Despair

Губы у нее — горькая соль. Он слизывает ее языком, смеется, когда она целует его. Морская вода намочила ее волосы, кожу, застыла каплями на ресницах. Джоанна улыбается, похожая на русалку, трясет своими короткими черными локонами, и они хлестко бьют Финника по лицу. Он склоняется ниже, чтобы еще раз поймать ее губы. Она складывает руки на небольшой деревянный причал, чуть приподнимается над водой, так, что он видит ее розовые, торчащие соски и маленькую грудь, наполовину спрятанный под водой плоский живот и кнопку пупка. Он знает ее тело так хорошо, возможно, даже лучше, чем свое. Она хитро улыбается, косит глаза, вытягивает шею и их губы сталкиваются снова. Она целуется дерзко и беспардонно, редко бывает нежной, скорее, страстной, но иногда, как сегодня, что-то истинно женское бурлит и кипит в ней. Мужчина ощущает это в каждом движении ее рта, в ласках языка, в том, как она приподнимается и обхватывает его за шею, мокрыми пальцами лохматя его бронзовые волосы, а он улыбается ей в губы шальной, знакомой улыбкой. — Русалка, — говорит Одэйр, когда их губы разъединяются, — самая настоящая. Джоанна смеется и ловко ныряет спиной, демонстрируя ему свое белое тело. Костлявое, какое-то неправильное, но вместе с тем подтянутое и спортивное. Она проплывает под водой несколько метров и выныривает на поверхность. — Эй, красавчик! Присоединяйся! Финник усмехается, сгибает ноги в коленях, сидя на нагретых солнцем досках причала, и наблюдает за тем, как Мейсон плавает. Она делает это легко и вольно. Гребки ее широкие и резкие, под кожей спины проступают мышцы и движения лопаток. Девушка часто приезжает сюда, в Четвертый Дистрикт, к морю, к соленой воде. И к нему, к Финнику. И иногда Одэйру кажется, что к шуму волн она испытывает большую симпатию, чем к своему другу. Другу? Он кривится от таких мыслей. Они, скорее, друзья-любовники. По крайней мере, так считает мужчина. Пожалуй, для него весомее слово друзья. Джоанна Мейсон такая колкая и острая, такая колючая и язвительная. Постоянно иронично изгибает брови, смеется громко и по-мужски, таскает бутылки алкоголя и пьет прямо из горла, запрокинув голову, толкается и дурачится, как ребенок, а потом ластится к его плечу, что-то шепчет на ухо, пальцами пробираясь под свободную хлопковую кофту, чертит узоры на коже и ладонью ныряет вниз. Она дикая. Финник это знает. А еще понимает его лучше, чем кто-либо другой. Они ведь чертовы победители Голодных Игр. И Одэйр отлично знает, что это значит. Он помнит ее победу. Помнит, как сидел, задумчивый и отстраненный, и смотрел на нее. Она казалась такой утлой, такой хрупкой, какой-то незначительной девчонкой, несколько рваной и дерганной. Ее худоба не внушала доверия. Оружия она чуралась, лишь пряталась и бегала по всей Арене от опасностей. На нее никто не ставил. А он смотрел и не верил. Было что-то в ее глазах. Какой-то дикий огонь, незримая сила, которую она прятала так старательно. Поэтому мужчина совсем не удивился, когда Джоанна Мейсон взяла в руки топор, сжала его деревянную рукоять своими пальцами и разрубила напополам первый череп. Кровь потекла по камням, въелась в землю, густая и вязкая, ошметки мозгов полетели в стороны. А она встала, провела рукой по лицу, оставляя багровые разводы на щеках, облизала свои пальцы, слизывая чужую кровь, и так демонстративно оскалилась в камеру, будто сообщая всему Панему, что ее час настал. Он не удивился, когда она вогнала свой топор в плоть последнего трибута. Сначала всадила в живот, потом отрезала голову. С первого раза не получилось. Пришлось рубить железом топора шею мальчишки из Шестого Дистрикта второй раз. Он был еще живым, и маниакальный блеск в глазах девчонки из Седьмого говорил о том, что начатое она доведет до конца. Джоанна Мейсон победила, буквально умывшись чужой кровью, залив ей всю Арену. И ее скалящаяся улыбка, белые зубы, светлым пятном прорисовывающиеся на ее грязном, залитом горячими сгустками крови, лице казались чем-то неестественным. Финник Одэйр решил, что Джоанна Мейсон сумасшедшая. И был практически прав. Ее формой сумасшествия была агрессия и жестокость. А так же они были ее щитом. Среди других победителей она чувствовала себя фривольно, но друзей не торопилась