.Свадебный фотограф.

Вот знаю, что я на свободе. Знаю, что я уже откинулся. Я в этом, мать вашу за ногу, уверен, потому что, открыв глаза, вижу потолочную плитку и витиеватую люстру, а не облезлую побелку и лампочку Ильича и уж точно не сортир камеры. И всё же... внутренне содрогаюсь, ощущая себя вновь в бараке, словно кожу заживо сдирая, давят мурашки по телу - воспоминания въелись, как горький амбре табака, но не это меня тревожит. А трель звонка, что рвёт мозг в огрызки сознания. Она стойко ассоциируется с сиреной побудки. Боль памяти, почки выдираются из тела, желая вылезти прочь через охрипшее горло. Перед глазами рябь - наслаивается прошлое на настоящее, и я теряю связь с реальности, вновь и вновь выныривая из кошмара, обливаясь холодным потом ужаса. Не отпускает. Кресты не отпускают, сука! А звук всё врезается и врезается в стены, распадаясь нотами, осыпаясь на пол, всё больше и больше заставляя ненавидеть каждый новый вдох. Кстати, что за тварь будит меня в пятнадцать часов утра*, при том, что моя голова мечтает о гильотине? - Проще оттяпать по шею, чем вылечить. Я. Больше. Не. Пью! ...Но и меньше тоже. Блядь, все так говорят, а потом стоически напиваются вновь. Нормально. Всё нормально. И будет ещё лучше, когда оторву тот палец, что упорно тупорыло жмёт на звонок. Запинаясь и падая на поворотах (их почему-то нестерпимо много, и это для меня слишком), плетусь к заветной деревяшке. Того, кто за дверью определённо пущу на фарш, хотя вот именно сейчас думать о еде не стоит, что-то тошно как-то. В смысле очень! Колдую над замком, путаясь в какую сторону чего крутить. Открываю дверь, мечтая убить ёбаного мудилу. Да, он - Бог! Потому что суёт мне в грызло бутылку минералки - запотевшую и холодную и, закинув две спортивные сумки в коридор, произносит с улыбкой: - Я поживу с тобой, брат! И это не вопрос. И не утверждение. Просто факт. Ловлю себя на том, что я счастлив, как идиот, что стою и улыбаюсь, хотя тело в осколки и от души лишь месиво где-то между печенью и селезёнкой. Ну и ладно. Брат меня понял, принял, он рядом - просто облегчение на все клетки сознания и адекватности, а то ещё чуть-чуть и я бы поехал крышей от невозможности отличить реальность от постоянного кошмара. Чёрт, и где эта грань? Задуматься нет сил, нет возможности самому себе признаться, что могло быть хуже, потому что не нужно это. Нужно жить, веря в лучшее. Иначе в чём суть существования? Кай со мной, он улыбается искренне, без отравляющих искорок на дне глаз и дёрганых движений. Он настоящий, родной, без презрения в дуге бровей или плотной линии губ, он просто всё понимающий брат. И нет, это не жалость. Нет, нет, нет. Это вид заботы - молчаливой и очень необходимой. Но мы оба знаем, что я ни за что не признаюсь в этом. Ни за что! Он тоже. Нам и так комфортно, не потому что мы семья, хотя и это важно, а потому что в нас есть своё "я", которое обусловлено порывами значимости человеческой личности, а не какой-то мнимой морали какого-то чуждого общества. Общество. Пф! Да что оно знает о таких, как я? Общество думает, что зэки - быдло, а зэки думают, что общество - быдло. Ну и кто прав? Да, мы - заключённые - отсидели или сидим в тюрьме, потому что нарушили закон, потому что наступили на горло системе. А общество - те вольные людишки, что так свободно просирают свои года на воле. Что они? Кто они? Вот они-то как раз и являются гандонами штопаными, потому что добровольно запирают себя в собственных клетках-домах(квартирах), не желая реализовать свой потенциал. Идиоты. Да, фиолетово на них. Брат... Смотрю на Кая и вижу в нём... Нежность. Нежность ко мне. Может быть я не единственный, кто нуждается в близком и родном человеке рядом? Видимо я совсем эгоист или просто дурак, раз не заметил раньше, раз не понял, не осознал, что всё это время брат ждал меня, он скучал, хотел общения - простого и обыденного, он хотел, чтобы всё было... как раньше. До тюрьмы, когда мы могли общаться свободно и хаотично, потому что жизнь закидывала нас в разные ситуации. И это было классно. Теперь же... Теперь я чуть сломан, я немного понастроил вокруг себя стен. Но разве можно судить меня за это? Но разве должен из-за этого страдать Кай? Блядская дилемма. Мы вместе её решим. Дни - странные образы вселенной. Время заполнено работой и домом. Да, теперь это не четыре стены а-ля-коробка-из-под-обуви с воображаемым