.Свадебный фотограф.

На свободе хорошо. Даже несмотря на презрение окружающих, знающих, что я уголовник, даже несмотря на то, что меня откровенно гнобят на работе такие же, как я - отсидевшие - шрам на руке остался, и они точно знают его суть. Даже несмотря на то, что я чувствую, я САМ чувствую, что я ничтожество, раз не смог за себя постоять ни на свободе, ни в тюрьме, ни на воле вновь. Всё равно - здесь лучше. И дело не в том, что здесь выгоднее в моральном или физическом плане, здесь... Здесь дышится проще. Стакан воды из-под крана вкуснее и слаще сиропа. Здесь... я - это я, а не тот, кем НУЖНО быть по чьим-то придуманным правилам или глупой прихоти зажравшегося эго. Месяц спустя я всё ещё барахтаюсь в жизни, пытаясь примириться с реальностью. Душа сходит с ума, тянется, истончаясь, рвётся с каждым днём. Сердце заходится криком, не могу так больше жить, но продолжаю. Существовать "здесь и сейчас" стало тяжёлой обязанностью, а не лёгкой действительностью. Потому что я - не совсем я, а только половина, лишь маленький осколок. Потому что... ОН не со мной. Потому что пусто и одиноко. Потому что больше нет физической боли, от которой он спасал, но есть моральная и она в разы сильнее, угнетает и давит своим существом. Горько и тяжко, слишком... Слишком неполноценным я себя ощущаю. Словно с меня сорвали мою плоть, оставив разгуливать под палящим солнцем пустым скелетом. Меня ломает. И с каждым днём всё сильнее. Кай давно копил на машину, хотел что-то навороченное купить, Ну, в его понятии. Вроде бы шестую Мазду. Но когда я сказал, что хочу жить отдельно, в красках мотивировав своё решение, дабы меня поняли, дабы отпустили, дабы просто... не стали обижаться. И меня осознали, буквально постигли по частям и целиком, Кай буквально впарил мне деньги из числа его накоплений. Хотелось съязвить, мол отделаться хочешь? Знаю, глупое желание, но я отвык получать от жизни что-то так легко и просто, не ставя свою шкуру на кон. Да, я часто забываю, что здесь всё иначе, я привык к своре шакалов, в шкурах людей, а здесь... Люди зачастую - просто люди, со всеми вытекающими. Претит. Сразу стало стыдно за свои язвительные гнилые мыслишки перед братом, который реально старается на благо меня, не требуя в замен совершенно ничего. Не то, чтобы мне была неприятна его помощь, просто он так легко расстался с мечтой. Из-за меня... Больно, колет под ребром. Но Кай сказал, что мне нужнее, что он видит меня и я просто никакой. Сделав выводы, он пришёл к умозаключению, что мне просто нужно уединение, чтобы можно было просто подумать не опираясь на то, что рядом кто-то есть, осмыслить, примириться со свободой. Да, именно примириться, словно она для меня - злейший враг. Да. Свобода не просто мне враг, она - чёртов агрессор и реально сейчас почти ненавистна мне. И всё же, кое в чём Кай был прав. Мне нужно побыть тет-а-тет с самим собой, чтобы разложить в себе по полкам то, что чувствовал когда-то - отречься, то, что чувствую сейчас - понять, и то, что должен буду чувствовать - задуматься. Понятия не имею, как я ему верну долг, но я уверен, что верну. Это не долг брата перед братом. Это долг совести перед честью. Уезжая из родительского гнезда, родственники сказали, что их дом всегда открыт для меня, но я знал, что не вернусь. Не хочу их напрягать. Уже и так достаточно того, что они заботятся обо мне сверх меры. Мне стыдно и пакостно, от того, что я настолько бессилен. Что бросаю тень на их простую и мирную жизнь. Я - раковая опухоль, такую не вырезают, такую выдирают с корнем и частичками плоти, чтобы наверняка. Вот и я так же - самоустраняюсь. Так будет лучше, хоть всем нам и больно от такого поворота событий. Я знаю, что я стараюсь быть достойным членом общества. Очень стараюсь, но всё мимо меня. Да, я пытаюсь, да, стремлюсь изо всех сил, надрывно усердствуя. Но этого недостаточно. Этого мало. Так. Чертовски. Мало. И от понимания своей никудышность - сердце в кровь алыми ошмётками по огрубевшим стенка организма. Внутри лишь тьма и стыд. Всё перемешано и выворачивает наизнанку, тело желает избавиться от отрицательных эмоций. Забыть. Простить самого себя и свою жизнь. Но не получается. НЕ-ПО-ЛУ-ЧА-ЕТ-СЯ!!! И словно головой о стену. До звёзд перед глазами. До боли в мозгу. В ушах - огнём по перепонкам. Вены-нити - тянет, выдирая. И снова крик во сне - неосознанно тянусь к нему. К нему! Пиздец, я жалок. Можно ли это назвать любовью? Нет, конечно! Пф! Я не верю в любовь. Господи, мужчина априори не имеет