Улыбка тёмной Джоконды

Он никогда не понимал людей, способных избавляться от депрессии с помощью слёз и музыки, не считал этот метод надёжным. А сейчас только убедился в правдивости своих догадок. Чтобы зарыдать ему нужно было немного, чтобы почувствовать облегчение – гораздо больше, и он не представлял, что именно должно произойти. Время остановиться, мир перевернуться? В его жизни случилось и то, и другое. На протяжении нескольких мучительных дней ждать, надеяться и снова получать один и тот же ответ. Может быть. Видеть, как врачи отводят глаза, не желая говорить правду. Или же боятся обнадёжить, чтобы потом не нарваться на гнев. За последний десяток дней он испытал гамму чувств, начиная от ненависти к Лизе Картер, которую уже убил, но повторил бы это действо неоднократно, будь такая возможность, заканчивая отчаянием, растекающимся по венам. Игнорируя удобства, он сидел на полу, натягивая рукава пуловера на озябшие руки, глядя на собственное отражение в стеклянной стене и понимая, что внешний вид его совершенно не заботит. Волосы стянуты на затылке обычной аптечной резинкой, под глазами залегли тени, веки припухшие и красные, глаза будто у кролика. Да и зарос основательно. Неухоженный. Измученный. Совершенно не представляющий, как жить дальше. Всё время, что Тони находился в больнице, Себастьян практически не спал. Лишь изредка урывал себе пару-тройку часов беспокойного сна, наполненного криком, запахом крови, её видом и воспоминаниями о том, как Тони бросился спасать его, взяв на себя роль живого щита. При непутёвом киллере, что не заметил, не услышал, не почувствовал постороннего присутствия. Крик Тони продолжал звенеть в ушах, изредка сменяясь просьбой о колыбельной. За десять дней он прошёл через такой ад, которого не было даже в годы, ознаменованные связью с Тобиасом Валентайном. Разумеется, утаить этот случай от Гретты не получилось. Закономерно, что она узнала, почувствовала, как мать, бесконечно привязанная к своему ребёнку. Истерика и скандал, разыгравшийся в коридоре, получились грандиозными. Он ничего не мог изменить и покорно сносил обвинения, вполне заслуженные, если говорить откровенно. Ему нечем было крыть, и он не попытался оттолкнуть от себя разъярённую женщину, когда она влепила ему оглушительную пощечину, припечатав со всей силы, какую только могла вложить в удар. Он не протестовал, когда она бросилась на него, явно намереваясь выцарапать глаза, оставив лишь кровоточащие дыры, а после скормить добытые трофеи бродячим собакам, если, конечно, они кинутся на эту мерзость. Ненавижу, презираю. Почему он должен был влюбиться именно в такого ублюдка, как ты? Почему?! За какие провинности ты ему достался? За что такое наказание? Она бы расцарапала ему лицо, сдирая кожу, полосуя её и безумно хохоча, если бы не вмешалась Ульрике, оттащившая подругу от своего сына. Потом они долго о чём-то говорили, и Гретта рыдала уже тихо, не бросаясь обвинениями, просто закрыв лицо руками и дрожа всем телом. Повторяя имя своего ребёнка, шепча: «Мой милый Тони». Себастьян поспешил ретироваться и ушёл в курилку, понимая, что именно там его никто искать не станет. Однако мать нашла, коснулась ладонью плеча, привлекая внимание. – Прости, она не со зла, – произнесла. – Я знаю, – ответил он. Он и не осуждал, безоговорочно признавая правильность чужого поступка. Он испытывал схожие чувства, только в отношении покойной Лизы Картер, зная, по чьей вине Тони оказался в госпитале. Гретта склонна была винить его, и тоже, в определённой степени, не прогадала. Если бы Тони когда-то не связался с ним, если бы принимал другие решения, если бы сделал, как ему сказали... Но он не сделал, последовав