Улыбка тёмной Джоконды

Иногда Тони ловил себя на мысли, что гены его оказались какими-то дефектными. Иначе чем оправдать его непреодолимую тягу к опасным людям, мрачным местам, далёким от романтики и шика, от которого обычно так тащатся остальные представители шоу-бизнеса, в коем он провёл немалую часть своей жизни? Почему они так любили дорогие машины, роскошные – больше по стоимости, нежели по виду – наряды, обязательно подчёркивали стоимость шампанского, что плескалось в бокалах, и совали в камеру свои пальцы, окажись хоть на одном из них кольцо, приобретённое самостоятельно или подаренное состоятельным поклонником? Пока они источали пафос и старались отполировать себя до блеска бриллиантов, не понимая, что человек, при любом раскладе, не станет равным настоящим звёздам, Тони проводил своё время в компании убийцы и склонялся к мысли, что его образ жизни... Не лучше, но честнее. Во всяком случае, он не пытается создать вокруг своей персоны обманчивый флёр неземного существа, коим, на самом деле, не является, да и не будет таким никогда. После определённых событий он начал выше ценить свою жизнь и сильнее утвердился во мнении, что постоянные встречи с коллегами по цеху, стремление позировать в их окружении и прочие «радости» – это напрасная трата времени для человека не слишком честолюбивого и не обременённого заботой, как же в очередной раз себя пропиарить. Печально, если участие в разного рода скандалах – единственное, что держит человека на плаву. Ещё печальнее быть непосредственным участником и понимать, что другими методами утраченную популярность не вернуть, а она стала величайшей ценностью, перечеркнув всё остальное. Теперь только и осталось, что гнаться за славой, одержимо пролистывая все более или менее известные издания в надежде отыскать хотя бы пару строк с упоминанием своего имени, а потом понимать, насколько эта пародия на статью жалкая, и чувствовать себя ещё большим ничтожеством, чем до начала поисков. При желании, в спонтанности можно было найти немало плюсов, и сейчас Тони даже радовался поездке, хоть вначале она не вызывала у него восторга, и он надеялся, что путешествия получится избежать. По мере развития событий приходил к выводу, что ничего страшного не происходит. Напротив. Вдали от родного города ему дышится легче, а тяжёлые, угнетающие мысли отходят на второй план, ничего не оставляя на память о себе. Даже школа, которую он представлял диким местом, способным вогнать в пучину депрессии, не произвела должного впечатления, ограничившись слабыми отголосками прежних чувств, пробуждавшихся при воспоминании о них. Встреча с Шарлоттой тоже не заставила Тони забиться обратно в раковину, захлопнуть створки её и окончательно потерять интерес к происходящему вокруг. Он ждал совсем другого эффекта, но вместо этого получил освобождение. Уэбб догадывался, что обмануть Чарли ему не удалось. Несмотря на отрицательный ответ и улыбку, призванную подтвердить правдивость слов, Шарлотта поняла, кто находится перед ней, но она и раньше не навязывала ему своё внимание, не стала настаивать и теперь, понимая, что эффекта это не принесёт. Их жизни пересекались в определённый период, теперь он закончился, и возрождением прежних отношений никто из них не грезит. Возможно, она до сих пор вспоминает свою ошибку и не хочет думать, насколько глупо поступила, влюбившись в человека, неспособного ответить взаимностью. Если она остаётся верна себе, то порадуется за школьного товарища, за то, что он уже не один, как было в период обучения здесь. Искренняя дружба со стороны Шарлотты, вынужденное покровительство со стороны Деррека. Наверное, он был неплохим актёром, раз недурно маскировал за равнодушием раздражение, возникавшее в голове на постоянной основе, стоило только кузине вновь просить о помощи. Мысли об этой встрече занимали Тони на протяжении нескольких минут, потом испарились. Прошлое отправилось туда, где ему и место. В коридоры памяти. Думать на постоянной основе о такой ерунде не хотелось вовсе, к тому же настроение не способствовало философским умозаключениям и попыткам изобразить великого мыслителя, изрекающего мудрые слова. Гораздо большее количество внимания отводилось Себастьяну и всему, что