.Свадебный фотограф.

Я слаб. Как же я чертовски слаб. Самому от себя тошно до омерзения, до отвращения, до загибов в немыслимые позы хрупкой души. Пить, теряя рассудок. Нет, пить, чтобы найти силы и рассказать. Просрать рассудок, рассказывая, вспоминая, делясь болью, грузом, сокровенным. Отдавать другому то, чем дышу, так... трудно, пусть Кай и близок. Я не подумал, совершенно, о том, что брату, возможно, будет неприятно слушать моё повествование - всё же слишком много жестокости и личного. Но... я как оголтелый выкладывал всё как на духу. С другой стороны - он сам попросил, чтобы я ничего не скрывал. И я знал, был уверен, что Кай выслушает, и - чтобы ни случилось - он поймёт, примет, поддержит. Да, пришлось выпить для храбрости. Чертовски много выхлестнуть грёбаного пойла, чтобы слабость рухнула под гнётом развязанного парами эфира языка. Пришлось спровадить брата в магазин. Он не хотел, нет, не идти, а покупать заказанное. Но быстро сдался под напором моего растравленного взгляда. Господи, и КАК я это пил?! Ума не приложу. Водку запивал пивом и шлифовал Блейзером(1) с энергетическим - редкостная дрянь, зато быстро бьёт по мозгам. Хорошо хоть до ягуара(2) не опустился. Но мне реально нужно, просто до остервенения необходимо закосеть. И чем скорее, тем лучше. Не думаю, что у меня яйца зазвенели бы(3), нет - я бы в любом случае рассказал бы всё, просто... Да блядь сложно всё, потому что есть силы поделиться прошлым, но нет сил пережить его вновь, вытягивая из себя гниль и падаль, почти физически ломая кости, шевеля языком. И по хуй, что в языке костей нет - я ощущаю, что есть, иначе с чего бы было ТАК тяжело им шевелить, на грани срыва, складывая буквы в слова. Кай молчал. Просто сидел, просто напротив и просто смотрел на меня глазами человека, идущего на плаху - сожаление, сочувствие, отрицание, но и тут же понимание. Боль. Такая яркая и такая давящая, прямо в грудь - раскалённым прутом, съеденной ржавчиной арматуры. Да, понимаю: я в каком-то плане был его палачом, в моральном контексте, но это сути не меняет - с такими-то рассказами, словами, слезами - брата ломало от моей слабости и я не имел, я НЕ имел права с ним так поступать, но и иначе никак. Воспоминания - колкий балласт, бремя, часть которого брат может и хочет забрать во что бы то ни стало, чтобы дать мне возможность начать всё сначала. Бля! И я себя сейчас чувствую чёртовым Джудом Лоу из "Потрошителей"(4) - с искусственным сердцем за которое нужно платить кровью и слезами. Замечательно просто, а-фи-геть! Наверное, зря я начал рассказ со слов: - Я влюбился в мужика, который меня изнасиловал по приказу пахана. У Кая пиво пошло носом. Но мне было всё равно. Зачем создавать заменяемость слов-фраз, когда проще называть вещи своими именами? Я уже просто не мог остановиться, рассказывал и рассказывал, как всё было там, за колючкой. Не утаил ничего. Мне необходимо было рассказать ВСЁ! Говорил, как было трудно, больно, тяжело, страшно, унизительно. Как Харт меня откровенно спасал. И даже после изнасилования я не смог его возненавидеть - жертвы обстоятельств. Никто из нас не виноват. Так вышло и точка. Это глупая ситуёвина - не больше, не меньше. Горько. Я рассказывал, давясь слезами и размазывая по лицу сопли, часто переходя на феню и повторял сказанное вновь, понимая, что брат не догоняет смысла. Говорил о том, как Харт был рядом, выхаживал меня, как я помогал ему, как он заступался за моё благополучие, как Макро сбежал, за что я его не просто возненавидел, а стал презирать, говорил, как я тоже хотел бы так же исчезнуть оттуда. Но вот он я, здесь, на воле - но не в радость, блядь, ничего не в радость. Жить, на время забываясь работой - не жизнь, и даже не существование. Это грёбаный ад, а я мечтаю о Венере Алигьери(5). Да, лишь я и он. И большего не надо. Да, чёрт побери, я мужик, я бывший зэк, который прошёл через персональное ублюдочное вырождение и сейчас веду себя, как сентиментальная баба. Но разве я не имею на это право? Разве я не могу побыть немного не в себе? Чуть-чуть слабым? Как контраст в реальности. А почему бы и нет?! Кто сказал, что мужчины не могут плакать? "Это ЧУ-У-УШЬ!" - Разрывая горло, кричу я сам себе, утыкаясь носом в стол, роняя горькие слёзы, заходясь выдохом на вдохе. Мы - мужчины - тоже умеем чувствовать боль. Кто придумал, что мы не можем плыть и терять остатки мозгов от любви? Мы тоже люди! И дело не в том, есть ли у нас член или сиськи - это конструкция внешности, не больше. Так и не половые строения тел отвечают за высокие материи чувств и эмоций, а то, что внутри - душа, сердце, клетки мозга - они едины. Они не делятся на "X" и "Y" хромосомы. Поэтому, ёбаный в рот, я ИМЕЮ ПРАВО на сопли с сахаром и безумие души! ...