.Свадебный фотограф.

Домой возвращаться было неприятно, хоть и желанно. Я теперь был другим. Совсем иным. Слишком многое осталось там, за плечами, за решёткой - новый опыт, новые понятия о жизни и морали, новые... Как теперь мне жить дальше - я не представлял. «Перстень»(1) жёг кожу. Надо будет его закрасить другим тату, в салоне. Только где взять денег на это? Крамольные мысли раскалывали череп, убивая напрочь радость по долгожданной воле. Если честно, то теперь я не был уверен, что она мне нужна. Я не впишусь в когда-то привычный мне мир, я теперь лишь на его отшибе - это я чётко понимал. Ладно, разберёмся. Идя по коридорам, ставшими и родными и ненавистными, я боялся сделать шаг в новую жизнь. Боялся того, что ждёт меня за забором. Я прекрасно понимал, что любить и обожать меня не станут. Будь я хоть сто раз хороший, и как бы я не лез из кожи вон - всё равно останусь осужденным. Страх катался в теле щекочущими и раздражающими волнами, заставляя ноги подгибаться, и тут же противоречиво стремился покинуть эту чёртову обитель моральных уродов, чтобы наконец-то вдохнуть чистый воздух свободы. Ладони потели, сжимая ручки баула с личными вещами. Не так уж их и много было, но сумки выдавали стандартные, такие, с которыми едут за товаром челноки(2). Чем ближе я был к выходу, вздрагивая при каждом новом повороте ключа в новой решётке, приближающей меня к воле, тем больше понимал, что у меня действительно развилась элевтерофобия - боязнь свободы. Я о ней читал в какой-то книге про других заключённых, правда речь в ней шла про женскую колонию, но всё равно познавательно было. Я просто не представлял, куда мне податься, как выжить, как отвечать за себя, вытягивая из рутины дней, которые явно будут тяжёлыми. Свобода была долгожданной, но вместе с тем и тяжелой: мне казалось, что мои плечи не потянут такой груз. Я не видел для себя благополучного будущего. Единственное, что позволяло двигаться вперёд, перебарывая, словно переламывая себя - это семья. Они меня ждали, страдали, скучали. И я тоже... Тоже стремился к ним. У ворот тюрьмы меня встретили мама и брат. Она плакала, он смотрел с сочувствием, а я - мёртвый. Просто. Мёртвый. Как внутри, так и снаружи. Давно издох в каменных стенах в скотском презрении. А сейчас особенно, хоть и не отвернулись от меня, но я понимал: я буду им обузой. Печально. Больно было делать каждый новый шаг, ведь он отдалял меня от этого места. Того места, которое смогло мне сделать незабываемый дар. И последствия этого "подарка" я буду хранить в себе, ревностно охраняя от лысой реальности. На круги своя никогда ничего не вернётся. Это я понял ещё в СИЗО(3). И пусть я вышел по УДО(4), но всё равно, время, проведённое за решёткой, я никогда не забуду. Печать-память сохранит все буйства красок, которые никогда не потускнеют, которые будут душить остротой и яркостью, но и не только. Дома всё изменилось, хоть и прошло не так уж и много времени. Квартира теперь казалась чужой, а ведь я в ней родился и вырос. Мне было здесь невыносимо – задыхался, в душе оплакивая то, что когда-то было дорого, а теперь просто потеряло значение. Я не хотел стеснять мать и брата, поэтому сообщил, что устроившись на работу, я сразу съеду. Зачем им морока со мной? Зачем смотреть в мои мутные глаза, которые никогда не заиграют красками радости или счастья. Знаю, что на воле этого для меня не будет. Это не пессимизм - лишь горькая правда жизни. Зачем им косые взгляды соседей и язвительный шёпот за спиной? Меня же будут сторониться те, кто раньше любил и уважал. Я пропащий человек - всё положительное разбилось в мелкое крошево