заводить. Да и с ней знакомиться никто не желал. Чумная, неправильная, вся напоказ, кусается и шипит как дикая кошка. Не смотрит, прожигает взглядом. Ее боялись, если уж говорить откровенно. Девчонка с топором оказалась не просто хитрой. Она была умной, изощренной и чертовски опасной. Но Финнику она почему-то нравилась. Как и он ей. Последнее его не удивляло. Он нравился всем: женщинам, мужчинам — для президента Сноу это не имело никакого значения. Оставалось лишь это принять. Джоанна иногда косила на него глаза, могла что-то громко прокричать, была такой демонстративной и шумной. Его это почему-то забавляло. Она казалась ему смешной и забавной. Как девочка из старых мультиков. Он понял, что она не так дика, когда в своей извечной манере флирта и обаяния предложил кусочек сахара, играя, смеясь, а она оторопела. Он как сейчас помнит ее широко распахнутые глаза, удивленное выражение лица, чуть приоткрытый рот и всю напрягшуюся фигуру. Джоанна Мейсон умела лишь убивать и скалить зубы. Она не умела жить и улыбаться. Финнику Одэйру захотелось ее этому научить. Мужчина окончательно осознал, что она совсем иная, вывернутая наизнанку и ломаная, когда увидел ее слезы. Для него это стало дикостью — соленая вода на ее щеках, блестящие глаза и яростное трение кожи. Джоанна ненавидела слезы, презирала, старалась истерить по-мужски, круша все кругом. Играла в мужчину, да, вот так. А он взял и увидел в ней женщину. У Мейсон это выбило почву из-под ног, поменяло привычные ориентиры, встряхнуло. Ей было то ли больно, то ли горько, то ли все же сладко. Ее снедал страх. Не Арены, не ужасов. Страх обычной жизни, правильной, с рассветами и завтраками по утрам, с повседневным делами целыми днями, с вечерами дома. Она просто не умела. Грызла ногти, точила топор и вечно дергалась, ведя своими острыми плечами. Она была неправильной. И это его привлекало. Но Мейсон все решала сама. И в тот раз решила сама. Финник помнит это так отчетливо и ярко, словно это произошло вчера, а не полгода назад, словно он всегда знал эту странную девчонку, позволяющую себе рядом с ним женские слабости. Она ведь иногда так льнула к нему, совершенно неосознанно, прижималась кривыми изгибами своего женского тела и резала его кожу острыми костями. Он тогда лишь улыбался и зарывался носом в ее волосы. От нее всегда пахло лесом. И это не удивительно. Из Седьмого Дистрикта как никак. А иногда ее кожа пахла морем. И, когда Финник целовал ее плечо, то чувствовал вкус соли. Джоанна любила море. Возможно, она любила и самого Одэйра. По-дружески, конечно, по-братски, пусть и игры у них были иногда совсем не братские. Финник не верил, что она способна влюбиться. Слишком много в ней мужского и неправильного, дикого и не такого, как надо. Ему нравятся другие девушки. А Джоанна все жалась к нему во сне, укладывала голову ему на плечо. И в такие моменты она казалась ему спокойной и умиротворенной, в такие моменты черты ее лица разглаживались, короткие волосы щекотали мужчине шею, в такие моменты он думал о том, что мог бы даже жениться на ней. Но потом Финник вспоминал другую. И все странные мысли вылетали из его головы. Лишь Мейсон во сне заезжала ему локтем по ребрам, и он глухо стонал, по-доброму ругая эту девчонку. Но в тот раз все было иначе. Она приходит к нему вечером, когда свет уже погашен, а он только что пришел с моря, еще соленый, не вставший под душ. Финник замирает на пороге, когда открывает дверь. Лицо у него принимает странное выражение. Джоанна перед ним фыркает. — Не нравлюсь? Финник молчит. Лишь открывает и закрывает рот. Растерянный Одэйр — занятное зрелище. Мейсон хмыкает и пальцем давит на его обнаженную грудь. Палец тонкий, ноготь красный и вызывающий. Мужчина подчиняется, и девушка захлопывает дверь. — Ну, так как? — Она клонит голову набок. Финник захлопывает рот и произносит: — Я тебя не узнал. — Это комплимент? — Интересуется Джоанна, выгибая бровь. Она стоит перед ним в кроваво-красном платье, обтягивающем ее фигуру, словно перчатка руку. Ткань едва шуршащая, капитолийская, собирается на ее груди и талии, топорщится, делая девушку похожей на обертку подарка. На ногах высоченные каблуки. Тонкие и острые. Та Джоанна, которую он знает, использовала