не к выходу, а вглубь склада, надеясь найти Себастьяна раньше, чем это удастся Лизе. После скандала они не разговаривали. Наверное, правильно делали, поскольку сейчас для них это решение было оптимальным. Гретта не могла смириться с происходящим, извинения ничего не меняли, оставаясь пустым сотрясанием воздуха. Тони продолжал оставаться в бессознательном состоянии. И хотя операция прошла успешно, положительного исхода никто не гарантировал. Временами на Себастьяна накатывало отчаяние, временами он старался себя успокоить. Получалось с переменным успехом. Сейчас – да, через несколько часов – уже нет, потому что веки не поднимаются, глаза всё так же закрыты, ресницы не подрагивают, а руки не сжимают в пальцах одеяло. Они вообще не двигаются. Тони лежит в этой чёртовой палате, оплетённый трубками. Никто не может точно сказать, как долго это продлится, и куда его затянет. То ли вернётся к жизни, то ли шагнёт в пропасть, из которой больше не вернётся. В ушах довольно противный женский голос пел нечто, определённо подходившее под ситуацию, оттого становилось тошно вдвойне. Как люди умудряются находить в этом спасение? You are my god You are my soul You are my savior In a devil's robe And I can't exist without you I can't exist without you You are my drug My miracle You are my cure In this infected world And I can't do this without you I'm dying here without you I wanna lie with your bones forever... Цокот каблуков заставил Себастьяна отвлечься от созерцания собственного отражения и посмотреть в противоположный конец коридора. Гретта? Мелисса? Улли? На протяжении недели эти женщины неоднократно появлялись в госпитале. Две из них воспринимали его в штыки, защищала и оправдывала только одна, как и полагается поступать любящей матери. Она знает, что он – моральный урод, но принимает со всеми недостатками, и не перестанет питать тёплые чувства даже после совершения миллиона ошибок. Звук соприкосновения каблуков с полом действовал на нервы, будто в мозгах некто пытался просверлить дыру, и в своих желаниях был не так далеко от успеха. – Почему ты сидишь на полу? – спросила Джиллиан, опускаясь на скамейку. Разумеется, никаких восточных мотивов в одежде. Стандартный костюм-тройка вкупе с красной рубашкой. В руках газета, последняя сводка новостей. Себастьян не помнил, когда в последний раз смотрел, слушал или читал новости. Они проходили мимо него, оставив в приоритете лишь одно происшествие. Здесь он готов был следить за развитием событий круглые сутки, чем, собственно, и занимался, заливая в себя литры растворимого кофе, чтобы чувствовать на языке мерзкий привкус и не спать. Если бы мать за ним не следила, он бы перестал есть, причёсываться, вообще что-либо делать. Он мог целыми днями нарезать круги по госпиталю, но толку от его действий было чуть. Вообще не было. Только бешенство Гретты и усталость Ульрике, безуспешно пытавшейся урегулировать отношения между подругой детства и сыном. Хотя, что бы она ни говорила, а Себастьян знал: определённая доля осуждения мелькает и в её мыслях, просто она их не озвучивает, чувствуя, насколько плохо ребёнку. – Мне так хочется, – он пожал плечами. – А что? Есть предложения поактуальнее? – Я принесла тебе последние новости. – О нашем общем знакомом? – О нём. Странная штука – жизнь, да? Сегодня у тебя есть всё, о чём только можно мечтать, а на следующий день выясняется, что нет ничего, только иллюзии. – Ты... Он не договорил, понимая, что разговор довольно секретный. Об этом не стоило кричать на каждом углу, даже если понять суть могли только они. Нехотя поднявшись с пола, Себастьян подошёл к скамье, развернул газету. Согласно сообщениям