права даже пытаться думать такими сопливыми категориями! И всё же... Сердце-то живое и ему ничто не чуждо. Это пустое, звонкое слово, которое не значит ровным счётом ни-че-го. Оно не имеет формы, цвета, запаха, хотя бы жалкого убогого представления самого себя. Любовь придумали возвышенные романтики скуки ради, чтобы было что восхвалять и на что молиться, чем жить и за что цепляться. Нет. Не мой случай. Но без него я определённо пуст внутри. Любовь? Нет! Он - гораздо больше и сильнее этого переслащенного тупорылого всего лишь слова. Он - моё всё, и на этом точка. Руками по торсу - почти нежно. Губами по коже - почти ласково. Ногтями по спине - почти до царапин. Тело - в дрожь. Стон - в закушенные губы. А внутри жарко - горячо на грани сдвига реальности. Простые движения - чертовски мало, хочу ещё. Сильно. Страстно. Проникновенно. До побелевших костяшек пальцев и рваного тока крови в теле. Телах. Пот - россыпью бисера холодя до мурашек. Зубами загривок - ластится сам. Больше. Хочу БОЛЬШЕ. Глубже. Резче. Дрожа. Дыша на грани. Балансируя и желая. Возбуждение ароматом миндаля в нос. Кровь. Во рту. От прокушенной щеки - не кричать. Подаваться в руки - оглаживают, и гладить тело самому. Запоминая каждый чёртов изгиб. Сходить с ума. Терять рассудок. Только так и не иначе. По-другому не приемлю. Давать и отдаваться на все сто. Кай помог перевезти вещи, привезя и коробки с прошлой квартиры. Правда я так и не смог их открыть. Рука дрогнула. Тугой узел - резью внутри. Простреливает опасением и потряхивает, доводя до судороги тело. Ну, не могу, и всё тут! Хоть умри. Просто не в состоянии себя заставить. Никак. Господи. Я ничтожество. Я знаю... Я. Знаю! Да, каждый день, каждый грёбаный день я ненавижу себя за то, что был слаб. Там. Тогда. В Крестах. И название-то какое - аналогия - крест на всю жизнь. Или через неё. Но у меня есть отговорка: я был зелёным, напуганным, потерявшим веру в себя и людей юнцом. Я был один против гиен хаты. Гиены падальщики и зэки тоже. Это только в сценариях пишут, что главный герой в одиночку уделал всех. Жаль, что сценарий для кино, а не для реальности. Уже не больно и не трудно, и совсем не тяжело. Я просто мысленно закрываю глаза и делают вид, что нет в моей жизни негатива. Самообман? Да! Но, блядь, так реально проще, иначе начинаешь пилить себя за пустое, за то, что уже не исправить и не изменить. И всё: голова пухнет от разного рода мыслей, что не дают нормально жить. А ведь я пытаюсь, стараюсь именно жить, а не существовать... Я - человек! Я - не овощ, не амёба! Пусть я слаб, но я уверен в себе и этого мне достаточно. О, как красиво и громко звучит! Чушь всё это собачья. Я никто и звать меня никак. Всего лишь ещё один лох в бесконечном жизненном пространстве, потерянный в череде не пойми какого цвета дней и заунывных мыслей. Абсолютно пустой и определённо никому не нужный. Ни-ко-му... Не совсем верное утверждение. Я знаю... Он ждёт меня. Ха-ха-ха! Самому горько от таких мыслей. Горько и неправильно уютно. Блядь, убиться бы. Сам себя не узнаю. Мы похожи на двух уродов, что спаялись долбаными мышцами. Да, мы сильные мужские особи. Но кто сказал, что мы - все такие сильные и превосходящие в моральном плане женщин - не имеем права на чувства? Кто придумал, что мы не можем испытывать нежность и потребность в другом человеке, к другому существу? Не знаю. Дятел какой-то, не иначе! Я знаю, что испытываю к нему нечто глубокое и далеко не легкомысленное чувство. Знаю, что не задумываясь за него жизнь отдам. Знаю, что сохраню это ощущение в себе, и никогда не откажусь от этих эмоций. Боже, до чего же сопливо-то, но когда в жизнь одного человека входит другой - уже не имеют значения такие мелочи. Все мы живые и все живём по-разному и пусть меня осудит сучная бездушная тварь, в жизни ни разу не испытавшая эмоций на грани волшебства. Звучит по бабски? Пусть. Посрать на чужое мнение, мне важно лишь мнение его. Остальные - лесом, к чёрту, в пень через баню. Да, я испытываю, ощущаю всеми фибрами и клетками своего тела. Переживаю сильное к нему. И не стесняюсь этого понимания. Чувства. Именно они спасли меня от самораспада и саморазрушения, там, за решёткой. Именно они помогли мне выжить, когда я скулил от творимых со мной изуверств другими зэками. Именно они дали надежду на то, что однажды всё будет хорошо и я обрету свободу. Волю-то я обрёл, вот только мне ни хера не прекрасно. Задыхаюсь. Не кажу вида, внешне оставаясь спокойным и безэмоциональным. А внутри