бы их как оружие. Эта же стоит на них. Ремешки как змеи овивают ее голень, слабо золотятся в полумраке прихожей. Платье обнажает плечи, ключицы и яремную впадину. И тогда Финник впервые замечает, что она может быть красивой, действительно по-женски привлекательной. Волосы ее по-прежнему короткие, но уложены они ловко. — Ты сногсшибательна, — выдыхает он, и это чистая правда. — Судя по твоему открытому рту, ты не врешь, — изрекает Джоанна, и тогда он понимает, что ей неудобно и неуютно, словно влезла в чужую шкуру. По сути, это так и есть. Ей топор привычнее, чем каблуки, чужая кровь — чем ярко-алый лак, джинсы и футболка — чем такие модные в Капитолии платья. Вдруг Одэйр хмурится. — Сноу? — Спрашивает он. Мейсон непонимающе сводит брови. — Это мой очередной заказ? В моем доме? — И тогда она сереет, лицо ее становится белым, а глаза стелет чумным, страшным цветом, который Финик тут же узнает. Он хватает ее за руку первее, чем ее пальцы касаются ручки двери. Мужчина дергает женское тело на себя так, что она врезается в его обнаженную грудь. Он сдавливает ее запястье и тихо произносит на ухо: — Прости. Я не должен был так говорить. — Ты — дубина, Одэйр, — выдавливает девушка и поворачивается к нему лицом. Глаза у нее раскосые, а волосы едва растрепались. Она выглядит забавной. Но улыбка сползает с мужского лица, когда Мейсон берется за застежку платья, ведет молнию вниз, пока ткань не распахивается, обнажая ее кожу. Она сдергивает с себя красную материю, застревающую на бедрах, дергает еще сильнее, пока ткань не падает на пол. — Джоанна? — Ты все понял, — говорит она. Ему хочется что-то сказать о дружбе, но девушка делает шаг вперед, и он не смеет. Не сейчас. Не здесь. Не так. Его руки смыкаются на ее талии почти покорно, почти желанно. Тогда он впервые узнает вкус ее губ, узнает, как она может дрожать от простых поцелуев запястий, узнает, что в ней гораздо больше уязвимости и так много затаенной боли, что она умеет улыбаться и смеяться, почти искренне, но вместе с тем как-то ломано. Тогда впервые сердце Финника Одэйра щемит. Жизнь слишком путана и сложна, так несуразна. Ту ночь он помнит до сих пор. — Финник! — Джоанна из настоящего кричит, подплывает ближе. Капли соленой воды застыли на ее носу светлыми бликами. — Может, присоединишься ко мне? — Она снова локтями упирается в доски, тянется к нему, пальцами перехватывает ткань его белой кофты, дергает. Мужчина смеется и качает головой. Тогда сноп брызг летит ему прямо в лицо. — Засранка! — Деланно шипит Одэйр, и после этих слов с легкой руки Джоанны летит в воду. Брызги такие, что Мейсон поспешно ныряет под воду, уходя на глубину. Когда она выныривает на поверхность, то тут же оказывается зажатой стальными тисками знакомых мышц. — Ты за это заплатишь, — ласкающе угрожает Финник, и руки его сжимают ее талию, спускаются ниже. Джоанна закрывает глаза и откидывает голову ему на плечо. Да, это именно то, что она и хотела. Когда они добираются до берега, валятся на песок, одежды на Одэйре уже нет. Он целует ее спешно и горячо, взбудораженный и возбужденный. Кожа его пылает под ее ладонями. Когда он входит в нее, Джоанна принимает его легко, словно так правильно, так надо. Она едва изгибается под ним, вытягивает шею. Она чувствует его в себе, чувствует толчки вглубь своего тела и ощущает полное единение, цельность. Финник дышит ей в ухо, перехватывает ее руки, сплетает пальцы, прижимая тело девушки к песку словно сталь, так прочно. Он знает, зачем ему нужен изгиб ее шеи, ее небольшая грудь, острые бедра и эти тихие, совсем женские стоны. Это не дает сойти ему с ума от бесконечной вереницы ряженых капитолийских красоток, которые почему-то считают, что ему обязательно надо расцарапать спину до крови, размалевать свое лицо таким количеством косметики, что она будет жечь на его языке, и всенепременно стонать так карикатурно, громко и пошло, что ему режет барабанные перепонки. О том, что с ним делают мужчины, он старается не думать. Джоанна нужна ему, потому что настоящая, потому что в ее движениях нет искусственности, манерности и пошлости. Она такая открытая, вся как на ладони. Она никогда не симулирует оргазм, всегда отдает так много, не обученная лгать в таких естественных