Хотя бы раз... ...Хотя бы сейчас... ...Хотя бы ради того, чтобы помнить, верить и знать: всё это было... Было! Жаль, что прошло! И снова заливаю в глотку Блейзер. Гадость гадская, но от него здорово ведёт, от чего меня немного, но отпускает. Отпускает напряжение и блядская боль. Отпускают оковы, что держат меня в руках. Это срыв, сдвиг по фазе, разрыв шаблона и на хуй клише. Жизнь - это ЖИЗНЬ! Я человек и сердце не камень. Перед кем мне чиниться? Брат поймёт. Я уверен. Уже шепчу. Всхлипываю и вою, мешая слова с болью - потоками горьких, ярких, горячих слёз. Невыносимо! Невыносимо носить всё это в себе. Помнить. Знать. Чувствовать заново, хоть и притуплённо. Да, я мог бы отпустить прошлое под девизом "что было, то прошло", да ни хера не выходит: слишком глубоки шрамы, слишком живы раны, слишком... Всё, что было в тюрьме - всё это СЛИШКОМ! Память уже не просто кусочек серого вещества, уже солидный шмат каждой, к-а-ж-д-о-й грёбаной клетки организма! И не вытравить, не вырезать, не затереть! ЭТО останется во мне. Останется навсегда, напоминая, разрывая в куски, сдирая заживо минуты новой жизни, как лоскуты кожи, опаляя болью, но не давая провалиться в забытье. И не сбежать. От самого себя... не сбежать. Чёрт! И ненавижу! Ненавижу себя за всё. Всё, что не смог сделать. И сейчас не могу. Сижу, как мудак, сжимая пальцами телефон и всё ещё лелею надежду на жизненно необходимый звонок или sms. Или... Но понимаю. Умом понимаю, что этого не будет. У Харта нет шансов. Просто нет. Он не в той лиге. НЕ-НА-ВИ-ЖУ!!! Срываюсь. Вскакиваю. Стакан летит в стену. Брызги влаги и стёкла в стороны. Звон и всплеск. Звук удара яркий. Всё достало, сердце просто устало. Кай даже не вздрогнул. Просто смотрит на меня, молча сочувствуя и я ему чертовски благодарен за эту тишину. За отсутствие комментариев, вопросов, жалости, ужаса, презрения, тупорылого "сочувствую". Этого нет и мне хорошо. Мечтая, отчаянно и откровенно заболеть нарколепсией(6), чтобы хоть на время, но забыться, отрубиться, вырубиться и не видеть снов, просто отключиться от реальности так, чтобы ничего не кантовало. Так мечтаю, так мечтаю... Но не судьба. Сажусь на место. Пью из горла - уже не важно что, главное, что жжётся, что горько на языке, что шатает, уносит дурманом. Рассказываю про бесконечные побои, унижения, грязные минеты, голод, холод, усталость, бессилие, бессмыслие, мысли о суициде. И снова ни грамма негатива в мою сторону. Сейчас я понимаю, насколько сильно меня любит брат. А я? Я его тоже. Но Харта люблю сильнее и это сквозит во мне, вырывается потоками словесного поноса, взрывов эмоций, одичалости во взгляде. Хотя, невозможно сравнивать два этих чувства. Они априори различны. Я уже просто беснуюсь. Я боюсь за него. Что там с Хартом сейчас происходит? Хотелось бы узнать... Точка кипения спадает. В глазах плывёт. И тут в голове звон, а голос тихий, ровный, словно пересказываю какой-то стрёмный фильм. Глоток. Глоток. Сигарета - зажатая между блядских губ. Говорю, роняя на стол серый пепел - мёртвый, как и я. Говорю... Говорю про то, как Шах напился. Как смеялся. Как в нас троих пихали разные предметы и в рот, и в жопу, заставляя скулить, страдать и выть. Всё это было ради пьяного веселья. Барак почти весь был в пьяном угаре. Пили почти... Почти все. Хотя нас и было-то всего девять, остальные потерялись на просторах тюрьмы - кто в карцере, кто на больничке, кого перевели, кто ещё где - я не запоминал - на хуй надо. Меня не касалось. Самому бы выжить, до других - до отста(7). А вот боль... Её я запомнил. Заламываю руки, выворачиваю пальцы, кулаками по столу, пью, курю и говорю... Прорвало! Ублюдки ужрались в хлам. Многие так и уснули там, где сидели - отребье. Мы же с Хартом и Козой наконец-то смогли отползти в свой угол, чтобы попытаться затереть влажной тканью раны, чтобы узнать нанесённый уродами урон нашим телам, чтобы просто сделать вдох - чистый и ровный, а не в крике со слезами. В какой-то момент боль стала привычной, и это пугало до усрачки. В какой-то момент она перестала иметь значение. В какой-то момент ужас происходящего захватил настолько, что стало всё равно, что твориться с телом - лишь оболочка. Хотелось только одного - не тронуться умом. Коза был изломан и разбит. Он выл на одной сиплой ноте и баюкал сам себя, охватив тело руками. Я бы тоже так хотел, но легче от такого не станет. Жаль. Харт преданно обтирал меня тканью, дул на порезы-царапины, зализывал разбитую в ничто губу. И не было в этом интимности, нет. Просто так было легче, нам обоим, словно "я делюсь с тобой теплом тела" или "держись, ты не один". Да, я не один. Не один... Как ни странно но меня хватило на то, чтобы встать и дойти кривой, неровной походкой до стола. Шёл, чувствуя остроту взгляда в лопатки, аккурат в позвоночник, почти ощутимо, почти больно.       