодушен. Куда равнодушнее, чем хотелось бы, но так повелось. Человек либо соглашается играть по его правилам, либо пропадает. Третьего не дано. Гретта на кухне так и не появилась. Её намерения Себастьян расшифровал правильно. Она более ничего ему не собиралась говорить, потому удалилась. Вряд ли теперь стоит под дверью ванной комнаты и пытается внушить сыну мысль о нецелесообразности такого выбора, предлагая пересмотреть принципы и выбрать себе иной объект для обожания. Рудерт в этом не признавался, но на протяжении всего периода, что длились их с Тони отношения, подсознательно ждал чего-то подобного со стороны Гретты. Ему казалось естественным такое вмешательство со стороны фрау Рихтер, однако, она так и не вышла за рамки молчаливого осуждения неправильного выбора. Её многое волновало, заставляло переживать и, как вариант, плакать, вспоминая, с кем связался сын, но... Она отдавала себе отчёт в том, что ребёнок вырос, в опеке не нуждается, решения принимает самостоятельно. А он выбирает своё жестокое счастье. Он не глупый, далеко нет. Он просто влюблён. Быть может, сильнее, чем нужно, чтобы рационализм одержал победу, вырвавшись вперёд с сокрушительным отрывом. Быть может, сильнее, чем объект того заслуживает. Когда Тони вышел из душа и спустился вниз, свет в доме не горел. Зато территория, к дому прилегающая, освещалась прекрасно. Уэбб вышел на улицу, поправил воротник рубашки и слегка поёжился. На улице становилось прохладно. Хорошо, что не поленился и высушил волосы феном, иначе мерзкая простуда могла прицепиться. Себастьян обнаружился в саду, и много времени на поиски тратить не пришлось. Он стоял, прислонившись спиной к дереву, смотрел вверх, словно надеялся получить ответ на один из вопросов, особо его мучавших. Тут же были старые качели, на которых Тони катался в детстве, а позже никогда к ним не возвращался, поскольку детские забавы давно перестали привлекать. Возможно, по определённым причинам ему рано пришлось повзрослеть? Школа жизни, во всех смыслах поспособствовала. – Почему ты здесь, а не в доме? – поинтересовался Уэбб. – Прекрасная ночь, – хмыкнул Себастьян. – Так почему бы не провести её во дворе, наблюдая за звёздами? Знаешь, в этом ведь что-то есть. Быть молодыми, влюблёнными, пьяными от любви и вина, а, может, чего покрепче. Идти по улице, радуясь каждому моменту, держаться за руки, прикладываться к бутылке и останавливаться, чтобы целоваться, а там уже и счёт времени терять. Или вообще лечь на асфальт, нагретый солнцем и не остывший до конца, и смотреть в ночное небо. – У тебя такого не было? – спросил Тони, подойдя ближе и прислонившись к дереву с другой стороны, так, что не будь преграды, они стояли бы с Себастьяном спина к спине. – Нет. – А с ним? – И с ним тоже. Думаю, спрашивать бессмысленно, да? – Да, – согласился Уэбб. – Зато у меня была гремящая сетка за спиной и драка. Тогда я тоже, в каком-то смысле, любовался небом, поскольку думал, что вижу его последний раз в жизни. – Если хочешь, мы можем вернуться в дом и сварим тебе кофе. – Пожалуй, не нужно. – Почему? – Я хочу стоять здесь, разговаривать с тобой, таращиться на небесные светила и размышлять о том, как прекрасна жизнь. И о том, что мы ещё молоды. Для нас не всё потеряно. – Не всё, – согласился Себастьян, стремительно покинув свой прежний пост и оказавшись напротив Тони. – Красивые звёзды, правда? – Очень, – хмыкнул тот. Внимания, отведённого для звёзд, оказалось не так много, чтобы действительно проникнуться их красотой. Рудерт коснулся тыльной стороной согнутой ладони щеки Уэбба. Тони улыбнулся и потёрся о подставленную руку. Себастьян наклонился к нему близко, поцеловал, стараясь вытравить из мыслей голос Гретты и не думать о том, что она права. А она права. Жестокое счастье. Самое жестокое из всех, что только можно было выбрать.