вещах. С ней он чувствует себя живым, вколачиваясь так, что у нее хрустят кости, сжимает ее ладони столь крепко, что ей, наверное, больно. И в том, как она льнет к его обнаженному телу, как сливается с ним, он чувствует свое спасение, видит мир, который не двинулся еще окончательно. Спасибо тебе, Джоанна. Они лежат на берегу, обнаженные и уставшие. Морская вода ласкает их пятки. Мейсон смотрит на небо, едва прикрывая глаза запястьем правой руки. Финник водит пальцем по песку, рисует какие-то узоры и посматривает на девушку. — Знаешь, — говорит он, — я провожу много времени с Энни Крестой. Джоанна поворачивает голову. — С Энни Крестой? С той сумасшедшей девочкой, победившей два года назад, твоим трибутом? — Да, — кивает Финник. — Она странная, часто бывает в себе, рассеянна, иногда застывает на одном месте, вертит головой и не может понять, где находится, — говорит он, а Джоанна приподнимается на локтях и впивается в мужское лицо таким внимательным взглядом, что под ним может стать неуютно, только вот Одэйр не замечает, продолжая чертить указательным пальцем узоры на песке. — Ей снятся кошмары, и еще она слышит звуки. Так по-детски закрывает уши руками и раскачивается из стороны в сторону. Она мне кажется такой хрупкой, такой беззащитной, такой… — Финник запинается. — Ее хочется защищать, — наконец, говорит он, и Джоанна полностью садится на песке. Колкие песчинки стынут на ее спине. И глаза у нее странные. Мужчина никогда не видел такого их выражения за сужающимся зрачком. — Тебе она нравится? — Спрашивает девушка. — Кто? Энни Креста? — Финник фыркает, хохочет, качает головой, продолжая посмеиваться, и бросает косой взгляд из-под бровей на Джоанну. – Нет, — выдыхает он. — Она слишком странная. Мне она симпатична. Как человек, — добавляет мужчина, — просто… — Одэйр задумывается и садится, чуть прикусывает нижнюю губу, сморит на море. — В ней есть свет. И он потрясающий. Его так много, что он охватывает меня целиком. С ней спокойно. И это кажется мне странным, может даже удивительным. Не знаю, — он жмет плечами и посылает камень в воду, который тут же скрывается в пене прибоя. Джоанна Мейсон смотрит на Финника Одэйра, не отрывая глаз. Она не знает, что ощущает, не может понять и объяснить. Знает лишь, что за грудиной так неприятно жжет. И это чувство ей совсем не нравится. — Может, я вас познакомлю? — Предлагает мужчина. — Только будь с ней аккуратной. — Да, — отзывается Мейсон, кивая как-то рассеянно. Ее мир вдруг стал меняться. А ведь ничто не предвещало беды. Она приезжает в Четвертый Дистрикт на следующих выходных. Волосы ершом торчат во все стороны. На бедрах — узкие черные джинсы, подкатанные до середины голени, на ногах — удобные кроссовки, на плечах – топ, обнажающий ключицы. Она снимает солнцезащитные очки, когда поднимается по ступеням дома Финника, стучит три раза и ждет, когда дверь откроется. Одэйр распахивает белое дерево быстро, приглашает Мейсон в дом. Та проходит, криво улыбается ему, тянется к его губам, оставляя мокрый след своего рта. Финник опускает глаза в пол, словно она сделала лишнее. Девушка лишь фыркает, жмет плечами, водружает очки на голову и проходит в зал. Энни Креста сидит на диване в голубого цвета платье. Юбка длинная, локоны медовые и такие растрепанные. Руки лежат на крепко сведенных коленях, пальцы цепляют пальцы прочным замком. Она смотрит в одну точку и словно не замечает чужого присутствия. Джоанна хмурится, садится на другой край дивана и чуть наклоняется, стараясь заглянуть этой странной девушке в лицо. — Энни… — тихо произносит Мейсон, и тогда на нее смотрят два больших глаза. Она то ли здесь, то ли не здесь. Джоанна никак понять не может. Креста действительно странная, если не сказать сумасшедшая. Но милая. Так думает Мейсон, рассматривая женственные изгибы ее фигуры, правильную линию носа и длинные волосы. Они бы были восхитительны, если бы были чуть ухожены. — Я — Джоанна, подруга Финника. При упоминании имени Одэйра девушка чуть дергается, смотрит на Мейсон уже более осмысленно. Вот зрачок ее светится осознанием, и она вдруг стремительно закрывает лицо руками, прячась за своими ладонями. Они у нее изящные, отчего-то отмечает Джоанна. — Простите, — и голос