Передёрнуло. Сильнее стиснул зубы, скрипя эмалью, зло прикусывая язык. Я цапнул кружку с горилкой и так же - почти падая, но всё же идя - вернулся назад. Не спирт, конечно, но раны обеззаразить не повредит. Коза нас к себе не подпустил, схоронившись под шконкой. Немо решили не нависать. Тянуло поговорить. Да, только о чём? Слова - пустое, да и острый страх, что глупо начну кричать, орать, и перебужу всех, был велик. Середина дня, в окно льётся дневной свет. Не впервые хочу на работу - желание сильное, до отупения. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Слёзы не прекращают теч из глаз.       На щеках сыро. Их щиплет. Силюсь. Кожу уже просто разодрал, отирая влагу раз за разом, чтобы не раздражала кожу солёной щекоткой. Моргаю. В глазах резь. Пофиг. Я уничтожаю кровь с разбитой губы Харта. Зуб шатается. Похоже его сильно приложили. Внутри жажда мести адским огнём. Он это видит, понимает без слов. Мотает головой - мол не надо. И улыбается. Он, блядь, улыбается, а я рыдаю, как ненормальный - тихо, беззвучно. Хотя его глаза тоже на мокром месте. Тюрьма - то место, где может заплакать любой, где любого могут сломать, уничтожить, сжить со свету. Просто размазать по стене так, что проще будет закрасить, чем отскрести. Макаю ткань в чашку.       Запах спиртного. Уже воротит. Но я будто насилую своё тело, потому что так надо. Глоток. Глоток для храбрости или как анестезия. Не важно. Мне не нужны причины. Харт усмехается и шипит. Больно, щиплет, дурно. Ему больно физически, мне от этого больно морально. Пиздец. Кошу глаза вниз и вправо. Коза по ходу отключился, лежит, свернувшись разодранной тряпкой и почти не дышит, но видно, что жив. Вот только на грани. Сейчас ему не помочь. Никому не помочь. Слабость - самая страшная здесь вещь.       Слёзы взрывают резью "яблоки". Не успокоиться. Не унять. Не остановить. Невыносимо. Нервная, паскудная дрожь. И слова рвутся с языка - чувствую, жизненно необходимо сказать. Сказать... Произнести. Озвучить. Хоть что-то. Не важно что. Главное - разбить тишину, на хуй, вдребезги, в осколки, в куски - раздрай к ебеням собачьим. Но молчу. Тупо молчу, глотая слёзы, боль и очередное унижение. И не могу смотреть ему в глаза - стыдно. Как же мне, блядь, стыдно. И всё же смотрю. Заставляю себя. Перебарываю.       Боль оглушает. Задыхаюсь. Давит на грудь, изнутри и снаружи будто тиски. Будто сам не свой. Я в клетке предрассудков - сам себя осуждаю, молча. Внутри. Тишину можно потрогать рукой, будто липкая, густая - золой на пальцах, пеплом сожжённых душ. Вскрик-писк-вой-всхлип. Задушено. Козу ломает. Во сне - зажат, трясётся, агонизирует. Его так откровенно ломает. Нас тоже. Но отрешение, подобие его - спасает. Это не в первый и не в последний раз. Блядь, привычно. До сучного привычно ощущать себя паскудной швалью. Боль. Боль. Боль. Харт видит. Он всё видит в моих движениях, дыхании, глазах. Глаза. Они не умерли лишь благодаря ему. Лишь он меня держит, точнее - это я держусь за него. Думаю, он тоже нашёл во мне своё успокоение. Что ни говори, а в одиночку в тюрьме не выжить(8). Глаза в глаза. НЕТ! Шипит на меня - агрессивно, чуждо, понимающе и вновь мотает головой. Молча посягая на моё душевное равновесие, которое я едва-едва обрёл. Взглядом умоляя молчать, не говорить ни слова, не мешать и быть на месте. Не двигаться. Просто быть, поддерживая из-за спины. Понимаю, что в любом случае не смогу помешать. Нет. Нет. Нет! Молча сдаюсь.       Страх душит. Снова страх. На этот раз страх не боли и угнетений, а страх потери и одиночества. Кусаю губу в кровь, чтобы не сорваться. Скупая улыбка - жест "извини". Блеск в руке, в дрожащих от напряжения пальцах, между сбитых костяшек и крупинок засохшей крови. А во взгляде решимость - без примесей, сносок и полутонов. Просто уверенность. И я знаю - это месть - ёбаная расплата. Ведь за всё нужно платить? Будь я сильнее. Будь я отчаяннее, я бы тоже смог. Но я не такой. Я не смогу. Как завороженный смотрю на то, как Харт поднимается - избитое тело, пусть в синяках и гематомах, но оно гибкое, хищное. Монетка зажата в руке. Шагов не слышно из-за дружного пьяного храпа. Из-за сонных всхлипов Козы. Из-за стука моих зубов - дрожь тела. Не верю! Не надо...       