Улей

Вскидывает голову. В глазах замечаю надежду. — Покажу, конечно, — оживляется. — Да здесь ничего сложного! Который подойдет к трубе и в нее мордой уткнется, тот и есть. Пойдем. — Куда? — Вниз, — поднимается на ноги. — Уже? — переспрашиваю, удивляясь, что Марк собирается привести к молчуну так скоро. — Да. — Думал долго ждать придется, — встаю следом. Качает головой. — Сегодня нам везет со временем. А самое мучительное здесь — ожидание. — Точно. Как перед казнью, — усмехаюсь. — С той лишь разницей, что смерть тебе не грозит, — подмечает невесело, направляясь в опускающийся рукав спирали. — Так что остается быть оптимистом. Иду следом. — Дельный совет, — отвечаю по большей части, чтоб хоть что-то сказать, разорвать давящую тишину, обнимающую так же, как и пульсирующее сияние. Коридор кажется бесконечным, ведущим в никуда. В ничто, которое растворит, поглотит, стоит только потерять бдительность. Иду за Марком — единственным ориентиром — сквозь фиолетовую тьму. Последней частичкой прежнего мира. — Пап! — вдруг раздается откуда-то сзади. Вздрагиваю и оглядываюсь. Посреди туннеля стоит сын. Настоящий, живой и грустно смотрит. На нем зеленый маскарадный костюм крокодила. На голове кепка с черными кружками глаз и козырьком, обрамленным белым рядом волнистых тряпичных зубов. Черная расстегнутая жилетка, зеленая водолазка и штанишки с узорами чешуек. Почти до пола свисает набивной матерчатый хвост с красным гребешком. Стаська, когда увидел костюм в магазине, сказал, что это дракон, хоть на ценнике и значилось другое. Не стал переубеждать ребенка. Ему было пять, когда мы купили ему этот наряд на елку. Тогда костюм смотрелся забавно, сейчас же в инопланетном коридоре выглядит зловеще, почти органично. К тому же сыну не пять: Стас выглядит точно таким, каким видел его в последний раз. Но костюм ему вовсе не мал. Освещение минует фигуру. Сын затмевает черно-фиолетовый мир, вырывается из него, как из бреда, показывая, что лишь Стас — настоящий. — Пап, не ходи, — просит. — Останься. Замираю. Хочется кинуться навстречу и обнять, зарыться в соломенные волосы, поцеловать в макушку и никогда не отпускать. — Стаська, — протягиваю руку, моргаю и вижу просто коридор. Волна темноты растворила сына, смыла без остатка, как прибой рисунок на песке. Не сразу приходит осознание, что это было видение. Так хотелось, чтобы увиденное не было ложью. — Ром? — настороженно окликает Марк. — Что там? — Ничего, — поворачиваюсь к нему. — Показалось, что сын окликнул. — Бывает, — возобновляет спуск, следую за ним. — Мне бы тоже хотелось, чтобы воспоминания хоть на день стали реальностью. Побродить под голубым небом по улицам города, прокатиться на машине… почувствовать как это было. Если память не сон, навеянный Ульем. — Явь, — опровергаю его страхи. — Это было и будет. Мы сбежим. Вернемся! И рассеешь сомнения. Марк не смотрит на меня. Просто идет вперед. Не верит? А верю ли я? Да, иначе не шел бы за ним. — Прошлое и настоящее — два мира, — изрекает задумчиво четырехрукий. — А мы лишь мостик между ними. Может статься, что другого берега больше нет. Сжимает кулак и смотрит на него. Затем плавно разжимает пальцы и грустно опускает руку. — А мы стремимся к пустоте, — горько вздыхает. — Потому что иных целей пока нет. Быть разумным на самом деле тяжело. Воспоминания, когда они не тво… — запинается. — Могут не сбыться. Тяжко. Лучше не иметь их совсем. — Неправда. Память — это все, что у нас теперь есть. Это много думать тяжело, — ободряюще кладу ладонь ему на плечо. — Надо не рассуждать, а действовать. Наша планета точно не исчезла. Люди могли, да, но сомневаюсь, что все, даже при самом плохом раскладе. От цивилизации тоже должно остаться многое. Не похоже, что инопланетян интересуют наша техника. Их мир, судя по Спирали, довольно примитивно устроен. Если они не разрушили города, то нам будет куда вернуться. Склады с продуктами и оружием вполне реально найти. А на всем готовом прожить можно долго. Марк поворачивается. Смотрит, но не успеваю уловить выражение, набегает волна темноты и скрывает лицо. Только глаза хранят призрачный блеск. — Весь вопрос кем: тварью или человеком? — спрашивает с горечью. — Человеком, — произношу твердо. — Вдруг на Земле мутации пойдут вспять? Говорю и не верю. — Поспешим, — торопит Марк и отворачивается, явно не желая продолжать эту