осколков о толстенный забор с колючкой по верху. Мать снова плакала, брат выговаривал, что я не прав. А мне было всё равно. Просто. Всё. Равно. Я не тот, я другой, я хотел иного. Другого. Того, чего в этом мире нет. На еду накинулся, будто был вызволен из блокадного Ленинграда. Заталкивая в себя пищу, почти не глотая, но сходя с ума от потрясающего вкуса таких обычных макарон, котлет, супа, свежего хлеба. Желудок урчал от удовольствия, пока зубы жадно грызли куриную косточку. От спиртного я отказался, просто жадно ел. Мать снова рыдала, глядя на меня. Понимаю, материнское сердце настрадалось и продолжает обливаться кровью видя меня - тощего, в синяках, с наколками. На брови шрам. Ухо порвано. Знаю я, всё знаю, что выгляжу, как экспонат кунсткамеры. А что я могу? Я пытался выжить, хоть цена жизни и была большой. Кай сидел рядом, сканируя меня глазами и будто привыкал ко мне заново. Его руки дрожали, не выпуская из пальцев сигарету. Сначала я шарахнулся от никотиновой палочки, помятуя, как такая простая вещь может убить все здравые мысли, но сдержал порыв, вырвать сигарету из слабых пальцев брата, чтобы выкинуть нахер. Мы молчали. Тишина не умиротворяла, наоборот - напрягала по полной. Я чувствовал себя лишним. Снова боль, но тупая, уже привычная, на фоне выдранного сердца не казалась вообще хоть сколько существенной. Понял, что сейчас не до выебонов с татуировкой, поэтому, когда мать и брат ушли по каким-то своим делам, здраво давая мне время прийти в себя и осмотреться, я просто схватил нож и сорвавшись в ванную лезвием стал соскребать знак, говорящий о моей неполноценности. Боль разливалась жаром по телу, но было плевать. Похуй, блядь! Хотелось избавиться от воспоминаний, но не получалось. Они не стирались с рисунком и не смывались моей замаранной кровью. А я драл кожу, драл в мясо, кровь - как же её много, уже почти куски срезая с пальца. Рыдал от дикой боли в голос, но всё равно, с изломанным сознанием и уничтоженным понятием нормальности, продолжал резать себя, всё больше и больше нанося увечия. СИЗО по сути та же самая тюрьма: здание за забором, толпа охраны, распорядок дня, коридоры, камеры, заключённые. Разница лишь в том, что кого-то могут оправдать, а кого-то, как меня, - посадить. Камера была маленькой, и всё же в ней ютилось пять человек. Я стал шестым. Три ряда двухъярусных шконок занимали почти всю камеру. Из удобств – умывальник и унитаз в углу - параша. В другом углу - у окна - грубо сбитый стол. Отопления нет, от чего было довольно холодно. Другие заключённые уже знали друг друга, многие были в наколках по телу, демонстрируя их завёрнутыми до локтей рукавами рубах роб, расстёгнутыми до живота пуговицами, открытыми шеями – огромные глаза на груди, что значит «Ищу Сук»(6). Аббревиатура "ВУЗ" на виске – «Вечный Узник Зоны». "МИР" огромными буквами на задней стороне шеи – "Меня Исправит Расстрел"(6). Один заключённый был с обнажённым торсом, красуясь «погонами» на плечах – голова и крылья орла, от которых вниз уходило плетение двух «лент». Под самой головой орла круг со свастикой, а в самом низу плетения германские SS(7). Все значения наколок я узнал намного позже, оскоминой и болью впечатав в сознание лица тех нелюдей и украшательства их тел.       Холодок скребёт затылок и зудит уже расчёсанная в лохмотья бровь. Сразу же, как только я переступил порог камеры, меня подвергли допросу: кто я, за какой проступок перед законом жду суда, есть ли у меня подвязки в криминальном мире. Отвечал честно и подробно, остерегаясь урок(8). Мне не хотелось встрять в конфликт с ними, поплатившись своей кровью. И всё же, зэки не поверили, что я не дилер. Они рассудили так: раз я распространяю наркотики, значит, порчу людей от мала до велика грязными соблазнами. А значит – виновен!       