Ладонью зажать рот - вою, давясь звуком, приглушённым и терпким. Смело идёт вперёд. И тяжёлый взгляд провожает уверенную, но слабую от истязаний организма походку. Всё компенсируется решимостью. Он внизу. Мужчина. Просто смотрит на Харта и всё, прожигая взглядом в пространстве дыры. Словно оставляя отпечаток на самом заключённом. Будто благословляет на глупость. Я и сам глуп, раз так думаю, но ощущаю, как ненормальный ощущаю именно это. Мужчина невозмутим. Глаза - ночь, лицо - камень. И я хочу закричать "Не надо!". Но я понимаю, что Харт не послушает. Он всё за нас решил. За нас обоих. Тварь! Его тело наваливается на грузного Шаха, а я рот жму ладонью, хлюпая носом.       Слёзы жгут. Стах гложит. Сердце откровенно стучит. Давлюсь криком, кусая язык. В боль до крови. Лишь бы сдержаться. Всхлип. Рука занесена над телом. Я жду, что Харт ударит Шаха. С размаху - в хруст кости. Отыграется, успокоится, будем существовать дальше. Но нет. Рука опускается вниз плавно, будто последний осенний лист с дерева на мёрзлую землю. Монетка блестит, так красиво блестит на полуденном солнце, умирая, заляпанная густой алой кровью. Заточенное о камень стены под шконкой ребро вдавливается в шею, где жадно бьётся пульс - сонная артерия. Из неё кровь не остановить. Не успеют. Кровь бежит вниз нескончаемым потом, ляпая кожу Шаха - шею, ключицы, марая одежду - робу, подушку, нормальное одеяло. Плещется прочь из тела, покидая обитель рваными импульсами, струйками, тонким фонтанчиком в такт дыханию. Такая яркая, такая живая.(9) Нет. Уже мёртвая. Харт дрожит. Он испуган. Растерян. Давит на рану вновь, увеличивая, расширяя, пачкая руки, хлюпая мерзким звуком по барабанным. Кривлюсь. Тошно. А Харт режет снова, Шах так нажрался, что только отмахивается рукой от неприятных ощущений. Его тело пытается перевернуться со спины на бок, но телеса немощны от выпитого, и он вновь замирает. А я то ли радуюсь, то ли в ужасе. Не знаю. Но точно уверен в том, что Харта ни в чём не упрекну. Никогда. Он не убийца, но везде есть отступки(10), есть исключения, есть жертвы. Убийство - это неправильно. Убийство - это не выход. Не выход на воле, здесь - всё иначе. Он плачет. Он тоже плачет. Харт явно не хотел брать грех на душу, ему это противоречит, но иначе никак. Он устал. Харт видит, что и я держусь на соплях, мы не можем потерять опору в лице друг друга. Нет, не секс, не отношения (подобие их, полноценно здесь не развернуться). Нет. А именно опору. Словно два дерева, что сцепились ветками, склонённые бурей к земле. Стоим под острым углом и только "сцепление" не даёт рухнуть вниз, отсвечивая вырванными из земли корнями. В глазах тьма, в глазах, что неусыпно следят за Хартом. Паника.       Хватаюсь за себя. Успокаиваю. Читаю внутренне мантру из одного единого слова "нет!". Мотаю головой. Тревога. Абсорбция происходящего. Тело. Тело с этими невозможными глазами спрыгивает со шконки и стремиться к Харту. Он весь в крови - своей и Шаха, я не лучше, как и Коза. Пиздец. Из вены Шаха бьёт струйками, выплесками, агрессивно и быстро. Пахнет медью. Рука на плечо зэка, Харт вздрагивает. Мужчина отталкивает Харта, на лету руки перехватывая скользкое "лезвие" - монету. - Умойся! - Глухой приказ. И Харт пятится. Отходит ко мне на дрожащих ногах, подгибаясь телом, шатаясь в пространстве, пока зэк со своими страшными глазами скалится, вдыхает запах крови - так жадно и так сильно - наслаждаясь ароматом. Пугает. Ведёт. Отвращение. Харт быстро, насколько хватает его сил и выдержки, стремиться к умывальнику и смывает с себя лишнее: не его, чужое и противное. Еле встаю с пола. Еле двигаюсь. Подхожу не страшась, не отгораживаясь, показывая, что я с ним. Помогаю. Воротит.       