информационных агентств убийство было напрямую связано с профессиональной деятельностью жертвы. Упоминалось о громком деле, крупных партиях наркотиков, о смерти главы преступной группировки. Лиза Картер, пусть никогда ей земля пухом не будет. Журналистам приходилось довольствоваться крупицами информации, потому ничего определённого они сказать не могли, строили теории заговора и списывали заказное убийство на людей Картера. Большая часть их находилась под следствием, и им грозило тюремное заключение, однако акулы пера предполагали, что нашёлся кто-то, кому участи такой избежать удалось. Себастьян понимал, что Картеры к убийству отношения не имеют. Джилл привлекала к делу своих людей, а то и сама постаралась. – Присядь, – попросила она. Взгляды встретились, но Джилл запретила себе лезть в голову Себастьяну, предрекая, что поток информации может оказаться неконтролируемым, и она погрязнет в этих ощущениях. Отказавшись от идеи копаться в мыслях знакомого, протянула ему руку. Себастьян вздохнул, но всё же согласился на тактильный контакт. Со стороны это могло выглядеть не приглашением на беседу, а попыткой успокоить без слов. Крепкое рукопожатие. Я разделяю твою боль, приятель. Мне искренне жаль. По позвоночнику прошёл лёгкий холодок, уже знакомый, но едва ли привычный. Себастьян поёжился, но не дёрнулся, освободиться не попытался. Сидел послушно на месте, стараясь привести затуманенные мысли в порядок и не потеряться в лабиринтах кошмаров, преследовавших круглые сутки. Тони был везде, и вместе с тем, его не было. Его тело лежало на больничных простынях, а душа совершала увлекательные путешествия где-то далеко-далеко, и Себастьян не знал, где её искать. Кроме того, сомневался, что с его навыками получится. Господин Китамура в него верил, но он сам – нет. Кредит доверия к собственной персоне оказался исчерпан после очередного ложного, неоправданного шага, повлекшего за собой ошибку. «Думаю, понимаешь, что Картер и прочее барахло не имеет отношения к данному инциденту?» «Понимаю. Вполне. А что с информацией?». «Можешь считать себя вольным человеком с кристальной репутацией. Конечно, эта подготовка отняла намного больше времени, чем планировалось, но оно того стоило. Базы аккуратно взломаны, информация уничтожена, компромата, как такового, в них на тебя не имеется. Можешь привлечь внимание окружающих только, как постоянный спутник одного медийного персонажа. Но поскольку Тони особо с журналистами не общается, да и образ жизни предпочитает затворнический, вряд ли не будешь сходить с газетных полос». «Информация действительно помогла накрыть их?». «Как видишь. Другое дело, что Рэйвен изначально ничего такого не планировал, собираясь запустить игру по другому сценарию. Ты, наверное, сам уже обо всём догадался. Это было нетрудно, если сесть и немного подумать, вылавливая провисания разного рода. Он притащил тебя сюда, а сам вынашивал планы по устранению Тони. Конечно, это следовало списать на фармацевтов, но он подключил к делу Броуди и просчитался. Согласно его плану, нам следовало влезть в войну с ними, повторно развернув масштабное противостояние, как итог, избавился бы наш милый Джефф и от нас, и от фармацевтов. Двух зайцев одним выстрелом. Чем не выгода? За сына, конечно, тоже хотел отомстить, но не настолько сильно. Всё же профессиональные успехи для него превыше личных проблем». «Теперь у него вообще нет никаких приоритетов, как, впрочем, и его самого». Джилл едва заметно улыбнулась, высвободила руку и провела ею по юбке, стряхивая невидимые пылинки. Информация, более или менее подходившая под определение секретной, уже обсуждена, шифроваться не нужно. – Как куколка? – спросила