тему. — Иначе молчун поднимется без тебя. Тороплюсь поспеть под его шаг. Настроение паршивое. Неизвестность пугает. Нутро трубы вызывает оторопь. Не хочу туда вновь. Как будто в глотке чудовища оказываешься. Да здесь везде так. Живое окружение ощущается омерзительным и чужеродным. Нет, я не мог сюда попасть. Это бред сумасшедшего. Я в дурке. Или сплю. Это не может происходить на самом деле! Дорогу перебегает молчун, выскочив из одной норы и скрывшись в другой. На четырех конечностях, как животное. Вздрагиваю. Марк даже не замедляет шага. Хотелось бы видеть их людьми, кем-то понятным и совсем не страшным. Предсказуемым. Мечта. Тишина гнетет. Норы чернеют, как пустые глазницы. Свет пробегает в них с запозданием и время от времени они мерцают в кромешной тьме, когда волна света отступает. Жутко. — Марк, — окликаю товарища, надеясь услышать человеческий голос. — А молчун перебегает дорогу к добру или худу? Спрашиваю о первой ассоциации с черной кошкой, что пришла в голову. Усмехается. — Он не земное животное, — понимает мои сомнения Марк. — Так что бояться нечего. Киваю, хотя мне сильно не по себе. Чувствую себя десятилетним, когда впервые взглянул в старый колодец за бабушкиным домом. Всегда запрещали туда ходить, но я не удержался, любопытство перевесило и пролез через бурьян к полуразрушенному кольцу. Отодвинул старые доски и с опаской взглянул вниз. Увидел только тьму. Густую и вязкую. Затем набрался смелости и бросил маленький камушек вниз, который отколол с края, и не услышал плеска. Считал секунды и когда насчитал две минуты, не выдержал и бросился прочь, так как решил, что у него нет дна, а ведет он в саму Преисподнюю. Только потом узнал, что колодец засыпали, когда он то ли пересох, то ли вода в нем испортилась. А я, ожидая плеска, пропустил глухой удар о землю. Страхи оказались напрасными, но никогда не забуду то ощущение, когда испуг нарастает с каждой секундой и нет ничего, что его прекратит. — Потому что ты сам себя накручиваешь, — вздыхает с пониманием Марк, словно продолжая мои мысли. — Здесь нечего бояться. Никто тебя не тронет. — А там? — имею ввиду этаж выше. — Там тоже не должны. Если не полезешь куда не надо. — А откуда я знаю, куда можно лезть, а куда нельзя? На секунду Марк задумывается, а потом выдает: — Ты бери пример с молчунов! Куда не надо, они не лезут. — Очень смешно, — кривлюсь на неудачную шутку, хотя голос товарища содержал вполне серьезные нотки. — Или ты серьезно? — Ром, да расслабься! — поворачивается. — Пришли уже. Останавливаюсь. — Знаешь, а тебе бы ужастики снимать, — подмечаю. — Это почему же? — Да, пугать ты умеешь мастерски! — Скорее не удачно пытаюсь успокоить, — смеется. — Да все нормально будет, Ром! Верь мне, как старожилу этой Спирали. — А что еще остается? — пожимаю плечами, косясь за его спину на очертания трубы. — Может все же отправимся вместе? Качает головой, отвергая предложение. — Теперь на тебя вся надежда. Ты выберешься и найдешь путь отсюда. Я в тебя верю. Так что поторапливайся, лифт вот-вот отчалит. Отходит в сторону, открывая обзор на ритмично мерцающую полупещеру в центре Спирали. У входа в трубу сидит пузатый молчун. Прикасаться не хочется. В существе все вызывает омерзение, в том числе фиолетовая кожа. Невольно бросаю взгляд на себя. У тела такой же оттенок. Подхожу ближе. Ноги неприятно ватные. Не хочется путешествий. Есть только одно желание: проснуться дома в своей постели. Но чтобы приблизить сладкий момент, надо покинуть Улей. Проход, влажно хлюпнув, начинает распахиваться, как гигантский рот. На миг возникает ощущение, что повеет затхлостью старого колодца. Но нет, запах совсем иной. Настолько, что не могу описать. Да и на анализ и подбор сравнений просто нет времени. Опережая кивок Марка, понимаю, что надо делать. Наклоняюсь над молчуном. — Не бойся, я не сделаю тебе больно, — шепчу, с опаской видя, как из тьмы потянулись к нам переплетения щупалец. — Просто поднимемся вместе наверх. Осторожно приникаю к существу и обнимаю за плечи, надеясь стать с ним для трубы одним целым. Не наваливаюсь на него, просто опускаюсь рядом на пол и крепко обнимаю. Щупальца скользят по рукам, перетекают на спину. Молчун сам тянет меня вперед, в живой колодец. Хочется напоследок пожаловаться Марку, что не хочется. Но испытываю резкий стыд за слабость, поэтому просто сжимаю зубы. В этот