Тошно. Такое чувство что и кровь у Шаха сальная и жирная. Отвратно. Гадко. Оглядываюсь. Мужчина - зэк - он сильнее кромсает шею Шаха, с удовольствием и тихой злобой, словно садист какой-то, шизофреник, маньяк. Передёргивает. Сам своим глазам не верю. Всё это выглядит странно, потому что я не видел распри этих двоих. Я вообще не замечал этого страшного индивида. После удовлетворения своих "потребностей", мужик хватает Батара, тот тоже в ноль. Зэк с жуткими глазами осторожно, стараясь сильно не тревожить спящего, оттаскивает того к побратиму. Движения аккуратные, быстрые, уверенные, словно зэк так каждый день делает. Батар что-то мычит, вяло сопротивляется, не может разлепить глаз. Прошло чуть больше часа после отключки - понятно, что эфир не отпускает. Зэк закидывает Батара на Шаха, что-то шепча на ухо тому. Пахан успокаивается, обнимает Шаха и вновь отключается. Шах уже не дышит. И это страшно. Это пиздец, как страшно выглядит со стороны. Зэк пачкает пахана алым, отирая руки о его вещи так, чтобы не было следов именно обтирания, давит на подбородок, заставляя того сонно распахнуть блядские губы, вкладывает монетку-орудие в рот, знаю, что под язык(11), затирая все свои следы рубиновым. Его много. Слишком много яркого, алого, бурого, мёртвого. Господи, у нас в камере будто каннибал завёлся. И от этого волосы готовы поседеть на хуй. Лучше не думать. Не видеть. Не знать. Но не отвести глаз. Харт уже отмылся, я тоже оттёрся, но мы по прежнему стоим у раковины, под журчащий шум воды. Стоим и смотрим, как зэк с этими его писец-жуткими-глазами подходит к нам - слишком вольно, слишком расслабленно. Господи. Наблюдаем за тем, как он моет руки и отирает влагой лицо, что всё в безжизненную, уже сухую крапинку-корку. Как скользко улыбается. Слышим, как говорит очень тихо: - Вы ничего не видели. Вас замучили. Вы спали. - Голос, как голос. Зачем-то синхронно киваем.       Киваю, как идиот, повторяя жест. Зачем, блин? Хотя, что-то не тянет спорить с такой личностью. Какая-никакая, но шкура дорога. Зэк идёт к столу, там ещё уйма горилки, видимо она достаточно сильна, и выстёгивает мозг на раз, раз её и половины не выпито. Заключённый цепляет литровую флягу цвета "олива" и идёт назад, к нам. Синие. Его глаза синие. Невозможно синие.       - Но больше в черноту! - Меня кличут Шакалом. Хоть вы и низшее звено камеры, но и пешки могут пригодиться, - загадочно говорит он, будто что-то прикидывая в уме. - Вам не добавят срок, если будете молчать, остальное вас не ебёт. - Но будешь ебать ты? - Зачем-то дерзко спрашиваю я. Хочется прикусить язык, но я этого не делаю. Не желаю. Не могу. Тупо устал и всё тут. Адреналин не позволяет нормально думать мозгом, а не эмоциями. Глаза Шакала сужаются, лицо вытягивается. Ясно, мужик не терпит непокорность. - Чисто по-человечески мне вас жаль. От этих слов противно, хоть в них и нет ничего запредельного, банальная человечность, как черта характера Шакала. Интересно. - Но не в моих силах исправить ваш косяк. - Слова хлещут розгами по опалённой коже. Больно. - И да, я буду вас ебать, вы же соски. Разве нет? - Дерзкая усмешка. Слова - правда, но от этого ни хера не легче. Чувствую себя, как грязь, всего лишь шмара. Разочарован сам в себе. - Так что ваши варежки в моём распоряжении, - добивает Шакал. А на что я рассчитывал? На милость Богов? Да нет её. Это не тот мир и не те правила жизни. Харт быстро оглядывает камеру, морщится от вида трупа, косит глазами на меня, будто извиняясь. Что? Вдыхает и делает шаг вперёд, ближе к Шакалу. - Шакал, - шёпот, но со стальными нотками - я готов взять вину за смерть Шаха на себя. Вздрагиваю будто от удара под дых. НЕ верю, блядь! Шакал усмехается, оценивая зэка, отпивает жидкость из фляги, морщится, дышит, видимо, крепкая дрянь. - А смысл? - Даже не удивлён. Я поражён, озадачен, фраппирован и в шоке. Шакал слишком легко общается с нами. Хотя, нас здесь некому палить, а выяснить все непонятки нужно, пока ещё мы это сделать в состоянии, пока не поздно, пока есть возможность. И всё же, я боязно оглядываюсь назад, проверяя взглядом дверь, словно глазами её толкая, ощупывая - всё закрыто.       Выдыхаю. Шмыгаю носом. - Я не знаю, что ты задумал... - Не советую играть со мной в хуйню в стиле "шантаж". Вы - соски - бесправные животные и за твои слова я из тебя могу сделать мудилу общего пользования по всем параграфам. Так что не зарывайся, уёбок! - Рука до скрипа хрящей сжимает флягу.       