Глухой всхлип. Не поверили, что раз я дилер, то у меня нет денег – заключённые - «семья», с которой надо делиться, а я, сука, жмусь – виновен!       До боли в мышцах лица сжимаю челюсть. Не поверили, что нет знакомых авторитетов. Раз дилер, то ДОЛЖНЫ быть по умолчанию. А значит те, с кем я работал - совсем отмороженные, из касты не уважаемых личностей, и раз я якшаюсь с ними, то подобен им – виновен!(9)       Мотаю головой, сбрасывая видения перед мысленным взором. Вот таким был мой "суд чести" в камере. Не успел и шага сделать. Нервы, стресс, переживания за Кейбла, за маму, брата, общая слабость, сильный страх, выворачивающий кислой тошнотой наизнанку, ослабили мой организм. Моё понятие ситуации. Шаг - такой простой, такой роковой. Оказалось, я не имел права его делать без спроса старших по камере. И кто из них кто? Руку ожгло твёрдой хваткой ледяных от холодного воздуха замкнутого пространства пальцев, словно труп сомкнул уродливые отростки конечностей на запястье, хотя они и есть трупы – мёртвые внутри. Резкий разворот по кругу, в чужих руках, теряя ориентацию в пространстве и твердую почву под ногами. Голова кругом - мешаниной убранства бетонной коробки. Тошно. Сильно пахнет плесенью и гнилью. Мерзко. Холодно. Страшно. Взрыв боли в предплечье и под лопаткой – рука вывернутая на максимум возможностей тела и притиснутая, как можно выше, взрывая мозг острым и горячим – паникой. Пинок под колени под чужой, почти чужеродный, смех, чашечками в пол - глухой стук, и снова боль, сроднимая агонии - вой. - Сейчас ты получишь свою кличку, - хрипло рассмеялся зэк с тату глаз на груди. От его голоса неуместная и брезгливая мысль в мозгу горящей стрелой: "надеюсь, он не туберкулёзник". - А точнее заработаешь, - прошипел другой заключённый, маниакально блестя блеклыми глазами – настолько тощий и морной, что казалось, будто его родная кожа висела на зэке мешком. Отвратительное зрелище.       Закусил губу, кусая с силой, чтобы не кричать, резко втягивая воздух уже покрасневшим носом. Стою на коленях, корчась от боли и тошноты, пытаюсь собрать мысли в кучу и осознать происходящее. Всё кажется глупым и нереальным разводом, будто новенького проверяют на "вшивость" в условиях экстремальной ситуации. Будто ждут от меня действий, далёких от опрометчивых, как будто… Хотелось бы в это верить. Но паника и страх – чувства сильные, они всё глубже топят, становясь громоздкими, не позволяя мне рационально мыслить. Остаётся лишь животный инстинкт самосохранения, который тут же разбивается в осколки с первым ударом ноги по почкам. АД!       Тц! Резко смеживаю веки, не позволяя влаге литься, расчерчивая щеки солёно-прозрачным. В глазах плывёт, рот раскрывается сам собой, хватая жалкие клочки спёртого воздуха. Заталкивая их в лёгкие, и всё равно - не помогает. Будто невозможно впитать в себя кислород, а смех над головой становится лишь громче. И говор на фене, из которого я ни слова не понимаю. Напуган, растерян, слёзы брызгами из глаз застилают мутью обзор. Почти стону, но и на это нет сил, снова атака. Теряю связь с реальностью, взрыв гогота - до лающего кашля, как выкорчеванный из черепной коробки мозг – грязными руками. Снова удар – кислотой по коже, по внутренностям. Вот бы согнуться, свернуться в комок и заставить себя провалиться в упоительный сон. Но нет. Агония.       