буря. Внутри душа лютует. Ищет выход. Жаждет сдохнуть на месте, лишь бы не чувствовать, как её материя рвётся, потрошится в клочья, тихо скулит, пиная пресловутую клетку ребер, забором вставшую на её пути. И сердце замирает, спотыкается на каждом вдохе, несмело вновь делая шаг, когда рука руки касается в последний раз, когда тепло его кожи остаётся лишь самым трепетным кусочком воспоминания. Лёгкое волнение - судорогой по телу, оседая кусками острых камней внизу живота, убивая нахуй бабочек (они и до этого не порхали, но определённо жили во мне. Что? Я человек и на них тоже имею право!), вспарывая болью полость брюха. И больше не живой. Не чувствую себя полноценным. Меня больше нет. Работать здорово. Знать, что за свой труд получишь, пусть маленькие, но деньги. Которые можно отдать матери и немного оставить себе. Не знаю для кого как, но для меня работа - благо. Она позволяет занять свои тело и разум, отвлекая от настойчивой пустой реальности. Мне нравится уставать до невозможности. Нравится, что приходя домой у меня и на поесть нет сил, я просто валюсь на кровать и вырубаюсь. И вновь блаженный сон без снов. Блаженный, потому что я не люблю сны. В них всегда есть он. Он. Он... Твою мать! Я уже четыре месяца в этой камере. В тюрьме. ТЮРЬМЕ. В Крестах. Они - зэки - зовут её хата, типа дом. Я же зову её - чистилище - не иначе. Всё, как в фильме. Та же боль, унижение, ужас, страх, боль, боль и снова боль, и снова унижения. Хаос и отвращение. А вообще это барак бараком. Хата на тридцать два человека, по восемь коек в два этажа вдоль двух стен. Из тридцати двух нар занято только двадцать семь. Передёргивает не только от контингента, но и обстановки: жуткое, грязное окно во двор, словно клочок жизни в этом царстве кошмара и беспредела, а за спиною широкая дверь - облезлая и тошнотворная с пятнами ржавчины в уголках, со свинским глазком в центре, чтобы можно было следить за заключёнными и окном для дачки еды. В хате всё через жопу - страшного вида стол, тусклая металлическая раковина с облупившейся, пожелтевшей от времени и использования краской. Из крана только холодная вода тонкой вонючей струйкой с ярким амбре хлорки. Страшный унитаз из металла и говна, которое МНЕ приходится отмывать, потому что я парашник. Здесь у меня нет имени, я не Сора, я - Вафля - минетчик. И каждый, блять, каждый считает своим долгом поиметь мой рот своим грязным вонючим членом, с привкусом мочи, пота и гадости - творожного вида массы - застоявшегося в штанах возбуждения.       Передёргивает. Слишком часто полощет и выворачивает наизнанку. Слишком часто не позволяют спать, требуя работать ртом. Слишком много стресса, пинков, тумаков, синяков, крови...       Глубокий вдох. - Вафля, к ноге! - Крик Шаха, он ломает хлеб(1) с Батаром(2), словно приказ беспризорному псу. Хотя именно так и есть. Я и ем-то отдельно, в стороне ото всех, сидя на холодном полу голой жопой(3), руками, ложка мне не полагается, я животное и жрать должен так же. Подхожу к мужику лет сорока, у него повышенная волосатость на теле: руки, ноги, грудь, плечи, спина - всё в чёрных потных завитках, три подбородка и брюхо, не помещающиеся за пояс штанов робы. Дрожу, как осиновый лист - руки ходуном, ноги вибрируют, чувствую, как рёбра гулко стучат друг о друга под тонкой, почти прозрачной кожей. Совсем похудел. Оно и понятно. Не так уж и страшно, но зная, что Шах любитель измываться над низшим звеном тюремной касты, коим я и являюсь, как и ещё несколько сокамерников, то приходится лишь уповать на Бога, ведь никто не вступится за мою тушку, подставив свою. - Жри! - Гаркает он и швыряет мою уже остывшую порцию обеда на пол, благо в тарелке, но всё же.       Ком к горлу и словно костью - поперёк. Злость и гордость тут же взбрыкнули внутри, в миг заставляя совершить ошибку. Смотрю на Шаха в упор, пылая глазами и смыкая руки в кулаки, чтобы удержать себя от опрометчивых действий. Прошедших месяцев не достаточно для того, чтобы уничтожить в человеке правила приличия, чувство достоинства и веру в себя, в свою правоту. Пусть здесь и ад каждый-дьявольский-день, пусть меня унижают, пользуясь мной, как сучкой, но ничто не изменит того факта, что я человек, а не отребье. - Хахаха, - заржал Шах, рассматривая меня, - всё ещё кажешь гонор, - не вопрос - утверждение. - Зря! Я ведь тебе НЕ разрешал смотреть мне в глаза, - шипит он, чуть подаваясь вперёд, потрясая сальными телесами.       