Сжимаюсь в комок. В горле вопреки всему сухо. Ошарашенно пялюсь перед собой, не соображая куда именно. Нет. Твою мать. Это ошибка! Харт кивает, молча принимая новые правила игры. - Он, - кивок Харта на меня. Шакал терпеливо ждёт полноценной фразы. Его явно забавляет сила и наглость Харта - это видно по дрогнувшим в подобии улыбки губам, лишь уголки уст. - Хм? - Бровями вопрошает. Готов упасть на пол. Ноги не держат. - Мы будем делать то, что скажешь. Всё. - Понятно же, что теперь Шакал будет устанавливать правила в бараке. - Но ИМ ты пользоваться... - морщится от громкого, неприятного слова, - не будешь. Не ты, не другие. - Не мольба. Не прошение. Не приказ. Чёткое утверждение. Глоток. Фырканье. Беззвучный смех. - Почему я должен вестись на слова соски? - Почти игриво, но голос - хрусток, звон стали и гнёт зла. - Потому что я могу пустить пулю(12). Да, я за это поплачусь, крыс никто не любит, но оно будет того стоить. - Ровный тон, без намёка на страх или уступки. Они решают мою судьбу. Мою. Судьбу. Да так, словно я не имею права голоса. Хочу встрять в разговор, да связки скрутило жгутом, завязало в узел. Нужно пока выждать, не соваться, а то может получиться стрелочка. - Шантаж-ж, - резко. - Коварство. К тому же ты мне должен! - Прямой укор Харта в глаза Шакала. Мне откровенно страшно за парня, лицо зэка с тёмными глазами стало совсем диким. - А не облезешь?(13) - Всё просто, Шакал, - с лёгким поклоном головы, выказывая уважение старшему по иерархии. - Это я убил Шаха, ты лишь закончил дело. Сам я бы стреманулся, да и не допетрил бы состряпать подставу. Не видел в этой движухе смысла, я изначально был готов нести крест. Но и ты сам не вломил бы Шаха, ибо не решился бы. Так что у нас взаимовыгода. Всё на мази. Всё честно. - Честно, - словно пробуя слово на вкус. - Именно так, Шакал. - Харт почти гордится собой. - Будь осторожен, - явное предупреждение, - я знаю твою слабость, - беглый взгляд на меня.       Чертовски холодно и резко в жар. - А я могу вскрыть твою. Друзья Шаха тебя не приласкают, мне поверят больше, чем тебе(14). - Зачёт соска. Это зачёт! - Кивает Шакал. - Надеюсь, мы всё выяснили? - Резко, отрывисто, прямо. Харт словно нарывается, но нет, он прав в своём уточнении. - Предлагаешь жать перед тобой хвоста?(15) - Рычит Шакал. - Предлагаю быть разумным. Ты Брут(16) и становления нового порядка может быть не слишком гладким. Так к чему ещё проблемы? - Нашёл правильные слова Харт. Снова смех - сухой и игривый, расслабленный.       Выдох. Кивок - чёткое согласие. Соглашение. Вязка(17). И всё? Вот так просто? Да! Не базар, конечно, с отстаиванием своей точки зрения или глобальной правоты. Но и этого подобия договора достаточно - условность. А в ответ опять усмешка. Ухмылка. Почти насмешка, но нет - простое человеческое понимание. И нет грубых слов-вопросов типа "Твоя сучка?", "Что, персональная шлюха?" или чего-то такого. Итак всё ясно, понятно. Без слов. Просто по глазам и жестам. И блядь, да, да, я уважаю этого зарвавшегося ублюдка, потому что мужик знает, что значит фраза расстановка приоритетов, потому что оказалось, что у мужика есть не только яйца, но и душа. И это чертовски стремает. Потому что непривычно. Потому что чуждо для этого места.       - Потому что дико! Потому что... Хотя да, и здесь есть люди. Просто многие становятся быдлом, потому что так проще выживать. И многие теряют себя - настоящего себя - под новой маской. Многие, но не все. - Ты за двоих. - Шакал был беспощаден. - Я знаю. - Харт покорно принял удар на себя. Сука, он с самого начала знал, что так будет. Внутри меня бурлит неверие, потерянность, шквал отвратительного. - Харт... - голос меня откровенно предаёт, сухие слёзы в сухих глазах, влага кончилась, остались только разрозненные нервы. - Не кипишуй, пацан! - Гордо произнёс Шакал. Ему порядком нравился Харт, симпатия - насколько она возможна к вафле - сквозила в нём стихийным бедствием. Он гордился, гордился за зэка. И это слишком для моей психики. - За...чем? - Не могу соображать. Трудно просто стоять рядом. Нет возможности осознать. Просто. Нет. Сил. - Потому. Что! - Чёткий ответ Харта и я всё понимаю. Всё предельно понятно. Без слов и дополнительных действий. Просто и ясно. Блядь! Всё решено. Харт берёт на себя и мои обязательства. Ёбаный стос. А меня спросили? Хочу возмутиться, готов орать на зэка, готов умолять пересмотреть соглашение, готов сам себя отдать на растерзание гиенам-падальщикам. Но Харт мотает головой и я понимаю, что не место и не время. Не здесь и не сейчас. И он прав. До сучного, до опостолелого. Неотвратимого прав! Вот сейчас я его чертовски ненавижу, буквально задыхаюсь от презрения к нему за его жертву, за его правоту, за то, что... ...