тихо, опасаясь напороться на горящий взгляд, полный ненависти и презрения. Себастьян огрызаться не стал, ответил ровным тоном без капли эмоций: – Никаких изменений. – Доктора, по-прежнему, ничего не говорят? – Отделываются общими словами, как всегда. Вероятны шаги как в сторону улучшения, так и в сторону ухудшения. О втором варианте мне думать не хочется. Он потёр переносицу, а Джилл еле слышно выдохнула, сжав в руках сложенную газету. – Мама вспоминает былые годы, ухаживает за мной, как за ребёнком. Едва ли не кормит с ложечки, попутно пытаясь убедить в том, что Гретта не держит зла, как только Тони придёт в себя, она меня моментально простит и перестанет при встрече бросаться оскорблениями, но это меня мало успокаивает. Он не приходит в сознание целых десять дней, а это... Это уже знак, что нужно смириться и оставить надежду на его пробуждение. – Себастьян. – Что? – Ты должен позвать его. Джилл произнесла это уверенно, почти жёстко. Сначала слова её показались загадкой, потом глупостью, потом в голове постепенно начало проясняться. – Ты снова о своих магических штучках? Она кивнула. – Когда он звал тебя, ты слышал и приходил. Не важно, как, но появлялся. Вы не были знакомы лично, а тебя всё равно тянуло к нему. Этот голос, облик. Твой мальчик из сна, стоявший в тёмном лабиринте. Позови его, и если моя догадка будет верна, он откликнется и придёт. Сейчас нет смысла возвращаться. Во всяком случае, он думает так. – Только не говори, что ты снова устраивала спиритический сеанс или что-то в этом роде. – Не устраивала, но куколку изучить успела. Мне сложно поставить себя на его место, но я старалась. Это был самый странный эксперимент в моей жизни, который помог обрисовать ситуацию. Он не уверен, что ты выжил, потому не торопится возвращаться. Он любит мать, понимает, что она страдает, но тебя он любит больше. И вероятно ищет тебя на том свете, пока ты сходишь с ума здесь. Знаю, ты не веришь в мистические события, несмотря на то, что постоянно оказываешься в их центре, но хотя бы попробуй. Некоторые задатки у тебя есть, как и у любого человека. Просто попробуй найти его и вытащить. Он придёт, если сможешь достучаться до его сознания и убедить в том, что действительно выжил тогда. – Ты поможешь мне? – Нет. Не потому, что плохо к нему отношусь или что-то ещё. Напротив. Ты любишь куколку, я симпатизирую тебе, но вывести его ты должен без посторонней помощи. Вы не нуждаетесь в посредниках, вы прекрасно слышите друг друга. Я помогала тебе найти Тобиаса, но здесь ты справишься самостоятельно. – Уверена? – Я никогда не бываю уверенной на сто процентов, но попробовать стоит. Только прошу... – Что? – Приведи себя в порядок. Иначе куколка очнётся, испугается и не поверит, что это действительно ты. Прости, но хочется подать тебе милостыню, когда ты в таком виде, хотя я никогда особо не акцентировала внимание на внешности собеседника. – Договорились, – хмыкнул Себастьян, чувствуя, как постепенно загорается внутри искорка надежды. Он не верил в собственные паранормальные способности, но теперь, несмотря на неуверенность и сомнения, собирался последовать совету. Хотя бы попробовать, а не опускать руки окончательно. Мальчик из сна. Тот, кто первым придумал Призрака. Тот, кто был важной частью его жизни задолго до встречи в реальности. Джиллиан права. Он должен попытаться, прорвать эту преграду и вытащить Тони из чёрной ямы, в которой блуждает душа. Впервые за долгое время он не пререкался с матерью, когда она вызвалась отвезти его домой, чем спровоцировал удивление. Но вопросы остались невысказанными, Ульрике не лезла в душу, предпочитая держаться на расстоянии, не сокращая дистанцию. А вечером