красивый, тонкий, женский. Не в пример ее собственному. Мейсон ерзает на диване. — Я снова ушла в себя, так бывает, — шепчет Энни Креста и убирает руки от лица. Когда она полностью находится в сознании, она кажется приятной и чудесной девушкой. — Я — Джоанна, — повторяет Мейсон, и в комнате появляется Финник. — Это, конечно, не мужское дело, — деловито изрекает он, — но я принес чай. Джоанна хмыкает знакомой улыбкой. Одэйр ставит поднос на стол и падает между двумя девушками. — Вы познакомились? — Интересуется он. — Я снова ушла в себя, — глухо, как-то надломлено шепчет Энни. Виновато. Да, именно так. — Энни, — он поворачивается к ней, предоставляя Мейсон наблюдать линию его плеч, затянутых тканью легкой рубашки, — это случается все реже и реже, — говорит он и берет ее за руку. Девушка смотрит, как большой палец Финника гладит тыльную сторону ладони. За этим наблюдает и Джоанна. Креста слабо улыбается и вскидывает на мужчину глаза. И тогда Мейсон понимает, что все кончено. Вот так вот банально и просто. Кончено. Она отворачивает голову. Глаза отчего-то жжет. Она моргает, трясет головой. А потом в своей привычной, залихватской манере интересуется: — Как там чай? Джоанна Мейсон проводит в доме Финника Одэйра целый день. Она наблюдает за ним и Энни Крестой. Энни, в сущности, похожа на нормальную девушку за исключением тех моментов, когда она замирает, смотрит в одну точку. Иногда ее начинает трясти, поколачивать так сильно, что голову ее мотает. Ее губы шепчут что-то. Джоанна не может разобрать, да и не хочет. Когда Кресте становится особенно плохо, Мейсон сидит и наблюдает, как Финник обнимает ее, закрывает в коконе своих рук, качает как ребенка, что-то говорит, шепчет. Джоанна едва подавляет в себе желание встать и уйти. Энни умеет улыбаться. Вежливо и аккуратно, даже красиво. С оскалом Джоанны это не сравнится. У нее прекрасный смех и большие ясные глаза. Запястья у нее такие хрупкие, и платье ей к лицу. Грудь у нее объемная и упругая. Мейсон видит это за складками голубой ткани. Ни чета ее. В Энни так много женственности и женской прелести, что Джоанна чувствует себя уродкой с острыми локтями и коленями, со своими грубыми манерами и дерзким языком. Энни подходит Финнику. Это так очевидно, так правильно, так яро. Мейсон ощущает себя полной идиоткой. Лишней и ненужной. Наступает вечер. Джоанна рвется домой. Она прощается с Энни, вежливо улыбается ей. Они застывают с Финником около входной двери. Мейсон цепляет очки на нос и вдруг спрашивает: — Зачем ты спал со мной неделю назад? — Что? — Финник оторопевает, смотрит на нее, но в ее больших черных солнцезащитных очках видит лишь свое удивленное отражение. — Зачем ты спал со мной, если любишь ее? — Джоанна… — Неужели ты этого не осознаешь? — Девушка хмыкает. — Она странная, да. Чуть двинутая, но вряд ли больше, чем я. Все победители ненормальные. Иначе бы мы не были победителями. — Она складывает губы в тонкую полоску и берется за ручку двери. — Ты любишь ее, Финник, а она любит тебя, — просто произносит Джоанна и толкает дверь. Когда она захлопывается с легким стуком, Финник Одэйр продолжает стоять и тупо таращится на белое дерево. Мейсон так просто и бесхитростно открыла ему глаза на правду. Безыскусные слова и осознание. Лишь темные очки перед глазами. Странная она. К чему очки, когда на улице уже стемнело? Финник жмет плечами, чешет затылок и возвращается к Энни. Уже к его Энни. Джоанна Мейсон так яростно стирает влагу с щек, словно избавляется от грязи. Поправляет очки на переносице, расправляет плечи и чуть вздергивает подбородок. Она ведь всегда знала, что это — пустая игра, бравада, развлечение. Его шепот, его широкие ладони, его теплые губы, его улыбки. Он будет ей улыбаться. Она знает. Но никогда более так интимно, так лукаво, так по-мужски. А если и будет, то это будет капитолийский флирт, та маска самовлюбленного красавца, которую он носит так ловко. Баста. Не бывает сказок. Есть только ломаные судьбы и острое одиночество. Она привыкла. Уже давно. Почти не больно. И руки в карманы, а ветер ерошит короткие черные волосы. Джоанна похожа на черта. А черти плакать не умеют, и больно им не бывает. Они лишь дики и шальны. Совсем как она. Финник, Энни, желаю вам счастья.