бессилен. - Голодны? - Голос Шакала разбивает наш немой звенящий тишиной диалог. Смотрим на зэка, киваем. А к чёрту звуки. - Хорошо. Быстрее вырубит. Пейте, - Шакал отдаёт нам флягу, почти полную - и ложитесь спать. Все упились в умат. Все уснули. Никто ничего не знает, не видел, не слышал. Ясно? Снова киваем. Оглядываюсь на Козу. Спит. Спит давно, на щеке уже образовался вмятый отпечаток ладони, что служит подушкой для вафли. Знаю, что он ничего не знает, но всё равно боязно, несмотря на его состояние полной невменяемости. - Не ваша проблема! - Бросает Шакал, правильно понимая мой взгляд и идёт к столу. Он тоже пьёт. Много и залпом. Давится. Фыркает. Морщится. Заставляет. Смотрит на нас - твёрдо и невозмутимо. Блядь, мы по жизни явно лохи! Тоже начинаем хлестать пойло. Ожигает гортань... Давлюсь выпивкой. Силюсь. Смаргиваю слёзы и боль. А сердце ноет. Тоска. Прошлое и настоящее переплетено. - Дальше всё было просто, как ни странно, - голос треснул, хрипит, почему-то шепелявлю. - Вертухаи принесли обед. Увидели живописную картину. Всех распинали. Пьяные, ничего не соображающие зэки только мычали и матерились, срывались вернуться ко сну. Батар на месте преступления. Весь в крови. Всё ясно без слов. Мы без обеда - ушли на работу - голова болела, шатало, тошнило, но пахали, как мрази. Эта спиртовая дрянь реально оказалась весьма сильной. Когда вернулись, крови и тела в бараке не было. На допрос даже для вида не вызвали. На хуй волокита, тонны бумаг, убитый день на алкашей. - Язык заворачивался в узел, но я старался сделать речь вменяемой. Глоток. Чихнул. Отёр рожу скатертью, снося со стола тарелку - посуда бьётся - к счастью. Пусть лежит. Кай лишь тонко вздохнул, но с места не двинулся. - Ноги, конечно пытались пробить инфу, но ничего не добились. Отстали быстро. Шакал сразу занял позицию лидера, тех, кто был против - заткнул за пояс. Оказалось, он не только силён, но и беспощаден, дик, не управляем. Его бесстрашие покоряло на раз, как-то с ходу, глядя на него, понимаешь, что лучше с таким не связываться. В общем-то, зэки решили не выёбываться. Шакал и на язык был подкован - такого не поймать на базаре(18). Сука, в голове туман, а хмель не пробирает до конца. Кай так и молчит. Видит, что я ещё не выговорился. А я... Меня перемкнуло. Ни слёз, ни боли, ни сожаления, словно я - не я, а глухая стена, сидит и тупит перед братом. Уставился в глупый рисунок на обоях за спиной Кая. Кивнул и стал вещать дальше. О том, как ломало видеть, что Харт... Шакал сдержал слово. А меня не трогают. Вообще. Говорил о том, как новый пахан ломал сокамерников моральным прессингом, и те исправно служили ему, признавая право лидера. Рассказывал про работу, про новые смерти, про жуткую драку в баньке и метку предателя, что поставили клеймом на роже какого-то мудака(19). Значит заслужил. Рассказывал про проф-дни, про боль, про кровь, синяки, про голубей за окном, про солнце на рассвете, про сладкий запах воздуха после короткого дождя, пока маялся в прогулочном блоке. А потом УДО... Иглами под коленные чашечки, разрезы ран кожного покрова, словно окроплены раствором соли. И душа до дна в чан с жидким азотом - индевея, твердея, умирая в своём золотом сечении. Боль в кокон крови внутри, навсегда, навечно, как память о тяжком дне прощании. И невозможность сделать шаг за порог. Боль, раздирающая жилы, кромсающая нервы, втаптывающая душу в пыльный пол, до треска оболочки под мерный ход часов - тик-так, тик-так. Ужас бушевал в теле, он изнутри ломал кости, выламывал их из суставов, выдирал из пазов, боль лизала исступлением. Хотелось... Я не мог быть слаб. Ради него. Ради Харта. Ведь ему в разы труднее. Мой заключённый кивнул, отпуская. Выбора-то нет. Знаю, что он рад за меня. А я нет, я не рад за себя, не рад, не рад. НЕ РАД НИ РАЗУ! - Истерика навзрыд. Ушёл. И теперь живу. Живу в режиме ожидания. А сотовый молчит. Дважды блядь! Я всё-таки напился. Кай так ничего и не сказал. Ни звука. Пугает. Он просто встал. Просто убрал со стола. Просто отвёл меня в спальню. Просто уложил меня в кровать. Просто развернулся. И просто ушёл. Дверь закрылась со щелчком - английский замок. А я лежу - темно вокруг. А я лежу и ненавижу мир. Лежу пустой оболочкой - лишь тело. Лежу и чувствую, как слёзы вновь бегут по щекам. Такие горячие, почти неестественные. Не противные. Кай меня не понял. Не принял. ...брат! Жизнь - говно! __________________ Авторский "Вяк" (опять дохера текста): В этой главе чертовски много мата. Знаю. Но берём за основу состояние ГГ. Не думаю, что литературный язык тут будет к месту. 1. Блейзер - не пила, но говорят, редкостная дрянь. Что-то типа стеклореза. 