Дрожу телом, по инерции продолжая скоблить палец, тяжело, сорвано дыша. В рот пихают горячее и влажное, солёное и пульсирующее. Сразу до упора, касаясь слизью гортани. Рвотный рефлекс. Хрень изо рта исчезает, резкий удар кулака по скуле. Клацнул зубами так, что казалось, выплюну их обломки. Тут же пинок по почкам - ощущение, словно они уже перестали функционировать, и только и могут, что зверски болеть. Кричу в голос, прорезавшийся оцарапанными воздухом связками, и снова в рот. До упора. Хватая за уши, почти отрывая их, с явным треском кожи за раковинами, как скрип не смазанных дверей. Боль, сплошная боль и яркое чувство унижения. - Только укуси. Зубы вырву, - предупреждение сталью в голосе и у меня нет причин не верить. – Губы сожми! - Хладнокровный приказ. Сжимаю на автомате, сжимаю, потому что так надо, потому что это - шанс выжить, потому что я верю, что меня оправдают, потому что, если не послушаюсь, будет в разы и разы хуже. Потому что мне не выстоять одному против них всех. Остаётся лишь смириться, покоряясь судьбе, и молить себя не обращать внимания на действо, ускользая от действительности туда, где меня нет. Заставляют сосать чужой член, подначивая и крича, что я лох, не умеющий простейшего. Плачу, давлюсь, боюсь, пытаясь вырваться. Но руку заламывают вновь, позволяя на вторую опереться телом, чтобы не упасть разбитой в кровь мордой - уже не лицом - в пол. Нос не дышит – забит соплями и сгустками крови. Болит, чешется, ноет. Сплошные противоречия. Упираюсь, заставляя тело слушаться приказов мозга. А самому мерзко. Самому противно. И хочется сдохнуть здесь и сейчас, чтобы оборвать чужое веселье и собственную пытку.       Слёзы бисером из глаз. Я жалок. Челюсть ноет, болит, пульсирует, язык чувствует противный вкус, сопротивляется сглатывать слюну, пропитанную кислым и грязным. Снова позывы вывернуть желудок наизнанку, но я стараюсь не поддаться зову тела. Будет хуже, будет только хуже. Струя горячего, склизкого в рот. Всё-таки рвёт, скручивая тело слабостью и дрожью. - Блять, - грубый вдох сверху. Не успеваю сделать вдох. Удар по рёбрам и тут же вновь по почкам. Корчусь на полу, пытаюсь вдохнуть, но никак. И не закричать. Ничего не сделать. Полное бессилие и жгучий страх, что так и сдохну здесь, как последняя проблять. Скребу ногтями рук по полу, ломая роговые пластинки, сдирая кожу с подушечек пальцев, а глаза навыкате, тело требует сделать вдох. Спасение. Глоток кислорода и снова рвёт, хотя уже нечем, желудок и так был пуст, а теперь и вовсе внутри вакуум, бесполезно пускаю слюни и желчь, извиваясь остатками организма. Сверху вода – охлаждая пылающее лицо. Хочу подставиться, сделать глоток, но струя иссякает и вновь по кругу. Удар по лицу, рассекая бровь - алое заливает глаз, второй опух от предыдущего удара, и оба заплыли от истерики. Рывок за волосы, пусть короткие, но ухватиться есть за что. И снова через разбитые губы, по языку, в горло. До боли, до ненависти, до хрипов и отрицания реальности, до спермы в тело и вновь рвёт. Снова пинают, разрывая тело в клочья болью. Уже не чувствую ничего, кроме пустых хриплых спазмов – резью в желудке и ноющей тяги в каждой клетке тела, что так просят дать передохнуть. Слёзы, слёзы, слёзы - переходя в рыдания, глухие всхлипы.       