Мурашки по телу, в каждой из которых звенит тонкий волосок. Вся камера смотрит за разворачивающейся сценой. И самое обидное, что смотрящий барака - Батар - даже не пытается приструнить своего верного побратима. Смотрящий должен подавлять любые конфликты и сохранять нейтралитет между зэками в помещении, он отвечает за порядок и за то, чтобы всё было по понятиям, а этот только отмахивается ото всего. Почему же так? Неужели я не заслужил хоть часа передышки? - Я не голоден, - сквозь зубы выдавил я.       А зубы-то сводит. Устал от издевательств. - Ну, добро! - И пинок в коленную чашечку. Тело рухнуло на пол, как подкошенное. Руками сильно ударился о стол, пытаясь затормозить падение. Колени итак ноют, отбиты, в синяках и припухлостях. Пинок, словно шилом в кость. Руками в пол, на правую тут же наступили ногой в грязном ботинке, давя немалым весом на кисть, почти раздрабливая кости. Боль вспышкой в мозгу - пинок по рёбрам слева. Подавился криком и кислородом. Выдыхаю со стоном, пуская на пол слюну. Желудок сводит судорогой, я уже два дня не ем. Устал от этого балагана. Хотя вчера меня из принципа не кормили. Устал от унижения и травли. Думал отстанут, да вот только не фига. Я их только сильнее разозлил. Вот и попробуй докажи, что ты прав. Снова удар носком обуви в бок, как кочергой по костям переебали. Кричу в голос, царапая глотку звуком, с почти визгом выдирая из тела боль, пропуская её через себя, пытаясь с ней примириться. А Шах смотрит, я чувствую его довольный взгляд. Удар кулака по лицу. Шестёрка. Звон. В носу свербит. Фокус уплыл, когда я его ловлю, вижу на грязном полу лужу крови, что тонкой струйкой ползёт из моего рта со слюной вниз. Кашляю, глаза застилают слёзы. Сердце бьётся в истощённые рёбра, заходясь немым криком от новых ужасов происходящего. - Я сказал жри! - Рыкнул Шах и пнул тарелку гречневой каши с мясной подливкой мне под нос. От запаха еды закружило голову. Скулы свело судорогой, слюна стала кисло-горькой, выделяясь во рту в разы больше. Изверги!       Жжётся в груди, опаляя клеймом памяти. По затылку ударили. Осколочная боль раскалёнными штыками в сознание. Миг. И я захлёбываюсь. Один из заключённых ткнул меня лицом в тарелку. Лающий смех на фоне, чьё-то фырканье, голоса. А в нос и рот забивается второе блюдо, оно проталкивается в дыхательные пути, продираясь внутрь сколько бы я не рыпался в чужой хватке, заставляя давиться и задыхаться. Мечусь, стараюсь уйти от раздачи. Пытаюсь сделать глоток воздуха, но втягиваю в себя только крупное крошево каши и мясную слизь накрахмаленной влаги непонятного цвета. Упираюсь руками в пол, суча ногами по бетону. Ржачь. Боль. Трусость - скопом на одного. Гадство. Тут не ущемление в правах, тут рабство в чистом виде. Шея ноет, кровь перед глазами, она смешалась с уже бесполезной едой и маячит ярким пятном в сером царстве ужаса. Рука с затылка исчезла. Только оторвался от хуйни в тарелке, не успел и вдоха сделать, как меня вывернуло. Пустотой, слюнями, желчью, остатками вязкой воды, что я пил с утра. Спазмы рвали тело, царапая горло и лёгкие, истязая нутро. Выворачивало не только через рот, но и нос, стекая отвратительной массой изгвазьканной еды на пол, в тарелку и мимо. Кислый запах забил ноздри, от чего выворачивало вновь и вновь. А Шах только смеялся, глупо хлопая в ладоши и по коленям. Урод.       Жмурюсь, но картинка не исчезает от глаз, словно проклиная меня своим мельтешением. Хотелось отползти в угол, скататься в комок ублюдства и остаться жить там и так. Хотелось просто вдохнуть кислорода, а не спёртого воздуха барака с ароматами давно не мытых мужчин. Душ раз в неделю - это отстойно. Здесь все бритые, иначе в миг заводятся вши. Боль кольнула сердце - мои длинные волосы, которые я так долго отращивал и так трепетно ухаживал за ними. Ну, да, не время думать о причёске, но такого рода мысли отвлекают от реальности, пусть грубо, но успокаивают, дают момент передышки, помогая прочистить мозг от осознания того, что мог сдохнуть прямо сейчас, задохнувшись, захлебнувшись отвратительной кашей. Передёргивает. - Сюда! - Голос Шаха доходит, как из-за толщи воды. Не понимаю, чего от меня хотят. В горле, будто стекла наглотался. А тело и вовсе, словно не моё, словно настоящий я пытается скинуть с себя кожух затравленного парня. Но тот прилип намертво, отказываясь сползать облезлой кожей. Стою на карачках, а меня мотает так, словно я перебухал. Хвать за шкирку, не вдохнуть, толчок вперёд и я уже стою на коленях перед изувером. Ноги опаляет агонией, выбивая из глаз не искры, а предательские слёзы. Хотя, на общем фоне моего состояния их и не видать вовсе. Хоть это радует. Тот медленно, на показ, будто говоря всем, кто смотрит, что я не достоин лучшего обращения, что только он решает дышать мне или сдохнуть, расстёгивает брюки робы, оголяя возбуждённый кривой член. В паху у него волос - целые заросли.       