с ним связано. В том числе, переменам в его настроении, которые Тони не мог упустить из вида. Они бросались в глаза так явно и стремительно, что никаких сомнений не возникало. Не важно, кто появился перед ними, бредя по школьному двору, это происшествие всё равно не осталось незамеченным. Йорк или его сестра... Для Рудерта это решающей роли не играло, поскольку, и в первом, и во втором случае он напрягался одинаково, что позволяло понять – ревность наличествует. Ревность не столько к человеку, сколько к прошлому, счастливому, надо заметить. В какой-то степени. Здесь Тони Себастьяна понимал, раз уж сам, до момента со скандалом, методично мотал себе нервы, припоминая всё, так или иначе связанное с именем определённого человека. Конечно, он не имел возможности отказаться от своего прошлого, вычеркнув из памяти, а то и уничтожив, нарочно вытравив, будто кислотой. Тони не ошибался. Оно было при любом раскладе. Другое дело, что теперь изменилась эмоциональная окраска. На первых порах это было отчаяние, разрывающее изнутри, разбивающее, ломающее, выкручивающее. Боль в абсолюте, когда хотелось лечь и выть на одной ноте, перенося в реальность всё, творившее в душе. Так же рвать, резать, ломать. Правда, отрабатывать данные действия на живых людях уже не возникало необходимости. Себастьян превратил всех, кто причинил ему боль, в жалкое подобие человека, которое невозможно опознать; останки, нашинкованные и залитые кровью. Он уже сделал то, чего так настоятельно требовала душа, но удовлетворения не получил, если только на долю секунды, пока изнутри не прижгло осознанием: такими методами он может хоть армию вырезать, но Валентайна не вернуть, сколько бы стараний не было потрачено впустую. Теперь осталась лишь теплота, смешанная с тихой грустью. И разрушать во имя восстановления справедливости не требовалось. Зато на повестке дня стояла иная задача. Ни за что на свете не допустить повторения ситуации, пошатнувшей его маленький, ущербный мир, но не превратившей в руины. Тогда. Сейчас достаточно было всего лишь пары подземных толчков, чтобы всё оказалось уничтожено, жизнь потеряла смысл, и стало понятно одно: это конец. Во всех смыслах. Если первая любовь обернулась крахом, и это событие оставило в душе столь сильный отпечаток, то вторая попытка... Когда-то Себастьяну казалось, что повторно полюбить он не сможет. Первая любовь так во всём и останется номером один, никто не сможет... Нет, не заменить, поскольку замены он как раз не искал, желая избавиться от знакомого образа. Заполнить пустоту, вновь подарить мечту и веру в возможность хорошего будущего, просто напомнить о том, каково это – любить. Пожалуй, для киллера Себастьян был излишне сентиментален. Это проявлялось не на постоянной основе, моментами, но накатывало. Тони был похож, не стопроцентно, совсем немного, но похож. Внешне. Когда речь заходила о характере, две прямые действительно становились параллельными, поскольку пересечения между ними не наблюдалось. И тем удивительнее было осознавать, что несколько недель знакомства, наполненного вовсе не романтичными событиями, а постоянным напряжением, унижением и стремлением отгородиться высокими стенами всё того же маленького, ненормального мира, способны подтолкнуть к столь ответственному решению. Он понимал, что это не самый мудрый из поступков, но другие варианты рассматривать отказывался, принимая лишь один. Тот, который считала проявлением зародившегося и активно прогрессирующего безумия Джиллиан, тот, что в былое время был бы им самим охарактеризован в подобном ключе. Поехали со мной? Себастьян не представлял, как произнести эти слова. Сами мысли ставили в тупик, а предложение казалось чем-то нереальным. Быть может, он переступит через своё восприятие действительности, решится произнести всё, что на ум пришло, попросит, и... Окажется в проигрыше. Согласия он не получит, даже если очень постарается и воспользуется такими нелепыми методами, как листок бумаги, подожжённый и утопленный в шампанском, высмотрит для себя парочку падающих звёзд, нарисует в мыслях картину будущего. Метод визуализации, кажется? Вроде правильно. Тони рядом, но лишь до определённого момента. Его страшит прошлое, он боится Картера. Если