в ванной комнате Себастьян столкнулся с тем, кого увидеть не ожидал. Тобиас сидел на раковине, слегка расставив ноги и опираясь ладонями на холодный мрамор. Склонил голову набок и внимательно наблюдал за произведённым эффектом. – Вот смотрю я на тебя, Рудерт, – произнёс задумчиво. – Смотрю, смотрю и снова смотрю. Да никак не могу понять, что в тебе такого? Если прислушаться к голосу разума, то реально – стрёмный конопатый мужик. – Ты, как всегда, сама вежливость, – хмыкнул Себастьян, спихивая призрака с раковины и пуская воду. – Ну, извини, – Тобиас развёл руками. – Я же тебя на откровенный разговор вызываю, а не просто так светскую беседу затеял. Правда не всегда бывает приятной, потому ничего не приукрашиваю. Однако ты меня не дослушал. На первый взгляд, ты действительно подходишь под ту самую характеристику, что я озвучил выше. На второй... – И? – Мнение меняется. Роковой мужчина, сразивший в самое сердце. Всего-то пара слов, обмен малозначимыми фразами, твои странные шутки, и всё. Кажется, будто нет на свете человека прекраснее. Но сильнее меня удивляет то, что влюбиться в тебя невозможно. – Минутка откровенности? – Снова меня перебиваешь, – Тобиас вздохнул тяжело. – В тебя нельзя влюбиться просто, на пару секунд. Посмотреть, закатить глаза, вздохнуть томно и подумать: «Какой интересный мужчина». Ты либо оставишь равнодушным, либо от тебя окончательно и бесповоротно сорвёт крышу. И ради тебя бросишься хоть под нож, хоть под пули, только бы спасти. Что я, что Тони. Знаешь, в каком-то смысле, я ему даже немного завидую. – В чём именно? Попасть в перестрелку приятнее, на твой взгляд? – Нет, это не то, что провоцирует во мне некую зависть. – Тогда что? – Скажи, хотел бы поцеловать меня? Просто... Если бы я никогда не умирал? Если бы мы с тобой до сих пор были вместе, а он... Допустим, ты встретил бы его, и понял, что однажды совершил ошибку, выбрав не того, кого следовало. Зная о существовании обоих, смог бы выбрать меня? Вот хоть сейчас. Ты же знаешь, что мы с ним на разных позициях. Я умер. Это не будет считаться изменой. Не услышав ответной реплики, Тобиас подошёл ближе, положил ладони на плечи Себастьяну. Его прикосновения были лёгкими, невесомыми, едва различимыми. Тобиас облизнулся, прикрыл глаза, как делал обычно при жизни, подался вперёд. Себастьян помнил, каково целовать этого человека, да и не забывал никогда. Слишком длинной была их общая история, чтобы в один миг отмахнуться и сказать: чушь, выдумка. Наверное, если бы ему лет пять назад предложили такую перспективу, он бы, не задумываясь, положил ладонь на затылок, тоже приблизился к Тобиасу и поцеловал его, разделяя инициативу, перехватывая её и становясь хозяином положения, но сейчас он отклонился в сторону, и призрачные губы слегка мазнули по щеке. – Не хочу, – произнёс Себастьян. – Прости. – Не извиняйся. Я знал, что так будет, потому и сказал, что завидую, в некотором смысле, – он улыбнулся и отошёл, стараясь не навязываться, не ставить себя и Себастьяна в неловкое положение. – На самом деле, я приходил попрощаться с тобой. Надеюсь, о времени, проведённом рядом со мной, у тебя всё же останутся тёплые воспоминания. – Я и не пытался тебя забыть, но... Тобиас приложил палец к губам собеседника. – Я знаю. Когда мы были вместе, ты не притворялся. Мы действительно нуждались друг в друге, но теперь этого нет, и я не обижаюсь. Я был первой любовью, а он – твоя жизнь. Твой человек, от начала и до конца, и это ничем не опровергнуть. Он – твой, ты – его. Мальчик из сна и его Призрак, которые тянутся друг к другу. Будь счастлив, Себастьян. Будьте счастливы оба. Он вновь подался вперёд, но теперь не собирался