Мотаю головой. нет, нет, НЕТ! - Соси, - почти мягко, обманчиво по-доброму произносит он, сплёвывая слюну прямо на пол камеры. Отвратительно. Всё ещё не соображаю, чего от меня хотят, стараясь отдышаться. Не позволяют. Снова за шкварник и снова вперёд. Носом сопатить никак, забит склизкой влагой. Чужой член тут же проникает в рот, вновь заставляя давиться. Взбрыкнулся от нервозности и неожиданности, руками упершись в чужие ноги. Ладонями удар по ушам, с размаху, до треска самой материи бытия аккурат перед барабанными перепонками. Вою от боли, сильнее раскрывая рот. Пользуется этим, Шах знал, что я так поступлю. Толкается, натягивая мои губы на себя, понуждая доставлять ему удовольствие. Не чувствую языком ничего, лишь то, что по нему елозят. Понимаю, что прикусил орган вкусовых ощущений, пока меня мокали рожей в кормёжку. Становится пиздец, как паскудно от мысли о том, что эти нелюди опустились в своих же собственных глазах и желаниях настолько, что Шаху приятно испытывать моральное и физическое удовлетворение от отсоса того, кто только что блевал, при этом не дав мне хотя бы рот прополоскать. По языку что-то скатывается в желудок, даже думать не хочу что именно. Когда пытался дернуться, понял, что не могу, некая сволочь держит мои запястья за моей же спиной скованными своими клешнями, давит на руки, пережимая вены, чтобы чувствовал боль и проще подчинялся. Пытаюсь вдохнуть, но не получается. Снова спазмы. Удар кулака в спину. Мычу, член глушит крик, и снова за затылок, голову вниз. Головкой в горло - мерзко, выходит почти полностью - втягиваю воздух со свистом, удар в спину - ору, член до упора в меня. Чужие руки смыкаются на затылке - крупные и сильные, Шах крепко держит, подмахивая бёдрами. Всё что могу, это заставлять себя, не сжать челюсть. Фрикции быстрее, вибрация хуйни во рту, снова бы не вывернуло нафиг. Семя в глотку, на язык, отвратительной массой, стекает из уголков губ, по подбородку, ниже, клеймя и пачкая робу. Что-то попадает в желудок. Снова крутит, но уже не на что нет сил, я бесполезен.       Зажимаю рот рукой. Трясёт. Только не кричать, бесполезно. Сейчас. Уже. Бесполезно. Чувствую, как меня швыряют к дальним шконкам, у туалета и наконец оставляют в покое. Далёким кусочком сознания слышу, как ко мне подходит Харт, но его здесь зовут Харк, от слова "харкать", то есть такое же ничтожество, как и я. С таким же перстнем вафлёра на пальце. Всего нас таких трое в камере, и мы держимся вместе, не потому что так хотим, а потому что нас заставляют. Зэков-сокамерников это забавляет - видеть, как мы бедные и угнетённые жмёмся друг к другу, стараясь храбриться каждый в своей душе. Точнее там, где должна быть эта самая душа. А что нам ещё остаётся? Хотя, не заставляй они нас, мы бы всё равно были рядом, так проще. Есть и те, кто чуть выше нас, но они обретаются отдельно. Господи, барак-то всего да ничего, а смотрящий умудрился даже в столь ограниченном пространстве нас разделить на касты и сословия. Пиздец, какой-то, клинический. Харт мне помог однажды, когда мне порезали руку при сопротивлении. Он здесь сидит уже давно и тоже натерпелся, но несмотря ни на что, в нём осталась человечность, как и в Кóзе, это третий вафлёр. Был и четвёртый, но он старался держаться особняком, как мне рассказали шёпотом, глубокой ночью. Тот был совсем загнанным и зашуганным, постоянно истерил и царапал сам себя от страха быть вновь использованным. В конечном итоге парень не выдержал гнёта и вскрылся украденной у какого-то зэка заточкой. Тогда был сильный шмон, а после... После участились случаи "профилактических дней". Замечательно, блин. Ну!       