последнего не станет, то и проблема решится сама собой. Достаточно лишь убить Марка, вытащить эту незначительную соринку из глаза, и всё. Дальше можно надеяться лишь на благосклонную улыбку и сообщение, что в услугах здесь более никто не нуждается. Прощайте, господин киллер. Вы блестяще выполнили поставленную задачу. Здесь стоит поставить точку и позабыть, что мы когда-либо были знакомы между собой. Реальная перспектива. Самая-самая реальная. Тони мог чувствовать что-то, но по большей части разыгрывать, чтобы избавиться от проблем, раз уж сам устранить их оказался не в состоянии. А потом внезапно обнажить истинные мотивы своего поведения, перестать притворяться и сказать, что это нереально. Так, наверное, сказал бы каждый второй. Посмеялся, добавил в голос больше ехидных интонаций, продемонстрировав, кто был истинным хозяином положения. Видел скрытые чувства, зародившиеся стремительно и в самое неподходящее время, ухватился за возможность и согласился подыграть. Всё, занавес опустился. Можно помахать рукой на прощание, на этой дороге они и расстанутся. Только доберутся до места назначения, а потом... Потом у него есть шанс вернуться. Понимаешь, Себастьян, это не моя жизнь, и я не буду даже пытаться. Если он так скажет, вряд ли даст о себе знать удивление. Ведь это действительно не его жизнь, она отдалённо не похожа на привычный мир. Тот театр, в котором играет Тони, имеет в разработке иные сценарии и декорации. Там не любят снимать боевики, да и кровавые мелодрамы, в общем-то, тоже. Там всегда найдётся место для людей более надёжных, для стабильности и простого счастья. Он бы уехал в одиночестве, не проблема. Одну личную трагедию пережить удалось, вторую со временем тоже позабудет. Разве что время от времени будет отслеживать концертную деятельность и покупать билеты, чтобы затеряться в толпе, посмотреть, как и чем живёт теперь «смешной мальчишка» из телефонной книги. О чем теперь поётся в его песнях, какие люди окружают? Вполне возможно, что где-то там за кулисами дожидается таинственный поклонник, готовый положить к ногам любимой знаменитости весь мир, а Тони, исполнив весь сет-лист, поклонится в последний раз и уйдёт со сцены. Оказавшись в гримёрной комнате, повиснет у этого самого воздыхателя на шее и целовать будет уже его, а не Себастьяна. Так, наверное, и сложится, правда? Он добивался от Джилл согласия, просил о содействии, не зная, требуется ли это вообще. Может, в конечном итоге, Тони останется, всё начнёт развиваться в соответствии со сценарием, описанным выше, и никаких трудностей в деле не возникнет. Какая разница, куда он поедет в одиночестве? Для него это стандартная процедура. Делать что-то, убегать, снова возвращаться. А за пару-тройку недель знакомства нереально принять столь неординарное решение. Перекроить свою жизнь, попутно разрушив пресловутый ущербный мирок, в котором заточена чужая душа? Забавно, но не для Тони. Им следовало встретиться при других обстоятельствах. Больше романтики, красивых жестов, беззаботности. Свидания, разговоры, обсуждение не очередного убийства или взрыва, а тенденций в живописи или музыке, раз уж это направлении для Тони привычнее и интереснее. Никаких пистолетов, никаких удавок и разбитых витрин свадебных салонов, и машин, превращающихся на глазах в груду металлолома. Но, кажется, это была бы уже не их история, а кого-то другого. Себастьян понимал, что события, в ходе которых они сошлись, не тянут на чрезмерно романтичную историю любви, но представить развитие этих отношений в другом антураже не мог. Видимо, тоже пришёл к выводу: если что-то происходит, значит, без этого нереально было обойтись. И тот шаблон, что старательно, с завидным упорством навязывало ему воображение, когда речь заходила о Тони, оказался разорван на множество мелких кусочков. Уэбб не вписывался в определённую схему, не нуждался в постоянных возвышенных разговорах на тему искусства, а потому не обязательно было играть чужую роль, чтобы завладеть его вниманием. Надевать строгие костюмы, устраивать чрезвычайно сладкие свидания, украшенные лепестками напрасно искалеченных цветов и присыпанные блёстками для усиления эффекта. Дорога наводила на мысли о самой первой их