целовать, лишь обнял крепко, на долю секунды позволив в полной мере ощутить это прикосновение, а потом растворился так стремительно, как превращались в пепел его фотографии, сжигаемые Себастьяном. Прикрыв глаза, Рудерт оперся на раковину и сделал несколько глубоких вдохов, сопровождаемых такими же выдохами. Прошлое, отпускающее его навеки. А что насчёт настоящего? Совет Джилл не выходил из головы всю ночь, убеждая в правдивости высказывания: попытка – не пытка. Он должен хотя бы попытаться, а не сидеть, сложа руки, давить в себе позорные рыдания и ждать какого-то чуда, как это делает Гретта. Конечно, если предложить ей нечто подобное, она посмеётся. В её представлении данные отношения предыстории не имеют. Сны, видения, умение слышать друг друга на расстоянии, несмотря на море километров, находящихся между двумя разными людьми. Она искренне верит, что знакомство состоялось осенним днём. Не под крышей её дома, раз уж там выяснилось, что дети знакомы между собой. Но общение это длится совсем недолго. Не более месяца, а то и пары недель. Она не представляла, где эти двое могли пересечься, не понимала, какие у них могут быть общие интересы и уж точно не в истинном свете представляла начало знакомства. Услышь Гретта, по какой схеме Себастьян «ухаживал» за её сыном, характеристики морального урода и ублюдка прилепились бы к нему ещё раньше. Однако тогда он был просто хорошим парнем, сыном подруги и приятным собеседником. Она не знала, куда способно привести общение этих двоих, хотя и подозревала, что дружбой или холодной войной всё не ограничится. Необоснованная ревность и ненависть со стороны Тони к тому, кого он пророчил себе в отчимы, а потом с ним сошёлся. В каком-то смысле, предсказал заранее, лишь немного ошибся в персоналиях. Влюбилась не мать, а он сам. Когда Себастьян вспоминал об этом инциденте, ему неизменно становилось смешно, а Тони чувствовал себя неловко, тем не менее, он старался сохранить невозмутимое выражение лица, только в конце прикладывал к лицу ладонь и качал головой. Как и любой человек, он не любил вспоминать о промахах и неосторожно брошенных фразах. Впрочем, нарочно ему об этом никто не напоминал, иногда само собой получалось. За ночь Себастьян успел подумать о многом, вернуться мысленно к разным этапам их знакомства и отношений. Каким-то улыбнуться, над какими-то всерьёз поразмышлять, но все они приводили его к единому событию. Выстрел, крик, бордовое пятно на ткани, растекающееся с сумасшедшей скоростью. И слова Джилл, открестившейся моментально от участия. Здесь всё должен сделать он сам, помощники только помешают. Себастьян старался воскресить собственные ощущения во время сеансов, которые Джилл проводила с ним после возвращения. Изнутри раздирали противоречия. Она умела вводить его в состояние транса, контролировала, чтобы не заблудился, направляла. И только когда понимала, что он эмоционально стабилен, позволяла проявить немного самодеятельности. В себе Себастьян таких способностей не чувствовал. Он оставался дилетантом, а желание вернуть Тони не приравнивалось автоматически к мастерству. Это была его личная потребность, в чём-то эгоистичная. Никто ведь не мог поручиться за Тони. Почему он не торопится возвращаться в реальность? Правда думает, что где-то там находится Себастьян, ищет его, зовёт и теряется во мгле? Или добровольно ушёл, чтобы не мешать? Он ведь допускал мысль, что только мешает, не принося окружающим пользы и радости своим существованием. Он словно не понимал, что его действительно любят, им дорожат и высоко ценят. Наносить визиты в госпиталь Себастьян не прекращал, появляясь там с завидным постоянством. Только теперь он прислушался