Вздрогнул. Харт склоняется надо мной, успокаивающе проводя рукой по короткому ёжику волос. Содрогаюсь от отвращения к самому себе. Как он может ко мне так прикасаться? Как он может вообще прикасаться ко мне? Пусть он в том же положении, что и я, пусть проходит через те же унижения, но всё равно. Не понимаю, хотя и сам тянусь за долей ласки. Мне хочется почувствовать, ощутить среди творящегося безумия, хоть что-то хорошее, чтобы знать, что не весь мир - сплошной отстой и воняющая похотью клоака. Лежу на полу и мне всё равно, что холодно и что больно, что тело не чувствует ни одной целостной клетки в организме, не тронутой руками-ногами извращенцев-зэков. Мне всё равно. Просто. Всё. равно. А Харт ободряюще приобнимает. Чувствую, как со спины подползает Кóза и тоже жмётся ко мне. А остальные жируют, сквернословят сальными шутками, лопают остатки обеда и делают вид, что мы не существуем. Харт и Кóза сегодня тоже остались без обеда, как и Макро, и Сом. За что они так со всеми нами? Я понимаю, что им нужен козёл отпущения, чтобы выплёскивать концентрированную на весь белый свет злость. Но не до такой же степени. В голову навязчиво забивается пустой трёп, вечно всё комментирующего с присущей ему скарбезностью ТишЫ. Странный парень, дёрганый и даже во сне что-то лепечущий. Как же я мечтаю, даже сейчас, находясь в таком состоянии, просто мечтая найти в себе силы, встать и расхерачить пустую башку ТишЫ о железную дверь камеры, а ещё лучше - край параши. Но парня обходят по дуге, он шут "короля". Хотя Батар ни разу не коронован в тюрьме, но в хате-то у него самый козырный пост. Не поспоришь! - Сучки, утешьте эту падаль, - вяло, почти скучающе приказал Батар. Видимо его задолбал мой скулёж. То, что я хнычу, не в силах сдержать жалкие всхлипы, я лишь осознаю, но не слышу. Ушам до сих пор больно, их словно режет изнутри. Если бы верха камерных зэков не орали, кидаясь своими приказами так, что бы их слышали все, ведь они совершают свои изуверства на потеху другим заключённым, показывая своё главенство и власть, то я бы не расслышал. Но я слышу, и остальные тоже. Харт и Кóза начинают меня баюкать, как дитя, зная, что подчиниться проще, чем пойти поперёк. И я это знаю, но порой так трудно затолкать своё "Я" в свою же задницу, чтобы лишний раз не было так туго. Знаю, что сам нарываюсь, но мне претит жить под чью-то указку. А придётся. И это я тоже знаю. Я не выделываюсь и не строю из себя великого мученика. Нет. Совершенно нет. Я всего лишь пытаюсь сохранить самого себя - того меня, каким я был до попадания сюда. Кóза гладит мою спину, порой слишком сильно надавливая на старые и новые синяки, от чего я чуть слышно шиплю, а в горле и так першит. Хочется пить, но я не смею попросить влаги, может кончится плохо. При чём для всех троих, а подставлять остальных я не намерен. Это совсем низко. Так что тупо терплю. Кожу мучительно и грубо стягивают полоски семени. Почесаться бы, но нет сил. Чувствую себя остовом человека, а не личностью. Харт смотрит на меня со смесью жалости и восторга. Чем тут восторгаться? Хотя я понимаю - тем, что пошёл наперекор. Пф, тоже мне достижение. Кóза снова пробегается пальцами по бокам, рукам, чуть разминая плечи, шепчет что-то простое, но нежное, неловкое и неуместное здесь. Но так надо, и мы трое это понимаем. Остальные смеются, потешаясь зрелищем. Лучше бы грубо насиловали, чем так измывались над нами, так попирают наше достоинство. Эти муси-пуси - хуже ведра помоев на голову с разбегу. Гадство. Харт касается почти невесомо, совсем едва, даря ласку и покой. Он молчит, поддерживает взглядом и жестами, из ничего создавая подобие уюта. Зэк оглаживает моё лицо, отирая следы издевательств своей робой. Он это делает для меня, ради меня, во имя меня. Потому что... Слёзы подло душат, но я не позволяю их влаге коснуться щёк. А в груди тепло, искорками под кожу и разрастаясь в не жалящие пламя. Всё хорошо! - Не мантра, так, нарок на будущее. Вдруг пригодиться. Жить обычной жизнью хорошо, но тоска снедает. К тому же быть грузчиком конкретно забадало. Ещё неделю назад выдали таки новый паспорт. В нём указано, что сидел. Именно глядя на штамп о том, что я бывший зэк, я полноценно осознал, что нормальной жизни конец. Что никогда и ничего не будет, как раньше. Что даже когда я восстановлю своё душевное спокойствие, я не смогу быть наравне со всеми. Никогда. Пусть. Я уже просто устал. Не могу так больше. Выдохся. Часами искал объявления, рассматривая вакансии. Везде нужно было хорошее резюме. А у меня? Грузчик тюремных запасов? Афигеть просто. И всё же... Я уже несколько недель нарезаю квадраты (такова форма стола) вокруг своего фотоаппарата. Всё думал, что можно попробовать устроиться в студию, фотки клепать. Но куда? Как? Возьмут ли? Терпеть позор в тюрьме одно, там это обыденность, а вот на воле - это удар ниже пояса. Меня так уже били. И это чертовски больно. И всё же, была-не была. Иду по агентствам, куда требуется мастер фотокамеры. Отказывают, как ни странно не потому