ночи, проведённой вместе. О серых простынях, добровольном согласии на всё, что угодно, о колыбельной, исполнение которой стало, пожалуй, настолько удивительным, что Себастьян сам не мог понять, что именно заставило его предложить нечто подобное. Он не любил детей, потому и колыбельные не должны были вызывать прилив нежности и умиления. Тем не менее, он не удержался от соблазна. Видимо, подобная идея посетила не только его, одновременно нанеся визит вежливости Тони. То, о чём он думал, озвучил Уэбб, произнеся всего одну фразу, тем самым окончательно избавив от мучительного выбора: ехать дальше или остановиться на ночь, не подгоняя себя на постоянной основе. Чтобы определиться с решением, достаточно было лишь услышать этот голос и одарить мимолётной долей внимания. Тони, почувствовав на себе пристальный взгляд, повернул голову. В его взгляде не было обещания чего-то невероятного, он не облизывал нарочно губы, не прикрывал глаза, желая придать образу больше загадочности. Он не играл в соблазнение и не рисковал повторять тот трюк с пистолетом, что уже делал раньше, перед их первой, настоящей, проведённой совместно ночью. Он едва заметно улыбнулся, но так больше ничего и не произнёс. Лишь предложил заглянуть в гостиницу, не добавляя, бьющих на жалость слов о слипающихся глазах, усталости от этой езды или ещё чего-то такого, что действует на нервы. И вообще-то больше свойственно дамам, нежели мужчинам. Однако капризная звезда вполне могла устроить шоу по выносу мозга. Тони не был капризным. И вымораживающим тоже не был. Вот страстным и отзывчивым – да. Не на жалкую сотню, а на тысячу процентов. Возбуждающим – тоже. Рядом с ним невозможно было остаться равнодушным, невозможно было игнорировать этот взгляд, улыбку, мимолётные жесты, не обращать внимания на его реакцию, уходить от прикосновений и искушающего шёпота на ухо, когда он решал дополнить свои действия словами. В такие моменты казалось, что рядом находится змей-искуситель, и только чрезмерно равнодушный, холодный и бесчувственный экземпляр способен остаться в стороне. «Вы просто не видели его на сцене». Как тут было не вспомнить слова Картера, перечислявшего незначительные детали, замеченные им во время выступления? Закушенная губа, прикрытые глаза, тёмные ресницы, небольшая тень которых ложилась на щёки. Сцена. То место, где артист обязан выложиться без остатка, продемонстрировав товар лицом. Но в данном случае, чужое высказывание легко парировалось словами: «А ты не видел его в реальной жизни». То есть, Картер видел, конечно, но в ином качестве и с другими оттенками эмоций на лице, в иных ситуациях. Увиденное Себастьяном, ему не светило никогда, и это было до дикости приятно, в каком-то смысле – повод для гордости. «Цепная собачка, Рудерт?». Именно так. Что плохого? Видимо. Всё. Очень. Плохо. Больные чувства, страшная зависимость. Выносящая мозги ломка. Будь моей дозой. В обе стороны. Наверное, это страшно – так любить? Наверное. Но по-другому не получается. Поразительно непохожий на всех, с кем раньше приходилось сталкиваться, притом, что сеть знакомств была невообразимо обширной и типажей в ней насчитывалось немало. Тем не менее, в Тони проскальзывали такие черты, коих прежде Себастьяну наблюдать не доводилось, он вообще сомневался, что найти второго подобного человека – задача не из лёгких. Невозможно подобрать более шаблонного выражения, чем «не такой, как все». Но с личностью Тони оно сочеталось великолепно. Могло, впрочем, статься так, что он просто был особенным в представлении Себастьяна, и это объясняло многое. Его собственное восприятие накладывало отпечаток, оно же играло определяющую роль. В голову лезли лишь пафосные мысли, над которыми свойственно смеяться, но что так часто упоминаются в самых разнообразных песнях. Лекарство в этом безобразном, инфицированном мире, полностью затянутом маслянистой пленкой, что мешает дышать. Чтобы спастись, нужно не так много. Его раздирало на клочки от этих противоречивых чувств, что таились внутри, заставляя чувствовать себя одновременно заботливым принцем и одержимым чудовищем. Осознание того, какая сторона должна оказаться в выигрыше, пока не пришло, тьма и свет ожесточённо боролись внутри него за