к совету Джиллиан, уничтожая жалость к себе и полностью сосредоточившись на своей задаче. Слабый псионик. Самый слабый из всех, кого только можно представить. Ему даже применять к себе эту характеристику получалось через раз. Поверить в собственную уникальность? Это явно было не его кредо, поскольку сомнения пожирали изнутри, заставляя постоянно срываться, обвиняя себя. Он таскал в госпиталь оранжевые герберы, приходил так рано, как только мог, проскальзывал в палату и касался руки Энтони. Закрывая глаза, чувствовал биение пульса под кожей и пытался пробиться сквозь чёрную пелену, заполонявшую мозги, затягивающую масляной плёнкой, не позволявшей дышать свободно. Он постоянно ощущал слабость, ловил себя на мысли, что ещё немного, и сознание сделает ручкой. Отделывался носовыми кровотечениями, смывал кровь в больничном туалете, смотрел на своё отражение и обещал не сдаваться, пробуя снова и снова. Осторожно поглаживал пальцы, целовал их, шептал исступлённо: «Вернись». И всё повторялось сначала. Рукопожатие, слабость, тёмный коридор чужого сознания, кровь, идущая носом. – Тони. Где же ты, Тони? Я ищу тебя. Я жду тебя. Ему отчаянно хотелось не только сжимать ладонь, но и получить ответ. Переплести пальцы, чувствуя, как нагревается металл. Мальчик из сна, зовущий своего Призрака. Куда же ты подевался? Где ты теперь скрываешься? Вернись, открой глаза, улыбнись мне. Кожа под пальцами пылала. Себастьян крепко сжимал ладонь. Это тянулось полторы недели, а он так и не сдвинулся с места. Голова раскалывалась, но он продолжал двигаться вперёд, уничтожая масляную плёнку, отделявшую его от Тони. Сегодня он не остановится, продвинется дальше, чем обычно. Пусть вновь течёт кровь, пачкая воротничок, пусть перед глазами всё плывёт, пусть сознание будет мутным, а глаза слезящимися. Пусть. Что. Угодно. Только бы Тони очнулся. Бушующая, пенящаяся, чёрная вода, выходящая из берегов. На неё страшно смотреть. Кажется, что только попадёшь под такую, и она размажет тебя по берегу или, напротив, утащит в глубину. Себастьян продвигался вперёд, зажмурившись, чтобы не видеть ничего, способного пробудить даже минимально страхи. Ему нужно быть уверенным и непоколебимым, чтобы добраться до цели. Где-то там он. Не слышит. Не видит. Отгородился от окружающего мира, будто так и нужно. Боится просыпаться, чтобы не услышать из чужих уст страшную правду, способную уничтожить его заново. Он решил уйти самостоятельно, и для этого не нужно было стрелять в себя или вооружаться лезвиями, закидываться горстями таблеток и запивать их алкоголем. Для этого достаточно было поверить, что всё закончилось. Подумать, что они оба теперь по другую сторону. А Джилли говорила, что у Тони нет способностей. Хоть в чём-то ошиблась. Невозможно всегда выбивать сто из ста, иногда и такие люди, как Джилл совершают промахи в предсказаниях. Schlafe, mein Prinzchen, schlaf ein, es ruhn Schäfchen und Vögelein, Garten und Wiese verstummt, auch nicht ein Bienchen mehr summt... Песня. Эта песня! Та, которую Тони просил исполнить для него. Та, которую он пел в мотеле, после похищения и первого, в жизни Энтони, секса. Та, что крутилась в мыслях всё время, пока Себастьян пытался достучаться до чужого сознания во время пребывания на складе. Условный знак, распознать который совсем нетрудно. К горлу подступала тошнота. Себастьян чувствовал, что его вновь хотят выбросить отсюда. Но он не собирался уходить в одиночестве. Только прихватив того, ради кого отправился в путешествие. Колыбельная, призывающая принца уснуть. Бледное лицо, ресницы, не дрожащие, как прежде, тонкие бескровные губы. Тони, куда же ты собрался? Зачем ты так быстро сдался? Голос