запахом нафталина и давящими шестью сторонами* на расхлябанный разум, а именно дом. Я и сам не понимал того, как сильно соскучился по теплому, родному и уютному рядом, я почти забыл, каково это - быть любимым, ещё чуть-чуть и вычеркнул бы из памяти ощущений, что значит быть нужным. Нужным, потому что я - это я, просто потому что я родился, за то, что я всего лишь дышу. Кай готовит, иногда гладит мои вещи, и я смеялся, как ненормальный (Господи, я смеялся, чисто, от и для души... Не верю!), наблюдая за тем, как брат штопает наши носки, матерясь и ругаясь с иголкой, в которой узкая дырка, из-за чего в неё не хочет входить нитка. При этом Кай так опошлял свою надуманную ссору с неодушевлёнными, что мне казалось, будто я слушаю озвучку порно-фильма. Я мою пол, протираю пыль, разбираюсь с завалами посуды в раковине. И хоть меня бесконечно бесит тот факт, что вся моя... эмм... наша (пора бы привыкнуть) квартира заставлена чашками с недопитым зелёным чаем, который тоннами поглощает брат, но... но это в тоже время является чем-то таким личным, домашним, близким, живым. Словно клеймо близости, как-будто невысказанная фраза "Положись на меня. Я поддержу. Я здесь, я с тобою..." Глоток вдохновения. Порой свои силы я черпаю именно в нём. И я сам чувствую себя живым. По-настоящему живым. Может, мама права и не стоило уезжать из дома? Когда не один - несомненно лучше. Пусть немая, но поддержка всегда будет самой собой, а не чем-то отрицательным. Я отвык от такого. Нет. Я не хочу мешать семье. Здесь моя территория, здесь меня не знают, не сведущи в моём прошлом, поэтому присутствие брата воспринимается не так остро и не в штыки, а с благодарностью и тихой любовью. Любовью. Они не заслужили озлобленности людей из-за меня. Иногда мне казалось, что я умер внутри. Оказалось - нет, ещё теплится надежда. Кай, наверное, не просто понимал, а чувствовал фибрами своей братской души, что я истощён, что я на грани, что мне нужно... Да, я и сам не знаю, чего я хочу от жизни. Всё так запутано. Но он не давил на меня и это было правильным, благоговейным, нужным. Кай ни в чём не пасует, он стойко выносит мои перепады настроения и молчит. Просто молчит, даже не сверкает глазами, будто специально давая мне время - кусочек личного. Всё же я слишком долго и сильно был лишён персонального пространства (в камере нет понятия "личное", есть жуткое слово "общак") и хоть Кай постоянно рядом, я не чувствую неудобств, только комфорт и благодарность. И он это понимает, видит и знает. Мы много говорим. Мы не обсуждаем пьяную ночь. Мы не задаём друг другу глупых и неудобных вопросов. Мы просто плывём по жизни. Сейчас это единственное, что является верным для меня. Пока так, а потом - посмотрим. "Мы", Господи до чего же непривычное, забытое, скромное, но сильное слово-понятие. Сказать, что я был удивлён - ничего не сказать. Но Кай сам напросился пойти со мной к менту на отчёт о жизни. Брат не оберегал меня этим поступком, не охранял от неугодного, и даже не являлся моральной поддержкой. Нет. Ему просто было любопытно, он чутко и осторожно интересовался и вникал во все аспекты моей жизни. Ненавязчиво и аккуратно. И это тоже казалось правильным. Глаза брата стреляли во все стороны, улавливая, запоминая, цепляя что-то для себя. А мне было стыдно, чертовски стыдно за то, что очередной бывший зэк срисовал мой шрам. Он промолчал, но взгляд красноречив и колюч. Кай ничего не понял, оно и ясно, я ничего не сказал, но ощущение парашной ситуации никуда не ушло. Больно. И я сам перед собой, как последняя скотина оправдывался остаток дня, чтобы только остаться адекватным, не сорваться и не наговорить брату того, в чём он не шарит. Того, чем его не нужно грузить. Кай не знает и это к лучшему. Итак сильно напрягаю его своим остовом мира. Боже, я утырок и этим всё сказано! Уговорил Кая пойти со мной на работу в качестве персонального помощника. И я не пожалел. Он ловко разгребал заказы, стебя людей с их безумными идеями, отвлекая меня от мрачных мыслей, веселя, сам того не понимая - брат давал мне право на жизнь. Я кидал в Кая крекеры и тот носился по офису, ловя те ртом. Детский сад? Да! И чё?! Мы никому ничего не должны. Перед кем оправдываться? А разве мы обязаны? Нет! На хуй чужой гонор, у нас свой мир. Очередная свадьба каких-то господ. Мы во фраках - два ржущих друг над другом пингвина. Свадьба тематическая - "Оркестровая яма". Гости в костюмах в виде музыкальных инструментов. И это было реально весело. Но... Но вновь видеть, как кто-то становиться счастливым - да, зависть, чёрная и заволакивающая глаза, затягивающая сердце в чёрную латексную перчатку - так, что тому не сделать полноценный удар "тук-тук". Брачующиеся целуются, а я до хруста сжимаю камеру, мне бедро жжёт телефон сквозь ткань кармана. И стынет в жилах кровь, каждый глоток кислорода, как через силу. Я всё ещё жду, всё ещё лелею надежду. Я верю, верю, что это не конец, что ещё услышу его голос. А сердце запинается, крики "Горько!" выбивают почву из-под ног. И в носу свербит - предательски и подло, но сжимаю зубы до скрипа эмали, хруста челюсти, сводит. Не моргаю - сушу глаза. Фотографирую, щелчки кадров - чужая жизнь на "плёнке", лучшие прожитые моменты навсегда останутся с людьми. А у меня лишь память. Память, которую время съедает, нагло сжирает, хоть я каждый божий день отвоёвываю своё право хранить в себе ЕГО образ. Жизнь... Да, она идёт дальше мелкими шажками, не стоит на месте, но я шарахался от некоторых гостей - сразу видно, не последние представители иерархии зэки. Слишком всё живо внутри, слишком знакомы жесты, приторны взгляды и феня. Блядь, она лишь скользила в речи, а у меня ноги подгибались. Прошлое, тварь, не отпускает! Кая не было рядом. Я был один. И был рад этому. Не хочу, чтобы брат видел мою слабость, я тоже должен быть сильным. И ради него тоже. Харта. Себя. Но, на то он и брат, чтобы... - Сора... - мягко, как в детстве, с заминкой на "р", чуть картаво, - всё наладится. Перестань смотреть на мир мёртвыми глазами. Вздрогнул, как от заточки в спину, под ребро, в лёгкое, до звука вырвавшегося из раны кислорода, до хлюпов крови - полосками по коже; словно в яму из стекла, битого оплавленного песка, с высоты, как шаг вперёд и всё - неотвратимость. Чёртов стыд поставил волосы на затылке дыбом. Брат на то и родная плоть и кровь, чтобы понимать, знать и видеть больше, чем остальные. Четыре дня ушло на то, что мы прыгали по дням рождения - скучно, бредово, порой бесило. Кай тоже скучал и блин, это радовало. Я чувствовал, что я не один мечтаю пристрелить очередного декламатора тупого тоста, скаченного из интернета. Бля-а-а! Голова пухнет. Наконец-то пятница. Проснулся от звонка, меня слёзно просили поскорее отредактировать запись со свадьбы. Делают доплату за скорость. Что ж, лавэ не лишнее. Но Кай меня силой вытаскивает из-за компа, почти лично одевает и тащит на улицу. И молчит, блядь, молчит, как рыба об лёд. Ни слова - куда, зачем и на хуй надо. Единственное, что мне сказал Кай это: - К чёрту! Когда я заикнулся про работу. Ну, круть! Хорошо, поиграем в корову - тащусь за ним следом. Лёгкая прогулка по улице, ветер прочь уносит мысли. И облака до невозможности пушистые. Люди... Спешат куда-то. Зря они торопятся жить. Дышится легко и непринуждённо, мы с братом обсуждаем хоккей. Всё шикарно. "Кофе Хаус", стаканчик блядского зелёного чая (кстати, вкусно, я поражён), сигарета, улыбки. Приторно-сладкий десерт и до чистоты вылизанная ложка. Я живой. Почти живой. Почти. Этого не достаточно, но я стараюсь влиться в ритм новой для меня жизни. Всё действительно слишком ново. Метро. Такси. И вновь пешком. Набережная. Забор. Ворота. Стою, ноги приросли к асфальту. "- Ублюдок! - Удар по лицу" Скула в фантомных вспышках боли. "- Мудак, - удар в печень." Перехватило дыхалку. "Соси лучше, Вафля!" Зубы ноют, на языке вязкий привкус гадости. От этого не избавиться, как память не затирай. Никогда не избавиться. Это уже под коркой, выжжено на сетчатке глаз, вырезано болью на барабанных перепонках, это в ощущениях - фантомных, как реальных. Это во мне. И это яд - раковой опухолью клеток организма. А Кай тянет туда. К двери. За собой. Не хочу. Не могу. Не надо! Паника жалит, я, как эпилептик - задыхаюсь, через силу глотаю кислую слюну. Круговерть пространства, теряюсь, внутри царапает, грызёт, умоляет прекратить пытку реальностью. Кровь гремит, она словно ненавидит меня, бунтуется, шипит внутри, плаваю между небом и землёй, не понимая стою я или уже упал. Готов рыдать и выдираться из сильной хватки. Готов умолять остановиться. Хочу развернуться и уйти, спрятаться, позорно сбежать, прыгнуть с парапета в реку, дабы остыть, охладиться, уплыть. Просто сорваться с места и бежать, пока лёгкие не начнут