cendre

Он сбежал. Его больше не преследовала влажная сырость, дышащая холодом подвалов. Он рассекал на такси по широким языкам улиц столицы; влажные от весенних дождей они рефлексировали с неоновыми вывесками, автомобильными фарами и даже — с переливчатыми голосами закоулков. Город пел — мелодиями пустой болтовни, флуоресцентными огнями и басом сладкого парфюма. Шаг по мокрому асфальту, словно по подиуму — и он живёт. Он дышит. Тело, будто после долгого сна, наливается энергией. Ему к лицу лживый лоск столицы. Не просто красный — а карминовый. Не жёлтый и не зелёный — шартрёз. Не фиолетовый — пурпур. Циан и кобальт. Фуксия. Драконья зелень. Перванш. И только вердигри среди разбитой вдребезги пиньяты цветов оказался незамеченным. И тем не менее, вердигри с внимательностью снайпера и холодом прокурорского взгляда неотрывно следил за ним. А он всё бежал, нырял в новый мир, как когда-то нырял в любовь, но иной прыжок с высоты удавался не всегда удачным, и он, неловко падая на пёструю бесплотную гладь, больно о неё ударялся. Цвета в иной момент визжали, резали глаз и ласкали его одновременно, сыпля немыми обещаниями. Впечатления вытеснили из его головы все привычные, пережёванные желтовато-серые мысли, и он шёл. Шёл. Шёл всё дальше, теряясь в океане блёсток. А за ним тянулась тетива прошлого. Либо она лопнет, как вмиг лопаются воздушные шары в тире, и оставит на память вечно ноющую и незаживающую ссадину, либо, как морское чудовище, вскоре потянет его обратно, в свою бурлящую угольную пучину.