2. Ягуар - тоже та ещё шняга. Невролог рассказывал, что от него теряют зрение и отнимаются ноги(( 3. Звенеть яйцами - бояться, стрематься - феня. 4. Потрошители - отличный фильм с глубоким смыслом. Советую)) 5. «Божественная комедия» (итал. La Commedia, позже La Divina Commedia) — поэма, написанная Данте Алигьери в период с 1307 по 1321 годы и дающая наиболее широкий синтез средневековой культуры и онтологию мира. Венера - третий круг Рая - место обители влюблённых. 6. Нарколепсия - Приступы неодолимой дневной сонливости и резкого засыпания. 7. До отста - дословно можно понять по-разному, зависит от ситуации. В данном контексте - как до лампочки. 8. Вообще-то выжить, но уровень камеры должен быть иным. 9. Заключённые любят использовать монеты, пуговицы, лезвия советских бритв для того, чтобы кого-то прирезать. Монеты и пуговицы затачиваются до дикой остроты о стены. Лезвия бритвы умельцы лихо метают, зажав между между указательным и безымянным пальцем предмет. Довольно красивое зрелище, если откинуть суть. Сонная артерия - Артериальное кровотечение является самым опасным из всех видов кровотечений, так как при нем может быстро наступить полное обескровливание пострадавшего. При кровотечениях из сонной, бедренной или же подмышечной артерий человек может погибнуть через три или даже через две с половиной минуты. В общем-то найти её не трудно, все мы были когда-то на уроках биологии, смотрели сотни фильмов, где её откровенно демонстрируют, так же никто не лишал Харта возможности уточнить всю необходимую ему инфу в книге из тюремной библиотеки по строению тела. Выбирайте любой вариант. Тот факт, что Шах не проснулся во время того, как его резали - НЕ хочу слышать, что такого не бывает. Ютуб вам в помощь. Ужраться можно и не до такого состояния! 10. Слово написано верно. 11. Финт с монетой - это посыл. Значит: порочный, продажный. Дословно - шкура. То есть заключённый сделал что-то, что вызвало суд линча в среде сокамерников. Заплатив за своё деяние своей шкурой - жизнью. Обычно администрация тюрьмы не налагает на сокамерников убитого меры для дознания произошедшего, т.к. такое преступление из разряда "личные разборки". И ни один из зэков не скажет, что именно случись, что послужило такой расправой. Кодекс чести. Те, кто имеют наглость проговориться, умирают долго и мучительно, потому что это чистой воды предательство. 12. Пустить пулю - растрепать, рассказать. 13. С хера ли? 14. Да, в этой ситуации больше поверили бы вафле, нежели Шакалу. Там свои стандарты и я их прописывать не стану, слишком всё мудрёно, не думаю, что вам нужно ломать об это мозг. 15. Жать перед тобой хвоста - бояться. 16. Брут - зэки ооочень набожные существа. Думаю, все знают кто такой Брут. 17. Вязка - да, да, и здесь есть верс! ХD Шутка! Вязка - принятие - феня. 18. Поймать на базаре - развод общением, всего одно слово даёт толчок неприятностям. И если зэк ответит на выпад не верно, то каким бы ни был его статус, заключённого могут пустить по кругу. 19. Об этом я ещё расскажу. Едем дальше)) Шакал напоил себя и вафель чисто для алиби, мол все были в труху, никто ничего не просёк. Вообще, это алиби вряд ли пригодилось бы, но зэк перестраховался. Нет, ему было не западло общаться с вафлями и тем более заключать с ними некий договор. Правильная расстановка сил, да, они твари - низшие и противоестественные. Но во всём есть свои исключения. Это одно из них. Дальше, администрация тюрьмы не будет разбираться в смерти Шаха, им не нужна головная боль. Есть Батар, который явно подставлен, но он не сможет доказать свою невиновность. Как итог - козёл отпущения есть, остальное лесом. Про договор Шакала и Харта: хотели феню? Получите, распишитесь. )) Надеюсь, что все воткнули в суть. Но, если честно, то я о-о-о-очень сильно упростила их разговор. В первый раз, когда я писала эту главу, разговор был полноценным, на фене, со всеми вытекающими. Но все эти заморочки заняли 4 с хвостом страницы. Когда я расписала понятие и значение фени по первому листу, у меня вышло объяснений почти на три. Ипать! Можете обидится на меня за упрощение текста, но не думаю, что кому-то стало бы интересно читать СТОЛЬКО пояснений и разбора полётов с премудростями перевода. Реально, вынесло мозг((( Поэтому сократила до более приемлемого варианта. Да, обычно место пахана занимает побратим - второй по статусу в камере/бараке. Но тут видно, что Шакал срезал обоих. Разумеется в камере могли быть другие личности, которые по статусу подходили больше, но так же возможно опустить главного, это может сделать даже вафля, и таким образом возможно подняться наверх. Такая функция "повышения" доступна только камерам низшего звена. В камерах высшего звена - всё по понятиям. Вопросы?