гореть, пока ноги не станут запинаться, отказываясь нести тело, пока ступни не заболят от сильных ударов о почву, бежать, продираясь сквозь людей, кусты, деревья, прочь. Туда, где... - Успокойся. Одно слово и всё. Он рядом. Всё хорошо. Всё... хорошо... Да, на хуй! Разворачиваюсь, занося ногу для позорного бега, втягивая в себя кислород. - Не будь сукой! - Шипит Кай в ухо, совершенно не прикасаясь ко мне - право выбора. Знаю. Уважаю. Уважает. Он агрессивен и зол, но глаза добрые и я ведусь. Оглядываюсь. Ломаюсь. Смиряюсь. Иду покорно. Точно корова, бля. КПП, документы, осмотр, разовый пропуск. Сердце сходит с ума. Ноги подкашиваются. Давит. На меня всё давит и внутри, и снаружи. Тело ноет, словно отпинали, катком переехали, переебали лопатой по спине, уткнув рожей в землю. Задыхаюсь, ладони потеют, трясёт. Нервы натянуты до предела, не отпускают ощущения былого. Мышцы дёргает - тик на основе дикого психоза. Чёртовы Кресты. Вертухай. Теперь не озлобленный - обходительный, но строгий. Мы лишь гости. Здание, стены, коридоры, гул шагов. Страшно. Почти. Уже не чувствую себя, всего слишком много, не вынести груза. Камера. Камера, блядь! Я чуть не обоссался, пока решался переступить порог. Камеры. Вены-жгуты, тянутся, трещат, пружинят, отдаваясь резонансом боли под тонкой кожей. Очко на минус, сжимается, как-будто чувствую насильное вторжение через задницу в душу и наизнанку тело, организм в паштет, тонким слоем перемолотых костей, сухожилий, мышц по полу помещения. Как-будто растёрт, перемолот в труху и каждый вдох кислорода, как кусок угля из раскалённой печи, что вздувает кожу гортани волдырями, заставляя тело забыться спазмами. Почти рвусь наружу. Задыхаюсь. Жмусь к стене. Дурно. Тошно. Больно. Еложу по бетону-кирпичу-штукатурке нервно дёргающимися пальцами, скребусь ногтями. И боюсь, боюсь, боюсь - ломает с хрустом, воображаемым. но таким физическим, что правду не отличить от буйного воображения. Мне бы рыдать, да слёзы иссохли, лишь ору, как ненормальный. Ору про себя, я снова в клетке. И... - Сора... - из-за спины. Не падаю, потому что держит стена. Разворот. И молчу. Не могу сказать ни слова. Ни звука. Не могу дышать. Только таращусь. Сердце ноет. Я вдребезги у собственных ног. Сказка. Нет, мой персональный ад. А мне бы подойти. Обнять. Прижаться. Да, не могу. Ничего не могу. Я в шоке. Я в ловушке. В панике. В капкане ЕГО глаз. Взгляд переходит на Кая и губы тянутся в нить. Белеют. Зрачки заполняют радужку чернотой. Ноздри раздуваются дикостью и яростью. А на скуле желтеет синяк по которому так и хочется пройтись губами, стирая поцелуем боль и след. И порвано правое ухо - прижать бы к себе, чтобы... Чёрт, жалости здесь нету места, но это не значит что она мне чужда. Господи! - Это брат... - не говорю, пищу. На большее не хватает сил и кислорода. Не движутся скулы, будто заиндевели. Ступор. Долбаный ступор и всё, и только мысли носятся в голове на скорости ультразвука. Надо сказать, хоть что-то, что-то ещё. Знаю, что надо. Чувствую, что хочу, что тянет, что рвёт, просто должен, обязан. Ему, мне, себе, нам. Блядь! Обязан. Его лицо светлеет. Исчезают грубые черты. Шаг. Наконец-то отмираю. Похоже, я вновь дышу, потому что лёгким больно, воздух свистит в груди. Ноги ватные, но сами несут. Подходим вплотную и... Молчим. Просто смотрим. И всё. Нет страха прикоснуться. Но и не можем. Нет, не запрещено. Просто... Я не знаю. Раздрай души. Кай тактично хоронится в дальнем тёмном углу камеры, утыкаясь носом в телефон, а уши затыкает наушниками-капельками - подобие уединения, но даже этого безбожно много. - Ты не позвонил, - говорю почти одними губами. Нет, не упрёк, констатация на грани какой-то детской обиды. - Я так и не смог, - вина в голосе. Нам обоим больно. Как же нам чертовски больно. И кажется, что больше не о чем говорить, хотя сказать есть что и вопросов океан, да только не нужно. Не к чему. Всё ясно итак. Тоже скучал. Тоже тихо умирал. Тоже мерил жизнь и время шагами, подгоняя стрелку часов вперёд, уничтожая тик-таки разлуки. Тоже мечтал о звонке-смс-ке. Тоже спал и видел сны. Тоже жаждал встречи. - Харт... - прорвало. Утыкаюсь лбом в плечо. Вздрагивает - да, это не сон и не воспалённое воображение. Это правда. И нет объятий. Нет сопливых поцелуев. Нет пустых слёз и пылких признаний. Нет, не стесняемся. Просто... это не к чему. Только тепло тел, оно говорит за