Слюна по искривлённым губам - попытка сдержать всхлип, вниз по подбородку, мотаю головой. Холодно. Мокро. Дрожу. Мурашки по телу, вспарывают кожу. Каждый глоток воздуха – осколком стекла по горлу. Сердце заходится, кажется, что пытается гнать по телу излишне загустевшую кровь, и от этого тоже нереально больно. Смех – скрежет хрусткого снега под ногами – там, над головой, над телом, под потолком. И только чувство, что осквернён – навсегда в сознании сожалением того, что вообще родился на этот грязный, убитый грехами и пороками свет. Нет, не божий, это точно. Ублюдочный! - Теперь твоё имя не имеет значения, - растягивая слова, - есть кличка – Вафля. И снова смех, эхом в несколько глоток. А мне всё равно. Уже на всё плевать. Вообще. Замкнулся в себе, утопая в пресловутой жалости, соплях, крови и боли. Всё просто, как рубь двадцать. Теперь пол не казался чем-то отрицательным - он дарил спасение прохладой и успокоение головокружению в голове. Мысли в черепной коробке водили хоровод. Во всём теле резь. Но тупая, безотчётная нервным окончаниям, просто присутствующая, но не давящая. Лежал и тупо скулил, пока не дёрнули вверх, укладывая руку на что-то. Еле разлепил глаза – табурет. И снова боль. Рвусь. Извиваюсь. Хриплю. Пальцы, ледяные и острые – сплошные кости, без мякоти мышц – на шею, давят, заставляя поддаться их владельцу, затихнуть и смиренно взирать сквозь новые слёзы на новое уродство – тату. На указательном пальце левой руки мне что-то выбивали. Хотел уже молить их остановиться, прекрасно понимая, что ничего этим не добьюсь, но для самого-то себя я попытаться мог? Нет, не смог. Горло перехватило, голос пропал, поэтому я лишь глухо мычал сорванной гортанью. И как болванчик мотал головой, отрицая происходящее. А пятно чёрно-синего разрасталось на пальце, ляпая, смешиваясь с каплями сукровицы и самой внутренней средой организма. Время не замерло вопреки всему, оно пролетело над головой со свистом, а я всё противился происходящему, раз за разом испытывая глухие рыки – сверлом в висок и удары кулаков по телу. Словно миг прошёл - и вот на пальце так называемый перстень – квадрат, большой, во всю фалангу, а внутри чёрное сердце. - Знак Вафлера(10). – Уведомил меня кто-то с боку. – Это твой приговор, с новосельем, сука. Я лишь всхлипнул, не понимая сарказма в голосе и смысла, сути произошедшего, но интуитивно знал, что дело – дрянь. После чего я презирал себя каждый раз делая вдох-выдох - чёрным безумием с током крови, словно яда впрыск. Каждый раз слыша ИХ голоса - отвращение на грани безумия. Каждый раз видя их рожи - вот бы осколком стекла по коже, в летночки, до хриплого крика. Каждый-осатаневший-раз, когда мочился, ведь ссался я кровью - отбитые почки давали о себе знать и не только грязно-красным цветом жидкости. Ноющее, тянущее нечто копилось в каждой клетке тела, разрывая скрежещущими страданиями, свирепея всё больше с каждым мигом влачённого существования. На белом красное, так ярко, режет ослабевшие тихой истерикой глаза. Запах меди, во рту противно от этого дурного аромата, слишком многое подкидывают воспоминания, приправляя подробности в картинках шумом мыслей и визгом чувств. Рука дрожит, палец в лохмотья. Пусть. Сорвался с места, почти бегом на кухню, ляпая кровью пол. Почти не думая, почти наплевав на всё. Уже не больно. Не чувствую. Словно всё тело атрофировалось. Знаю, что мне так только казалось, но всё же. Включил газ, хлопнув по кнопке электрической дуги на плите, высекая пламя. Тот же нож – с кровью и кусками кожи на нём положил на конфорку, ожидая. И поняв, что пора – бездумно прижёг рану, лезвием плашмя, а в нос забился запах палёного. Желудок скрутило горьким спазмом, но я это ощутил далёким куском разума. Словно я не здесь, и всё, что происходит - не со мной. Кажется, я кричал. Может быть. Я не знаю. Не уверен. Всё так смутно, стало плоским, уродливым пятном в просторах тёмной памяти, наполненной моим изнеможением, сдавшейся волей, потерянным достоинством, отсутствием чести. Я не пуст, я полный. Только чем? Что за гадость плещется во мне, отражаясь