cendre

Утро Сугавары было раздроблено. Стоило пробудиться — он уже потерял связь между этим моментом и последующим. Зевает. Стоит под струями тёплой воды. Заправляет постель. Идёт в ванную. Отключает будильник. Всё скачет, как зажёванная видеоплёнка. Суга теряется в собственном доме. Теряет дорогу до станции. Перестаёт считать остановки. Он устал. Он подавлен. Измождён. Отцвёл. Как-то он добирается до академии, как-то высиживает первую лекцию, и всё проходит как во сне. Коуши словно обратился каменной неподвижной статуей, а мир мимо него несётся красочным скоростным экспрессом. Пока в один момент провода на столбах электропередач не разверзаются салютом жёлтых искр и не обрушиваются на Сугу разрядом в тысячу вольт. Кончики пепельных волос вздрагивают, но его руки оплетают вовсе не провода — это горячие руки Даичи. Переплетаясь, словно бы играют с пальцами Суги, но на самом деле этот жест призван быть успокаивающим. Даичи ни о чём не спрашивал — в этом нет необходимости. Он верил, что их с Сугой связывает тонкая нить цвета крови, на сером будничном полотне выписывающая незыблемую клятву. Иначе как ещё объяснить тот факт, что Савамура в точности чувствовал всё (так он полагал), что чувствовал его возлюбленный? Это не мог быть кризис — их отношения не так великовозрастны, да и вроде бы ничто на них не покушалось, однако — — — взялась же откуда-то тревога, по своей мощи и колебаниям сравнимая лишь с полноценным землетрясением; взялся всепоглощающий страх, холодной лужей растекающийся под ногами, чтобы разъесть череду бетонных плит, асфальт, землю и низвергнуть своего хозяина прямо в Ад; капканы — ждали на каждом шагу, тупые зубья их были щедро смазаны ядом, самым страшным — бессилием. В бессилии они шли домой. Даичи пересказывал недавно просмотренные документальные фильмы, матчи, случайно услышанные новости. Сугавара безучастно кивал и по-старчески выдавал в ответ какие-то глубокомысленные заключения или непреложные истины. Обессиленные они переступали порог дома, и порой прямо в прихожей сплетённые в неловких объятиях тела оседали на пол. Савамура целовал руки, пахнущие школьной пылью и уличной духотой, целовал лицо, помятое хандрой, белое, как молоко, ловя губами тонущую в этой миске молока родинку — шоколадную крошку. В момент их единения всё тело Даичи превращалось в путаницу тросов, что обвивали Сугу, пытаясь спасти, вытащить из разверзнувшей под ним ослепительно-серой пропасти, вернуть в осознанный, привычный мир. Для Суги же единение представлялось чем-то обыденным и до тошноты безыскусным. Лечь под Савамуру — всё равно что лечь под тяжёлое зимнее одеяло и забыться тяжёлым болезненным сном без сновидений. Глаза открывать не хотелось, чтобы их снова не залепила бесцветная пелена. А с каждым днём сквозь пелену пробивались всё слабее силуэты и цвета, и к тому моменту, когда она почти ослепила Сугу, он успел купить билет.