нас. Щека к щеке. Он не брит, кожу колет - интимно, лично, это только между мной и ним. Молчим и дышим, просто дышим одним кислородом на двоих. Рука на шею. Холодная. Ледяная. Дрожит. И я осознаю, что меня трясёт тоже. Пиздец. Тихо смеюсь. Нервы. Он тоже. Тоже нервы. Напряжение отпускает. Эйфория полнится внутри, как будто всю жизнь ждал именно этого момента. Наконец-то садимся за стол - грубый, прибитый к полу. Усаживаемся на неудобные твёрдые лавки, которые кажутся просто райским лугом из сочной травы. А сейчас всё, что есть выступает в ином свете, это нирвана. Тяжко вздыхаем, словно набираемся в кислороде сил, и говорим. Просто говорим, легко и непринуждённо, мои ладони в его - замком на столе. Тепло, ЕГО тепло, родное, необходимое, как свежий ток крови, как то, чего всегда не хватало. Он - моя искренняя улыбка, он - крылья души, он - плазма крови, он - это он. Просто Харт, человек, который дорог. И на этом точка. Разговор размеренный и протяжный. Харт рассказывает о том, какую сейчас книгу читает, я о том, что фотографирую дебильные праздники. Праздники жизни, на которых я явно лишний, но об этом я молчу. Он тоже молчит о своём. Не потому, что мы что-то друг от друга скрываем, нет, мы оба сами всё знаем. Так зачем резать голосом вены, портя встречу - долгожданную и почти волшебную. Итак всё хрупко. Рассказываю случаи из жизни, Харт не смеётся над смешным и забавным (тоже разучился), но мне и улыбки достаточно. Простой и такой хрупкой в своей восхитительности. Он говорит о затянувшемся ремонте, о зэках, которые устроили праздник прямо в ремонтном блоке, нанюхавшись краски и развеселив всех своими глюками - гонялись за воображаемыми мультиками. А я смеялся, и Харту это нравилось, он наслаждался таким мной. Руки чуть дрожат, и мои и его, потираемся пальцами о ладони друг друга и этого достаточно. Снова молчим. И просто смотрим друг на друга. И этого тоже достаточно. Всё хорошо. Словно в нас всё на своих местах, словно мы собраны в единое целое. Будто живые. По-настоящему, а не очередная маска. - Сора, осталось двадцать минут, - робкий голос Кая. Укол боли. Но всё равно улыбаюсь. Запоздало и как-то нервно, почти благоговейно знакомлю брата с Хартом. Чувствую себя глупо. Понимаю, что, если брат сейчас скажет что-то против моего избранника, если выкажет неудовольствие его натурой, внешностью, чертой характера, если скажет, что Харт мне не пара и он - Кай - не одобряет мой выбор, то я не обижусь, не сорвусь, не стану бить себя кулаком в грудь, доказывая, что Харт именно тот, кто делает меня счастливым. Я просто молча приму претензии к сведению и так же молча пойду против брата, против семьи, против всех, целого мира, если понадобиться. И это не какие-то тупые громкие словечки, рождённые зашкалившими эмоциями в моём опухшем от разлуки мозгу. Нет. Просто Харт - это... Он для меня всё. Однако, парни покивали друг другу, пожимая руки, говоря дежурные слова знакомства. Не Харт, не Кай ни разу не стесняются того, что я и мой персональный заключённый любовники. Я один такой ненормальный? Парни быстро находят общий язык. О чём-то говорят, размахивают руками, что-то втирают и доказывают друг другу, искренне и чисто улыбаясь. А я не знаю о чём они говорят, словно не слышу, почему-то не важно. Просто слушаю голос. Его голос. Смотрю на него. И чувствую, что счастлив. Вижу, что Харт каким-то непостижимым образом очаровал и расположил к себе моего братца. Зная Кая, могу только удивляться. Брат ни за что не станет ни перед кем лебезить или делать вид, что человек ему симпатичен. Он всегда искренен в своих действиях, словах, мотивах помыслов. Вижу, что Харту нравится мой брат, слишком легко и непринуждённо они ведут диалог. И нет между ними косых взглядов, вспышек злобы или агрессии в самом центре зрачков, движения лёгкие, касания шутливые. Видеть такую картину приятно, она наполняет меня воодушевлением и тихим восторгом. Меня окружают действительно хорошие люди и в этом мне в жизни повезло. Десять минут. Время - палач, выносит нам приговор. Время - чёртов танец погребальных огней, отражением души в пустых зеркалах. Мы вновь стоим друг напротив друга. Вновь молчим. Вновь не нужно слов. Яркая стела слепящего вспыхивает с боку. Не важно, не обращаем внимания. Мы поглощены близостью. И она почти интимна, осязаема, так прекрасна. Неуместна в таком месте, но мы достойны того, что