равнодушием в глазах? Перевязал рану и ушёл спать в свою комнату, слыша, как родня вернулась домой лишь под вечер. Не помню, как прибирался, знаю, что сделал это. Но как? Да не всё ли равно. Сон - беспокойной трясиной, то засну, то проснусь и пытаюсь отдышаться. Здесь всё не так. Не уютно, пусто, лысо. Кровать слишком мягкая, одеяло слишком тёплое, стены слишком радужные - обои в коричневый ромб на светло-зелёном фоне, подушка слишком мягкая, еда слишком сытная. Запахов параши нет, нет амбре давно немытых тел, как сам принимал душ - я тоже не помню. Здесь всё слишком механически, слишком просто, без опаски за свою жизнь и целостность тела. Не так, как успела вбить в меня ебучая действительность камеры. Я здесь задыхаюсь от избытка кислорода. Мне просто. Надо. Привыкнуть. Тяжко выдыхаю и снова спать. Пытаюсь. На грани сна слышу шаги, тело автоматически деревенеет, ища под подушкой заточку - единственное, что может защитить и спасти. Но тут же одёргиваю себя: здесь меня не изнасилуют, не изобьют, не заставят участвовать в "профилактике"(11). Заставляю себя расслабиться, сделать вид, что сплю. Тень в комнату едва слышными шагами. Кай. Рукой по влажным от пота волосам, и я чувствую его улыбку. - Я рад, что ты вернулся, брат. Вновь шаги, закрытая дверь. А мне орать охота. Кай не заслуживает такой родни. Вскочил рано, заправив кровать - привычка, бля. Все ещё спали. Завтрак я готовить разучился, поэтому просто сварил кофе и ушёл, оставив маме и брату записку на столе, что мне нужно в комиссию по досрочному освобождению. Старые вещи оказались велики, зато чистые, зато с налётом хороших воспоминаний и понимания, что это моё, а не казённое. Скупая улыбка без радости. Боже, брезгую сам собой. Рана под бинтом зудит, раздражает чесоткой и жжёт своим начальным существом. Умные люди, знающие, варившиеся в том же котле, что и я - будут знать, что значит мой шрам. Я же всегда буду помнить, ЧТО было у меня на пальце и КАК именно я это "заработал". Это не просто наколка, она - уродливое пятно на моём внутреннем "я", выжженное дикостью и забавой отморозками без души и морали. Клеймо скверны, не на коже, на кости фаланги, до упора, до вторжения в костный мозг. Навечно, блять! Серое здание. Бесконечная очередь. Много борзых, много тихих. Я никуда не встревал - жизнь научила - лучше промолчать, чем потом огрести за углом. Здесь хоть и воля, а законы те же - никто не поможет, все будут смотреть. Внутри скверно и паршиво. На раздавленной душе тоска. Но я не могу себе позволить думать об этом. Не сейчас, не здесь - ведь сорвусь, а это ни к чему. Встану на ноги и буду решать свою проблему. Я так просто всё не оставлю. Я так не смогу. Загнусь. Погибну. Хандра грызёт изнутри, ломая зубы о каменное сердце. И всё равно мне больно, ведь внутри него бьётся сокровенное. Встав на учёт у какого-то мента - и пусть он полицейский, всё равно навсегда в России они ментами останутся - я даже не пытался запомнить его данные. А зачем? Пошёл искать работу, слоняясь по вакансиям, выданным мне дядей полисменом. Выбор был не густой – разнорабочий, грузчик, и так далее – отстойные работы и зарплаты мизерные. Но не мне выбирать. Не устроюсь хоть куда-нибудь, не смогу показать обществу и государству, что к первому я могу приспособиться и начать жизнь с нуля, а вторым - что благодарен за оказанное доверие. Тошнит от пафоса таких мыслей, но я в тупике. Склад продуктов питания, закрытая территория, бесплатные обеды, двойная за ночные - то, что надо. Устроился грузчиком. С ходу в смену. Отлично, деньги быстрее заработаю. И всё вроде нормально. Да, смотрят, как