что сидел, а потому что нет опыта работы. Несколько дней коту под хвост и вот удача на моей стороне. Девушка миловидная и совсем ещё юная, говорит, что у них запарка, нужен фотограф, работа по договору. Боязно протягиваю документ личности. Она мельком его смотрит, одновременно заполняя бумажки, что только что выплюнул принтер, двадцать минут мандража и я ставлю свою закорючку, подтверждая трудоустройство. Люблю Россию за её халатность и наплевательское отношение ко всему. Ирина сообщает мне, что к работе приступаю завтра, надо фотографировать юбилей. Не проблема, оптику я уже давно протёр и настроил, теперь руки чешутся приступить к любимому делу. Не зря же на журналиста учился. Я хотел делать фото сюжеты. Не совсем моя мечта, но тут платят в разы лучше, да и еда на халяву. Так что - живу. Наверное. Каждый день отвлекаю себя от пагубных мыслей. Каждый день заставляю себя жить. Получается хреново. Каждую неделю так и хожу к менту-утырку, отмечаюсь, что со мной всё в норме. Насколько это может быть нормой. Жалкими крохами помогаю маме и стараюсь отдать долг брату. Тот не принимает денег, приходится отдавать через мать. Она всё ещё уговаривает меня вернуться, а я не могу. Просто. Не. Могу. Ещё месяц в новом воплощении меня. Хоть я и стал питаться лучше - зарплата плюс чаевые (не думал, что их дают фотографам, но на свадьбах женихи любят сорить деньгами), и всё равно остался тощим и страшным. Кай говорит, что я выгляжу лучше, вот только глаза мертвы. Знаю, я и сам себя чувствую мёртвым. Без него. Без него... Ничего не могу с собой поделать. Ещё в первую неделю на воле я ему написал, а в ответ пришло письмо с коротким: "Не катай маляв. Сам цыцкану." И всё. Номер-то я ему свой дал, а толку? Он так и молчит, точнее ОН не звонит. Знаю, что никак, и больше ему не писать он меня просил лишь из-за уродов, что рядом сидят, я это понимаю, но всё же. Так больно, так трудно, в груди дыра, и она пульсирует, требуя своё сердце назад. Всё же нашёл в себе силы разобрать коробки со старой квартиры. Просто в этот вечер было настолько хреново, что дальше уж точно некуда. Наверное, решаясь на этот шаг, я просто хотел себя добить, истощить морально. не помню, когда я нормально спал. Под глазами уже не круги, там нефтяные лужи, не синие, чёрные. Чтобы на работе не пугались, приходится каждый вечер чайными пакетиками отмачивать кожу. Благо помогает, а то с работы вылететь легко, а вот ещё такой уж точно не найти будет. Потрошу короб: памятные чашки (выкинуть к чёрту!), билеты в кино (как банально), билеты на футбол (уже лучше, но всё равно сопливо), фотографии (глаза б не видели!), много фотографий (блин!), футболка (его, блять!), браслеты из клуба (даже не помню, что мы там были), его наушники (я подарил), моя визитница - именная (он подарил) и всякий хлам. Клокочет. Внутри клокочет, щиплет, колет, кричит. Вопит, терзает, мучит, пинает. Не могу. Больно. Глубоко дышу, стараясь не сорваться. Я второй день в новой камере. Здесь плохо. Очень. Хуже, чем в СИЗО. Я весь в синяках и кровоподтёках. Меня силой заставили отсосать какому-то жирному ублюдку, с огромным количеством волос по всему телу, а он и не стесняется демонстрировать себя. У него авторитет. Мерзко. И ещё нескольким зэкам, кому мохнатый боров позволил. Тихо умираю от жалости к самому себе. А что я ещё могу? Пытался сопротивляться, быстро указали, что моё место у параши, буквально - окунув лицом в унитаз. Я в миг сник, растеряв свой пыл и агрессию. Не хочу сдохнуть от утопления в канализации или асфиксии, пока мной протирают дверь камеры, уча новому уставу жизни. Ночь. В свете фонаря с улицы строчу письмо Кейблу. Я так хочу чтобы он ответил. Я сидел сгорбившись, вздрагивая от каждого шороха, не хотел, чтобы меня заметили. Это было бы слишком для безумно уставшего тела. И так приходиться кусать губы, потому что больно и колко от простого вдох-выдоха. Написал ему, что было со мной, рассказал всё, без утайки, потому что знал, он поймёт. Часто спрашивал в прыгающих перед глазами строках как он там, почему его не было рядом, почему не было на суде, что вообще произошло? Писал, как схожу здесь с ума. Что еда - отстой и хочу назад на нашу кухню. Писал, что хочу на свободу, гулять по барам всю ночь напролёт, чтобы бешено танцевать в центре зала очередного клуба, а потом вспоминать проведённое время по фотографиям. Рассказывал всё, что мог, что было в голове, заносил на бумагу чушь и ахинею, чувствуя, что пусть так, но я к нему хоть на