лидерство. Однако никто не мешал комбинировать эти качества между собой, получая непредсказуемый, но, что закономерно, интересный результат... Тони, при всём своём изяществе, породе, аристократизме, или что там окружающие умудрялись в нём находить, к местам, подобным этому, испытывал практически неодолимую тягу. Не на постоянной основе, лишь время от времени. Всё та же спонтанность решений, мимолётная мысль, за которую можно ухватиться и почувствовать себя другим человеком. За спиной его находилась дверь, к счастью, благополучно запертая, а потому не грозившая отвориться в самый неподходящий момент. Во рту уверенно хозяйничал горячий, мокрый язык, не столько ласкающий, сколько подчиняющий, почти подавляющий инициативу, способность мыслить и связно соображать. Синий френч валялся в кресле, частично подметая собой пол, но за сохранность вещей, кажется, никто не беспокоился. Тони от своей куртки тоже избавился, отправив в сторону кресла и совершенно не озадачившись, долетела она туда или же нет. Он запрокидывал голову, вжимаясь затылком в дверь, тяжело дыша в момент, когда его шею ласкали, то облизывая, то целуя, а то и вовсе покусывая, как недавно делал он сам. Прикусывал кожу на шее, словно жаждал оставить на ней след зубов, метку, отличительный знак. Тони пытался быть полезным, но создавалось впечатление, что от его действий больше вреда, чем помощи. Он старался расстегнуть рубашку на Себастьяне, понимая, что с каждым промахом раздражается всё сильнее. Дурацкие пуговицы вместо кнопок. В борьбе с ними подрагивающие от нетерпения руки – не лучшие помощники. Кромешная темнота лишь усиливала это ощущение потерянности в пространстве. Поняв, что просто так одежда на милость победителя сдаваться не намерена, Тони сжал руками воротник и резко дёрнул полы в разные стороны. Когда-то ему казалось, что он не сумеет оторвать все пуговицы разом, даже если хорошо постарается. Однако несколько лет практики, и он ощущал себя практически профессионалом в таком неблагодарном деле, как стремление испортить одежду. Ладони разжались, выпуская смятую ткань, скользнули по обнажённой коже. – Горячий, – едва слышно произнёс Тони, подаваясь немного в сторону и находя губами губы, прикасаясь к ним. Себастьян привлёк его ближе к себе, не оставляя даже минимального расстояния, прижимая и прижимаясь, ухватил одной рукой край рубашки-поло, собираясь снять её с Тони. Ему совершенно не хотелось отвлекаться и разрывать поцелуй, но рано или поздно от одежды следовало избавиться. Тони казалось, что расстояние от двери до кровати они не прошли, а преодолели стремительно в ритме какого-то дикого, бешеного танца, только приземление получилось не самое красивое, но стандартное для него. Он споткнулся о сумку с вещами, брошенную Себастьяном у самой кровати, да и спланировал прямо на покрывало. Рубашка осталась лежать на полу, потому теперь он ощущал прикосновение прохладных простыней к разгорячённому телу, и этот контраст не раздражал, добавляя приятных ощущений. В голове каждое мгновение отпечатывалось благодаря таким вот мелочам. Шорох накрахмаленных простыней, запах мяты, от которого его вело в любое время, если он сочетался с ароматом знакомого одеколона, с этим голосом. Себастьян практически ничего не говорил, но красноречия от него сейчас никто не требовал. Поболтать они могли в любое другое время. Себастьян запустил ладонь ему в волосы, сжав и потянув. Почти больно, почти отчаянно, почти на грани, когда ласка соседствует с жестокостью. Тони запрокинул голову и в ответ больно царапнул по спине, воспользовавшись тем, что рубашка с одного плеча соскользнула. Его укусили за плечо, не убивая желание, а лишь раззадоривая. Чудовище, требующее дрессировки. Существо, жаждущее быть приручённым, чтобы превратиться из грубого, почти неконтролируемого в нежное и ласковое. Провести по горлу, не сдавливая, лишь поглаживая кожу, закрыть рот поцелуем без капли нежности. Снова дикая, мучительная, тёмная страсть, сплавленная в едином порыве с похотью, что легко могла бы прочитываться на лице и в глазах, если бы не кромешная темнота вокруг. Тони хотелось это видеть, а тратить время и прерываться, чтобы пойти и включить свет – нет, потому оставалось лишь