на чёрт знает кого, да, вставляют палки в колёса, но здесь таких, как я, не мало, производство получает большую скидку в налогах «доверяя» работу зэкам. Да, я до сих пор зэк, это в меня ещё в тюрьме вбили, намертво, что уголовники бывшими не бывают. Тогда я этого не понимал. Просто запомнил с тяжёлой подачи частых пиздюлей. Теперь осознал: мало выйти на волю, на самом деле это - ничто. Люди всегда будут смотреть на меня с презрением и будут воротить свой нос, не желая замараться. Срок за плечами – клеймо. Оно пожизненное. ______________________ Авторский "вяк": 1. Перстни - символ отбывания наказания. Число перстней обычно соответствует числу судимостей (один перстень - одна судимость, два - две судимости и т.д.). Светлый цвет ассоциируется со свободой, а черный (темный) - с зоной. Перстень - это информативный вид татуировок. В нем в зашифрованном виде передается информация о том, за какой вид преступления нарушитель оказался в местах лишения свободы, на каких режимах отбывал наказание, как вел себя в "зоне", (был "отказчиком" или честно трудился, вел себя дисциплинировано или нарушал режим, был в группе позитивно настроенных осужденных или входил в "отрицаловку", сотрудничал или враждовал с администрацией и т.п.). По перстням можно узнать о положении преступника в уголовной иерархии, а также о его ценностных ориентациях и установках на поведение в будущем. 2. Челнок, как сумка - клетчатые полипропиленовые сумки, так и человек - https://pp.vk.me/c620021/v620021857/21422/PTjqiE9aSMk.jpg 3. СИЗО – это следственный изолятор. 4. УДО - Условно-досрочное освобождение. 5. https://pp.vk.me/c620021/v620021857/21431/BcglVQzT67E.jpg 6. https://pp.vk.me/c620021/v620021857/213f5/2H4mMPiS0Og.jpg 7. Свастика/нацистские символы - Протест против современной власти. Не обязательно символ принадлежности владельца к нацизму или фашизму. Руны - Несогласие с современной властью, с режимом, выражение протеста. Буквы "SS" означают - "Сохранил Совесть". https://pp.vk.me/c620021/v620021857/213fd/Nv4z2RV2rgo.jpg 8. Урка - сокращенное от "уркаган", тюремный сленг, означает человека, отбывающего (или отбывшего) наказания в местах не столь отдаленных. 9. Заключённые очень любят играться с новичками, скука и тоска зелёная толкают их на словесные игры. Старожилы говорят что-то новенькому, закидывают вопросами, смотрят реакцию на них, вслушиваются в ответы, а потом ловят на слове, раздувая из мухи слона. Могут и сами создать какую-то тупую и жутко неправдоподобную (но очень редко) цепь событий, которую новичок (если он не согласен с мнением зэков) должен разбить, мотивируя свои слова фактами, да такими, чтобы урки поверили, иначе - ситуация на лицо. У ГГ не было и шанса на оправдание. Надо было возникать и перечить сразу, а не после тирады в его адрес. Он же растерялся и всё пошло под откос. Такой развод заканчивается парашничеством где-то в 70-80% случаях. 10."Масть черви" - в разных сочетаниях или "Вафлерская масть" (минетчик). Наносится только насильно (понятное дело, что никто не захочет афишировать, что его так низко опустили). Так же, ГГ вообще-то должны были дать другое обидное прозвище, так как в тюрьме таких вафлёров - дофига и если у всех будет одно имя, то зэки запутаются при разборе по понятиям в случае чего. Но я решила именно так назвать ГГ, потому что это ярко. 11. Об этом подробно расписано в оридже "Л.П.Б.П.". Здесь же просто упоминается, ибо этого зэки боятся, как незнамо чего - поэтому и упоминаю в работе, но и дважды одно и тоже прописывать не с руки. Чуть позже будет описание вскользь, в принципе полноценное ЗДЕСЬ оно и не нужно.