мелодичный, привычный, знакомый до боли. Каждая интонация, дрожь в нём, когда приходит осознание, что кто-то наблюдает. Тони легко пел, оказавшись на сцене, но в моменты исполнения тех или иных мелодий для души наблюдателей пугался. Может потому, что больше дурачился, нежели всерьёз исполнял что-либо, находясь в пределах дома? Эту песню он тоже пел для себя. Себастьян шёл на голос, понимая, что с каждым шагом вокруг становится всё светлее, а маслянистая плёнка истончается. Уже знакомая река. Ему доводилось проплывать по ней прежде, в поисках Тобиаса. Тогда он еле-еле обнаружил пропажу, теперь всё обстояло не легче. Времени на поиски потрачено ещё больше, а надежда... Надежда таяла с каждым днём, агонизировала, но так и не умерла. Себастьян видел её огненные крылья, расправляющиеся где-то в вышине. – Спи, мой принц, усни. Себастьян остановился на берегу, улыбнулся, удостоверившись, что видит перед собой именно Тони и закричал: – Проснись! Тони вздрогнул и резко обернулся. Темные волосы, слегка отросшие за время пребывания без сознания, взметнулись. Себастьяну отчаянно хотелось прикоснуться к ним, вдохнуть аромат привычного одеколона в сочетании с мятным шампунем, что теперь был один на двоих. – Себастьян, – протянул Тони так, будто не верил в реальность происходящего. Ярко-рыжие волосы, что яростно трепал ветер. Распахнутые полы чёрного френча и знакомая фуражка, которую приходилось придерживать рукой, чтобы не улетела. Порывы ветра становились всё сильнее, словно пространство, в котором эти двое находились, стремительно рушилось или же жаждало их разлучить прямо сейчас, без промедления. – Я ищу тебя, – произнёс Себастьян. – Я жду тебя. Я люблю тебя. Идём же со мной. Хватит спать, пора проснуться. Прошу, Тони. Он протянул свободную руку вперёд, чувствуя, как берег под ногами начинает разрушаться. Сорваться с обрыва, улететь в одиночестве вниз по реке – одна из самых реальных перспектив. Если это случится, он больше никогда не сможет вернуться в этот мир, заглянуть в его пределы. А Тони так и останется в мире своих выдуманных страхов. Куколка, звёздочка, смешной мальчишка, паинька... Энтони Фрэнсис Уэбб. Человек, с которым Себастьян был неразрывно связан ещё со школьных лет. Незримо, неведомым образом. Неужели та самая красная нить судьбы, о которой любят вспоминать, желая добавить пафоса речам? Не важно. Нить или что-то другое. Он пришёл сюда за Энтони и в одиночестве не уйдёт. Однако... Берег рассыпался на глазах. Он чувствовал, что летит в воду, продолжая тянуться к Тони. Едва не завыл от бессилия, понимая, что последний шанс, о котором говорила Джилл, сейчас превращается в пыль. Он не смог. Пытался, но... – Раз, два, три. Тихо, а потом зажмуриться и прыгнуть вниз, чтобы течением вынесло обоих. Сжать протянутую ладонь, прижаться ближе, уткнуться носом в ткань, пахнущую мятой. «Себастьян, не уходи без меня. Подожди. Где ты был всё это время? Почему я не мог тебя найти? Лабиринт раскидал нас, и мне казалось, будто что-то обожгло меня, а потом текла кровь, и я видел тебя. Ты звал меня по имени и просил не умирать, а я улетал всё дальше. Куда ты ушёл? Куда меня утащило? Скажи». Вода приняла их обоих, попутно взметнув вверх море брызг. Себастьян протянул руку Тони, надеясь, что этот жест не останется без ответа. Металл колец соприкоснулся между собой, а чужая ладонь аккуратно, неуверенно, слабо, но сжала в ответ его руку. Себастьян открыл глаза, почувствовав этот слабый отклик, повернул голову и встретился с взглядом бледно-голубых глаз, которые и раньше казались ему невероятно красивыми, а сейчас стремительно перешли в категорию самого прекрасного, что он когда-либо видел.