догадываться, что творится в душе Себастьяна, какие чувства там преобладают на данный момент. Немного грубости, немного больше силы, чем обычно. Привычно и непривычно одновременно. Неоднозначно, хотя это действительно не в новинку. Он знает, что бывает после. Он обожает это состояние, когда нет долгих прелюдий, а секс получается особенно страстным. Когда он захлёбыватся воем, наплевав на чувства тех, кто окажется за стеной, когда не остаётся ничего, кроме этого странного, нарастающего наслаждения. Укусы, царапины, многочисленные засосы, и крик. Крик до сорванного голоса. Хороший мальчик? Скорее ебливая сука. Тони потянулся к застёжке своих джинсов, надеясь, что всё будет лучше, нежели с рубашкой, что поддаваться не желала. Правда. Было лучше. Он не тратил уйму времени на то, чтобы расстегнуть свои брюки. Получилось быстро, споро и почти играючи. Уэбб прикусил губу, радуясь, что его в темноте тоже рассмотреть нереально, значит, всё задуманное так и останется в мыслях, ничего объяснять не придётся, его намерения, даже отражённые на лице, никто не увидит. Несколько секунд, и он оказался сверху, оперся одной ладонью на покрывало, второй скользнул по голому животу, спускаясь ниже. Забрался под резинку, облизнулся, предвкушая. Он нарочно дразнился, вроде бы ласкаясь, но тут же уходя от прикосновений, чтобы потом вновь податься вперёд, прижаться, целовать, попутно стаскивая с Себастьяна брюки. Соскальзывая вниз, окончательно от них избавился. Прихватил зубами резинку нижнего белья, стаскивая его. В который раз за вечер Себастьян пожалел, что комната погружена во тьму, и он не может увидеть, что делает Тони. Впрочем, ощущения тоже давали довольно яркую картинку. Он без труда представлял припухшие яркие губы на своём члене, закрывал глаза, пробуждая в памяти недавние события, в которых фигурировал Тони, с удовольствием отсасывающий. Его действия не хотелось прерывать, только наслаждаться, лениво проводя рукой по волосам, время от времени чуть надавливая на затылок и контролируя процесс. Влажные касания языка, горячий рот... Себастьян сильнее сжал в пальцах пряди, потянув Тони к себе. Прижался к припухшим губам. Наконец оставил волосы в покое, проводя ладонями по плечам, по бокам, словно пытаясь удостовериться в миллионный раз, что кожа под его пальцами горит от прикосновений, и каждое их них вызывает в голове новые вспышки удовольствия, золотистые искры. Его спасение. Его проклятие. В каждой клеточке тела, в каждом выдохе и вдохе, в крови, под кожей. Он проводил ладонью вдоль позвоночника, а когда она замерла на пояснице, Тони внезапно перехватил руку, не позволив ей скользнуть ниже. Облизал ладонь, втянул в рот два пальца, смачивая их слюной, раз уж о смазке благополучно позабыли, а тратить время на поиски не хотелось... – Трахни, трахни, трахни же меня, – шептал, облизывая пересыхающие губы и подозревая, что на него смотрят с усмешкой. – Трахни! Выдохнул особенно громко, подаваясь вперёд, подставляясь и шире раздвигая ноги, предлагая себя самым откровенным способом из всех возможных. Ему хотелось прикоснуться к себе, чтобы получить эту разрядку, но руки, зафиксированные над головой, самодеятельности не способствовали. Он молчал, сколько мог, потом начал скулить, просить и пытаться приказывать, понимая, что здесь решения принимать не ему. Та самая тёмная, похотливая тварь, живущая в Себастьяне, сегодня не желала быть приручённой, она сама жаждала приручать и дрессировать. Она хотела просьб, мольбы, этих сорванных вздохов, она наслаждалась чужим бессилием и невозможностью изменить ситуацию. Она торжествовала. А Себастьян вместе с ней. Он наклонился близко-близко, так, что Тони ощущал на губах дыхание, но и целовать тоже не торопился. – Ты меня убиваешь, – выдохнул Уэбб, закрывая глаза. – Чем? Мимолётный, невесомый и практически целомудренный поцелуй в уголок рта. – Своей медлительностью, – хрипло, приглушённо. – Давай же, трахни. Пожалуйста. Себастьян. Если хочешь, – язык медленно, чувственно прошёлся по губам. – Могу сказать, как сильно мечтаю о твоём члене в своей заднице. Хочешь? Скажу. Вообще-то уже сказал, но могу повторить. Разве тебя что-то останавливает? Представь... Договорить Тони не успел, поскольку