немного, но ближе. И следующей ночью писал вновь. Вновь описывая жуткий день. Снова спрашивая как он и всё ли с ним в порядке? Интересовался погодой, хотя в том же городе живу. Узнавал новости, уточняя про его друзей. Писал про то, что здесь в окно видно голубей и глядя на них, я мечтаю обрести крылья. Писал, что кожу саднит и зуб шатается. Что голова страдает от мигрени. Что здесь холодно и грязно. Что я ломаюсь. Откровенно и надрывно ломаюсь, под хруст собственных костей. И на следующую ночь я вновь писал, находя веру и надежду в клочках бумаги с кривыми строками по ним. Я плакал, откровенно и неумолимо, заливая слезами листок тетради, абсолютно не стесняясь слабости. Тут и не такое бывает. Здесь - это нормально, но ненормально для меня. И об этом я тоже Кейблу писал. Эти письма давали мне силы и уверенность в себе. Но он не отвечал. А я писал. ПИСАЛ, бля, каждый грёбаный день ПИСАЛ!!! Как ненормальный, одержимый, строчил и строчил, без остановки. Теряя связь с реальностью, желая вернуть время вспять. Но он молчал. Молчал, с-сука! Не имеет значения! Срываюсь с места и ломлюсь в ванную, спотыкаясь на нетвёрдых ногах. Кидаю фото, наушники, всякую дребедень - как нить связи с прошлым - в чугунное корыто, поджигая карточки. Языки пламени лижут картон.       Я скучаю по нему... Пламя уничтожает прошлое, былое, остатки чувств. Огонь дарует покой и освобождение. Нет больше якоря на задохлике-душе.       Мне его так не хватает! Двадцать четыре часа в сутки все мысли лишь о нём. Кейбл... Чувствую, что поступаю правильно. Вдыхаю запах палёного и жжёного - умиротворяет.        Кейбл! Ты мне НУЖЕН! Да. нужен. Был. Тогда, но не сейчас. В ванне - танец погребальных огней.       Сердце раздирает тусклый вопль. Ведь я жду. Я просто жду, что он ответит. Всего одно письмо подарило бы мне новые крылья, ведь старые сломали здесь к чёрту! Одинокая слеза из неморгающих глаз. Вниз по щеке. Она горчит и щиплет. Пусть. Я так прощаюсь... Пепел похоронит в себе мою душевную боль. Смотрю на него. Понимаю, что больно. Внутри. В душе. В сердце. Но... Это уже не важно. Не важен Кейбл. Он - пережиток, тот, кто предал, забыл, отвернулся. Не виню его за это. Всё что сделал - лишь на ЕГО совести. Пусть! Он. Мне. Больше. Не. Нужен! Мне желателен только Харт. Но... он там, а я здесь. Вот жешь блядство! ________________________________________ Авторский "вяк": 1. Ломать хлеб с кем-то - быть близкими, делиться необходимым, доверять. 2. Батар - пахан. Шах - умный/ловкий. Вообще, тут идёт отсыл к шахматам, мол - "шах", но ещё не "мат", типа такой человек даёт последний выбор перед неизбежностью. И разумеется. Всё. Строго. По понятиям. 3. Это вообще-то не обязательно, но практикуется. Кóза с ударением на "О" - в значении - скотина. Так-то это именно коза козой, но тогда пол будет женским и значение уже иным. Харт - настоящее имя зэка, как и Сора. Но Соре дали прозвище Вафля ещё в СИЗО, а Харту - Харк. Ну, и Харт - имя говорящее. Парашник - шестерки, быки и громоотводы - лагерная прислуга. Обиженные. Кстати, "параша" - вовсе не унитаз, как многие думают, а ведро или бочка. Но поскольку так привычнее, то оставила в этом значении. А то ещё запутаетесь. Сопатить - Дышать, быть простуженным. Тут отсыл к схожему состоянию Соры. Итак, кто же такие вафлёры по сути? Ну, то, что минетчики - это ясно. Но и тут есть свои условия существования. У вафлёра сокамерники пользуются только ртом, не касаясь его филейной части. Простые же опущенные - терпят насилие, как над своей задницей, как и над ртом тоже. Вот такая вот бурда в хитросплетениях тюремной иерархии. Феня: Хата - камера. Пахан - главный в камере. Иногда главный во всей тюрьме, но это зависит от индивидуальности каждой из тюрем, ибо одно и тоже слово может иметь разные значения в разных местах заключения. По понятиям - по тюремным законам. Как известно - у заключённых свои права, обязанности, правила жизни и смерти. "Не катай маляв. Сам цыцкану." Не катай маляв - не пиши писем. Сам цыцкану - дословно переводится, как вовремя отправленное сообщение, то есть трактуется, как будет возможность (дословно - время, но здесь имеется в виду именно возможность), я сам отзовусь. Почему я так подробно прописываю перевод? Потому что одно и тоже слово имеющее во всех случаях одно и тоже значение - может быть использовано по-разному. То есть можно понять двояко, трояко и т.д. Всё зависит именно от ситуации (контекста базара) в которой/котором то или иное слово было использовано.