cendre

Не успело взойти солнце, а город уже путался в сетях дождя. Метался из стороны в сторону — водяные нити рвались и тут же срастались вновь, лишь укрепляясь за счёт своих невидимых шрамов и наростов. Савамура лежал на футоне и смотрел в потолок, который время от времени вспыхивал свечением редких далёких молний. Небо скрывалось не за грозовыми чёрными тучами — тогда дождь не затянулся бы, — а словно за пеленой пара, молочно-серого, скопившегося под куполом; и этой серой долине не было видно ни конца ни края. Савамура лежал на футоне, который в духоте комнаты ещё хранил тепло двух тел, и слушал, с каким остервенением крошечные водяные ласточки клюют стекло окон, карнизы, узкие дорожки. У них было ещё примерно 28 часов. 28 часов наедине. Сугавара вернулся в комнату с двумя кружками какао. Какао было очень сладким — перебивался даже вкус молока, обжигало язык, и жидкость жажду не утоляла. Стояла в комнате, окромя духоты, и другого рода жажда. 28-ми часов недостаточно, чтобы сполна насладиться близостью: близость — сиюминутный порыв, в котором принято таять, утопать и растворяться; момент, заключающий в себе вечность, а потому и едва ощутимый, — он сразу же омрачится фактом скорого расставания. Часы — лишь дразнят влюблённых. Кружки с какао, сваренным скорее приличия ради, с глухим стуком опускаются на деревянную столешницу. Тут же Даичи проходится пальцами от щиколотки Суги до колена, рука змеёй обвивает его ногу, и губы прижимаются к бедру в невинном поцелуе. Сугавара. Коуши Сугавара. В боксерах и длинном свитере мелкой вязки. Растрёпанный. Помятый. С сонной улыбкой. Только Даичи может видеть его таким домашним. Это его маленький секрет, который он малодушно и ревностно хранит в шкатулке души. Пальцы цепляются за узор свитера, тянут Сугу вниз на тёплый футон. Пальцы пробираются под свитер, тёплая гладкая кожа обжигает их, как нагретый фарфор. Ещё один секрет. Сугавара приземляется подле Даичи и, понимая, что он уже не хозяин в собственном футоне, отдаётся на полное попечение любовнику. Савамура зарывается носом в пепельного цвета волосы. Кажется, они нарочно пропахли жжёным сахаром и молоком. Неаккуратные поцелуи-клевки по всему лицу, как накрапывающий дождик. Руки стаскивают кофту, в сумраке пасмурного утра кажущуюся ещё более замызганной и затёртой — сравнимую со страницей библиотечной книги. Вязанное тело кофты сползает по одеялу к ногам хозяина. И — поцелуй в лоб. Словно контрольный. Савамура укладывает на футон расслабленное в утренней туманной неге тело Суги. На секунду и Даичи замирает, затем стаскивает футболку с себя. Окно за ним — словно экран, светящийся тяжёлой влажной сыростью, а Савамура — силуэт, фигура из тени. И эта тень через мгновение накрывает Сугу со всей нежностью, на которую только способно нечто сотканное из тьмы. Их мир надтреснул и разбился в мгновение ока. Все постройки, города, страны, материки рухнули: вся жизнь и всё мирское существо сосредоточились в точках соприкосновения двух тел. Губы. Одно дыхание на двоих. Жар. Руки, рассыпающиеся в уверенных и бестолковых ласках. Влага. Переклик судорог. Последняя вспышка молнии зонтиком укропа вырисовывается на небесном холсте. Дождь утихает. Сидя на пороге балкона, Сугавара осматривает комнату, разбросанную одежду, одеяло, развалившееся на полу пристреленным зверем; пятна на простыне, которую он позже с неохотой запихнёт в стиральную машину. Всё это тряпьё — свидетели, нет, соучастники их с Даичи «преступления». И их преданность и безмолвие до глубины души трогают Сугу. Где-то вдалеке капли перестукиваются мелодией ксилофона, и он с горечью думает, что этот восторженный период в отношениях не будет длиться вечно. Не будет длиться долго. А за его спиной сквозь дымчатую пелену насмешливо пробивается простодушное солнце.