испытываем. Подозреваю, что выглядим мы дико, ведь глаза у нас шальные. Хаотично облизываю губы, порывисто выдыхая, меня словно сдули, как шарик. Будто забирают тот свет, что наполняет тело, и сердце жмётся к грудной клетке, словно прячась, абстрагируясь, оно тянется к Харту, хочет вырваться, остаться здесь, с заключённым. Нет, не с заключённым, с человеком, зэк - животное, отправленное на убой, а Харт... Харт - это радость и слёзы, боль и счастье, жестокое и правильное и всё это сосредоточено в его личности, в нужной дозе, в правильных пропорциях, почти идеален. Почти, потому что совершенство недостижимо, реализм навсегда со мной. Тянущее чувство порывом дрожи по рукам, снимаю с себя крестик, вешая на шею Харту. - Пусть и он тебя хранит, - произношу непослушными губами. И мы оба понимаем, что именно я вложил в эти слова и в этот жест. Тюрьма то место, где даже атеисты верят в Бога. Потому что в себя верить слишком часто нет сил. - Не переживай, - отчаянно храбрится, - Шакал лучше... - заминка, которая отдаётся жирным трупом в памяти. - Я справлюсь, - тихо шепчет Харт, пряча глаза. Твою мать, в этот момент я готов выломаться из камеры, вырвать у вертухая оружие и насмерть забить пахана, загрызть зубами, тупыми человеческими зубами - выжрать глотку всем тем, кто касался моего! Ревность душит, но мы оба, оба, блядь, делаем вид, что всё в порядке, что так и надо, что выбора нет. В принципе, это правда, да только от этого не легче. Мы оба понимаем в чём суть его слов. Харту чертовски неловко, что он продолжает сосать чужой хер. Меня коробит от того, насколько ему это неприятно. Бесит, раздражает, и я готов рыдать, скулить и биться в припадке от бессилия в том, что не могу присвоить Харта лишь себе. Только себе! Но договор есть договор - дело чести. Мы бессильны. Беспомощны. Бесправны. Касаюсь его лба своим. - Я ещё приду, - не обещание, клятва. Три минуты. Взглядом вылизываю его лицо, сложив руки на плечи. Губы чешутся, страсть, как хочу... ...целую жадно, запальчиво, страстно, словно голодный, будто чумной. И пальцы горят, касаясь обнажённой кожи. Задыхаюсь, кислород из лёгких вырывается с тонким писком сердцебиения, что частит на грани полоумия. Дрожу. Касаюсь, отираюсь телом о тело и не могу поверить, что он здесь, со мной, что мы почти едины. Языком по языку, скольжу, толкаюсь, руками шаря по желанному телу, задирая ткань одежды - кожа, горячая, чуть грубая, под пальцами чувствую шероховатости шрамов и это чертовски возбуждает. Хочу пройтись по ним языком по каждому, отметить, облизать, показать Харту, что я в восторге, что меня не смущает его тело, которого он сам стесняется рядом со мной, избегая касаний к рубцам. И это так чертовски мило.       Надорванный вдох. Откровенно дышу им, вдыхаю запах, впитываю в себя, растворяюсь в Харте, становясь частью заключённого. Он прикусывает кожу моей шеи, губы лижет вкус металла, тыкается губами наугад, посасывает ушную раковину, от чего дрожь сотрясает тело раз за разом, и кровь напитывается блаженством, отдаваясь в паху жгучим желанием. Висок немного ноет от синяка на острой скуле. Не страшно, не замечаю, не до пустяков сейчас. Возбуждение на грани сладкого коматоза, тянет к нему, рвутся внутренние соединения, делая меня собранным и целостным, распадаюсь, льну к нему, касаюсь, втираюсь в Харта, ещё и ещё, мне мало. Мне чертовски мало, нужно больше, жарче, сильнее, глубже, в меня, до упора, хрипя желанное имя...       - Ха-арт... - тихо, словно голос сердца, а не звук натруженных связок. Под задницей скрипит койка в медблоке, мы вновь разодрались с Хартом, дабы устроить себе выходной, разбили лица в кровь, изобразив лёгкий сотряс...       ...голову кружит... ...чтобы попасть на больничку. Думать не хочу на что пришлось пойти Харту, чтобы проникнуть в мою палату. И это не в первой. Но разве сейчас это имеет значение? Разве сейчас важны такие мелочи? Разумеется нет, главное, что он здесь, со мной, касается, ласкает и всё это слишком. Слишком сильно, слишком ярко, слишком непривычно, безумный контраст тюремной жизни и наших отношений, дикая разница между каждодневными изуверствами Шаха над нами и нашей близостью, простыми касаниями, такими... непривычными, почти чужими. Совсем одичали. И плакать хочется от того, что простые и обыденные вещи стали манной небесной, хотя от этого они стали лишь ценнее. И всё же... До чего нас довела жизнь. Пугает и ранит. Больно от того, что мало времени, но об этом думать тоже не хочется. Особенно сейчас, когда рука Харта... Чёрт!       