его руки отпустили, поцеловали собственнически, грубо, прикусывая чувствительную кожу, тут же облизывая её. А представлять ничего уже обоим не требовалось, как и повторять сказанное. Но именно эта откровенная, почти порнографическая фраза стала тем спусковым крючком, благодаря которому тёмная страсть высвободилась и теперь окутывала обоих, заставляя одного брать с какой-то животной агрессией, постоянно оставляя на теле множество меток. Засосов, небольших синяков на бёдрах, того же укуса на плече. Второго – отдаваться с таким же пылом. Слова Себастьяна не смущали раньше, не смутили и теперь. Он тоже многое мог сказать. О том, что, несомненно, всё будет так, как того Тони хотелось. О том, что будет драть его, как последнюю сучку, заставляя кончать снова и снова, просить, умолять и срываться на этот жалобный скулёж. Он мог бы придумать множество подходящих слов, начиная от нейтральных и почти нежных, заканчивая грубыми, грязными и до ужаса пошлыми, от которых благовоспитанные люди должны падать в обморок. Впрочем, такие особи, способные потерять сознание лишь от пары фраз, остались в прошлых веках, потому стесняться нечего. Но слова были ни к чему, они лишь подстёгивали фантазию на определённом этапе, чтобы затем отойти в сторону, позволив заменить длинные тирады действиями. Время потеряло счёт, Тони вновь полностью отдавался процессу, погружаясь в томное и тёмное удовольствие, разливавшееся по телу. С каждой минутой – всё сильнее, всё отрешённее от реальности. Он утопал в грубых поцелуях, таких же ласках, в прикосновениях, которые не гасили огонь, горевший в венах и под кожей, не приносили облегчения, лишь усиливали его нетерпение вкупе с диким желанием. Тони вцепился ногтями в плечо Себастьяна, не соизмеряя силу, не зная, останутся ли после этого только следы, что уже через несколько минут исчезнут, или же на коже будут тонкие царапины. Потянулся второй рукой к члену, чтобы получить желанную разрядку, но его ладонь вновь перехватили, не позволив приласкать себя. – Так. То ли предложение, то ли приказ. Единственное, что понятно – не просьба, никогда ею не было. В чём-то похоже на вызов. Возможно, именно он и есть. Всё те же искры, обжигающие, вдоль позвоночника, одна за другой, медленно, тягуче, чтобы с каждым новым толчком усиливаться, ускорять бег. Хриплое дыхание и обкусанные губы, слегка кровоточащие после жалящих, далёких от нежности поцелуев. Всего-то нужно, слегка потянуть подсохшую кожицу, чтобы стандартная ласка получила новый привкус. Искры рассыпаются, зажигая всё вокруг, не только несчастный позвоночник, но и всё тело теперь будто охвачено огнём. Тони думал, что к этому жару можно привыкнуть, но когда способен произнести только нечто нечленораздельное, былая уверенность испаряется. Так. Себастьян не повторял этого, но Тони ни на секунду не забывал фразы, ставящей перед фактом. Кончая, он не проронил ни слова, лишь сильнее вцепился в многострадальное плечо, вновь пропечатывая на коже следы ногтей и подставляя шею под новый поцелуй. Даже не один, а несколько, неторопливых, разморенных, контрастирующих с недавними действиями. Дыхание постепенно восстанавливалось. Тони провёл кончиками пальцев по плечу Себастьяна, поглаживая там, где недавно оцарапал. – Прости. Кажется, немного не рассчитал, – произнес с расстановкой, чтобы прозвучало более или менее нормально, а не хрипом загнанной лошади. По идее, нужно было подняться и идти в душ, но Тони и на это сил не хватало. Ему ничего не хотелось, а ещё появилось подозрение, что стоит только подняться на ноги, как он тут же рухнет обратно, на несчастные измочаленные простыни, более не предпринимая неудачных попыток. – Всё замечательно, – Себастьян нехотя отодвинулся, чтобы перейти к таким вещам, как поиск салфеток и мусорной корзины. Швырять презервативы на пол было довольно стрёмно, к тому же не хотелось ставить горничных в неловкое положение, заставляя поднимать использованные резинки с пола. – Правда? – Да. – Тогда... – Что? – Иди сюда. – Мне казалось, или кто-то недавно собирался спать? – Собирался, но передумал. Я не на диете, так что от десерта отказываться не намерен. – Тогда твой ужин получится в тройном размере. – Пусть так. Я не возражаю.