Глаза в глаза, пульс полошит, шумит в ушах. Ладонь так жадно сжимает мой пульсирующий член и я хочу стонать...       ...приоткрываю губы... ...но молчу, потому что нас не должны услышать. Губы болят, саднит разбитая кожа, кровят ранки и ноют гематомы, так больно, вспыхивает неудовольствием синяк под глазом и свезённая скула, но это та цена, которую мы заплатили за наш маленький рай. Не страшно, всё заживёт. Пальцы пробираются под резинку ретуз, я без белья, его здесь не выдают, пусть, так даже лучше. Ногтями легко проводит по моему члену. Тело в жар, всхлипываю, подкидывает, кусаю губы, чтобы банально не закричать, так хорошо, просто чистый кайф. Вверх-вниз, ласкает, скользит, касается, дарит наслаждение. Мычу, мечусь, дышу сорвано, и грудь ходит ходуном под битом сердца, хрустит в хребте - выгибаюсь. Забираюсь к нему на колени, седлаю и сам начинаю отираться, пахом о пах, до звёзд перед глазами. Харт тоже постанывает, мыча мне в губы, слизывая алое, словно вновь и вновь пробуя меня, МЕНЯ на вкус, кусает язык - мстит, мычит от наслаждения, ягодицами еложу о его стояк - в ответ.       Громко сглатывает, не отрывая от меня глаз, не моргает, смотрит в саму душу... К чёрту кофты, безразмерные и вытянутые - вниз, на зашарканный крашеный пол, телом к телу, кожей к коже - горячо, классно, мурашки по плечам резко вниз, закручиваясь узлом под пупком, яйца тянет. Вдох-выдох, рвано, свезённым носом, языком по губам - пересохли, язык непослушный, ошалелый. Откидываю голову назад, позволяя себя целовать, царапать шею зубами, двигаюсь, трусь, свожу с ума, завожу - и его, и себя. Опрокидывает на узкую койку, скрип - на хер! Стаскиваем вещи - в полёт до пола, шорох тонет в стонах. Пальцы сводит от желания касаться, гладить, прижимать сильнее к себе. Раздвигаю ноги, позволяя Харту устроится удобнее. И не страшно, что нет ничего, слюною смачиваю пальцы. Обсасываю, облизываю, стараюсь увлажнить. Глаза горят, темнеют, вижу, что представляет, как будет меня растягивать, как будет вторгаться в моё тело, как ощутит меня изнутри. Звереет, громко сглатывая, на автопилоте повторяю за ним. Смотрит пристально, как заворожённый, не моргая, глаза в глаза...       Немое "забудь весь этот мир, я всегда с тобой!" ...часто и тяжко дыша. Сам уже весь извёлся. Мечтаю о нём, во мне, на мне, глубоко. Пальцем в меня, в нутро, жмурюсь - неприятно, охаю - кусает за губу, отвлекает. Всё же в последний раз у нас было давно. Замираю, простреливает, почти нирвана, лёгкий дискомфорт присутствует. Смотрит, затягивает взглядом, целует резко и бездумно, просто переключает внимание на поцелуй, покусывая губу. Снова вкус крови, но от него сносит башню, хочется ещё, мы совсем дикие и нам это нравится. Рычит в губы, звук отдаётся раскатом в груди, передаваясь мне резонансом. Растягивает осторожно, старается, боли нам в жизни итак хватает. Подаюсь на пальцы, не задумываясь над их количеством, главное, что это Харт, главное, что он пусть так, но со мной, внутри. Бесподобно. Слёзы скатывают из уголков глаз неожиданностью в своей солёной влажности...       ...часто-часто моргаю, глубоко дыша... ...не плачу, глаза сами слезятся от необычности и непривычности, хоть это и не в первый раз, но всё же, так дико, это слишком дико. Успокаивает, слизывает влагу с век, со щёк, касается губами носа, подмахиваю бёдрами, расслабляюсь, пуская его глубже и дальше. Койка скрипит, сердце частит, во рту пересохло и руки дрожат, всё так сюрреалистично, но так необходимо. Харт останавливается, заглядывает в глаза, немой диалог, взглядом спрашивает уверен ли я, это уже традиция, чуть киваю, бессловесно говоря, что да, всё что угодно, лишь бы с ним и не важно на то, что вокруг, главное это он и я. Перемещается, ноги шире, оглаживает внутреннюю сторону бёдер. Толкается на пробу... - Сора, - на выдохе, едва слышно, но это почти крик. ...не проникая, дразнит. Шиплю, цепляюсь за его плечи - требую. Улыбается. Входит осторожно, едва толкаясь, осторожничает, в груди щемит нежность, насаживаюсь сам, шипя и чертыхаясь, это больно, я поспешил. Блядь! Мухи, радужные и раздутые - пульсируют в глазах, отдаваясь холодком в мозгу. Великолепно. Харт тут же старается отстраниться, но не позволяю, скрещиваю ноги на пояснице, подталкивая его к действиям. - Я в порядке... в порядке... - голос чуть сиплый, но улыбка настоящая, Харт это видит, понимает, двигается. Мы растворяемся друг в друге. Так хорошо, так классно. Так потрясающе. Дюйм за дюймом в меня, перехватываю инициативу, дрожу, выгибаюсь. Припадает губами к шее, кусает, шиплю, двигаюсь. Ломает нежностью, выкручивает страстью, давлюсь стоном, толчок, сильнее, глубже, жёстче. Снова и снова. Хватаю воздух ртом. Дышит резко, на лбу собираются капельки пота - красиво. Прикрывает глаза, наслаждается, сжимаюсь, стонет. Движемся в едином ритме. Скрип кровати, как песнь сердца, ведёт. Ещё и ещё. Толчок, до упора. Гнусь. Горячо, жарко, воздух кажется сухим. Прижимаюсь, подаваясь вперёд. Он на меня - толчок. Мычу, сжав губы. Целует, сплетая языки. Увеличиваем темп, словно гонка возбуждений. Сильнее и сильнее, быстрей и быстрее. Дрожь по телу. Прошивает, выплёскиваюсь с немым криком, сотрясаясь в судороге оргазма. Ногтями по спине, изливается в меня - влажно, хлюпает, жар - огненной влажностью. Утыкается лбом в плечо, дышит, дышит, дышит...       Дышит. Робко вдыхает, с шумом выдыхаю - дополняем друг друга, словно один продолжение другого - слитный организм. Снова выгибаюсь, телом прося не покидать меня. Слабеет, ложится сверху, не выходит. Просто лежим. Соединённые, сцепленные, такие родные, такие нужные друг другу. И сердца словно хрустальные, звонко перестукиваются внутри, вторя друг другу, слышимые в уютной тишине. Лязг замка. Резко выдыхаю, собирая себя в горстку разумного. Пожимаем друг другу руки - последнее касание. Жмурится в боли, лицо - мука, я тоже не хочу отпускать. Мы с Каем уходим в сторону выхода, я - корова, иду послушно, хотя внутри буря: ломает, тянет, выкручивает душу. Харта уводят в другую сторону, в сторону ада, толкая в спину, еле идёт, запинается, он тоже страдает. Иду. Не оглядываюсь. Не могу, глаза режет, больно, больно, пиздец, как больно. Не могу посмотреть на него, и знаю, просто знаю, что он тоже себе не позволит эту слабость. У Харта тоже нет сил оглянуться. Как приехали домой - не помню, в памяти пятно из злости и бессилия. Я разбит, разобран на части и раскидан пылью в розе ветров. Не плачу. Не мечусь. Просто залип на фото, сидя в одной позе и кажется, что даже не дышу. Кай сфотографировал нас с Хартом, когда мы общались глазами. Фото не качественное, чуть мутноватое, словно мы в дымке - красиво. Но всё равно нас видно хорошо - просто стоим и смотрим, такие потерянные, такие жалкие, страдающие, но стараемся улыбаться, держимся ради друг друга, глаза в глаза и словно дышим через раз, и будто сердце осязаемо полошит, истерит кровью в венах. Фото, как украденный миг, который навсегда останется памятью, будет жить момент нашего единства и маленькой мечты. Так и уснул с сотовым Кая в руке. Я знаю, что всё наладится. Только, блядь, так достало ждать, как же я устал от тягучих минут-часов-дней-недель-месяцев. Знаю, что у нас ещё всё будет. Обязательно. Но я не хочу потом. Я хочу сейчас. Харт... ________________________________________________ Авторский "Вяк": *Фраза написана правильно, чисто прикол. *Шесть сторон квартиры: 4 стены + пол + потолок = 6. В этой работе общак - это не процент от своей передачки пахану. Здесь имеется в виду, что всё, что есть у зэка ему не принадлежит, оно общее и любой может взять то, что захочет себе, попользоваться, сломать, забрать навсегда. Опять же всё зависит от степени возвышенности статуса заключённого. Ну и разумеется, что вещи пахана - это вещи пахана и только. Итак, точное время, разрешённое на свидание - не скажу. Оно определяется индивидуально для каждого зэка исходя из доверия к его персоне и его поведения в пределах пространства отбытия наказания. Ну-у-у, не скажу, что в медблоке зэки живут без нижнего, но и такое случается. Обычно так бывает из-за того, что зэки на больничке не надолго, там день-два, поэтому персонал просто не хочет себя утруждать лишний раз новыми заботами. Меньше дано, меньше забирать, меньше писанины. Так, сотовый в тюрьме при приходе на свиданку не отбирается, ну, если только в особых случаях. А так - нет. Про больничку: в соседнюю палату проникнуть не так уж и сложно, их, конечно запирают, оставляя зэков в одиночестве, но замки довольно хлипкие и стандартные, в общем - ловкость рук и голову ломать не надо.