раз у меня все получится. Чувствую, четырехрукий рядом, но не произносит никаких напутствий, словно его нет. Должно быть, молчаливо одобряет. В последний путь. Гоню прочь неудачную мысль. Молчун первым срывается вниз, крепче прижимаюсь к нему, и оба падаем во тьму. Встречают мягкие объятия щупалец. Существо не вырывается и ничего не говорит. Физически ощущаю его человеком и жду хоть какой-то реакции, но это самообман. — Ты как? — спрашиваю молчуна, прижимая к себе, чтобы щупальца нас не разъединили. — Все нормально? Существо только шумно вздыхает и вздрагивает, но скинуть меня не пытается. Вообще почти недвижимо. Освещение гаснет, показывая, что створки за нашими спинами сомкнулись. К кромешной тьме не готов. Такое чувство, что внезапно ослеп. Тишина вгоняет почти в отчаяние. Вспоминается предостережение сына и меж лопаток бегут мурашки. Чрево трубы пугает. Обнимаю молчуна не столько из стремления не свалиться с него, сколько от ощущения страха перед неизвестным. Боюсь находиться здесь, боюсь оказаться на уровне выше, боюсь остаться в Улье и никогда не увидеть сына. Нас начинает поднимать. Щупальца почти нежно скользят по бокам, плечам, бедрам, передавая нас верхним. Прижимаюсь сильнее к живому, теплому телу, но оно не рассеивает страхи. Каждой клеточкой ощущаю: это не человек, странное существо, которое пока непостижимо, но которое знает обо мне то, чего не знаю я сам и чего знать не желаю. Существо, в которое могу превратиться, если не буду пытаться спастись. Почти прикасаюсь к своему жуткому будущему. Оплетаю ногами его ноги, стараясь не касаться бедрами раздутого живота, чтобы не ощутить кожей шевеление потомства. Но чувствую, как напрягается его тело, готовящееся исторгнуть проклятое содержимое. Внезапно накатывает острое чувство дежавю. Словно был здесь тысячи раз. Но это невозможно. Встряхиваю головой, сгоняя наваждение. Смотрю с надеждой вверх, но вижу только тьму. — Тебе не страшно? — снова разбиваю тишину. Молчун не хочет поддержать беседу. Хорошо, тогда я ее поддержу. — А вот мне страшно. Почему здесь освещение не повесили? Ведь нельзя же впотьмах передвигаться. Можно шишку набить. Правда, здесь не обо что, но ты, думаю, понял о чем я. Однажды у нас свет отключили, я еще тогда школьником был, жил с родителями… Существо снова вздрагивает, явно от болезненного спазма в брюхе, чувствую, как напрягаются его бока. Молчун всхлипывает почти по-человечески. Бедненький. Неужели меня ждет тоже самое?! Холодею. Хочется его успокоить, помочь, облегчить страдание, разделить боль… Повинуясь порыву, прижимаюсь щекой к голове существа, выпускаю язык и провожу наугад от угла нижней челюсти до виска, мимоходом касаюсь ушной раковины… Тело существа в облегчении расслабляется. Замираю от осознания только что сделанного в странном порыве движения. Тут же отворачиваюсь, испугано спрятав язык обратно. Люди не ведут себя так. На левом предплечье ощущаю прикосновение скользкого языка попутчика. Вот и ответ. Вот и «поговорили». — Я не такой, как ты! — отрицаю. — Совсем другой. Я — человек. Подъем плавный, щупальца не пытаются разъединить наши тела, видать, обман удался. Молчун перестает меня облизывать и снова вздрагивает. — Извини, зря тебя лизнул. Давай, лучше про хомяка расскажу? Так вот, когда свет отключили, он выскочил. Аквариум низкий — он на столе стоял — если сдвинуть крышку, то зверек подпрыгивает, цепляется за край и вылезает. А я его покормил и задвинуть плотно забыл. Просто слышу: шебуршиться и крышка отъезжает в сторону, а потом он как выпрыгнет… Остановка выходит неожиданной. Неужели, прибыли? Щупальца перестают скользить по телу, замирают и держат. Наверху так же темно, но чувствую: над нами «потолок». Сглатываю судорожно, как молчун, пугаясь и ликуя одновременно. Получилось! — А я тебе еще не поведал, как питомца по всей квартире с фонариком искал, но не успеваю. Потом расскажу, ты не волнуйся. Может мы еще когда-нибудь встретимся. Надеюсь, больше никогда — добавляю про себя. — К тому же я тебя точно не узнаю — вы все одинаковые. Молчун снова вздрагивает. Хорошо, не выбрал профессию акушера. Не мое это дело точно. Даже думать не хочу, что этого бедолагу выше ждет. А вот что там ждет меня? Ну что ж, вылезем и узнаем. Жду открытия «двери» наверх. Но тьма не рассеивается: выход не собирается распахиваться и пропускать наверх. Улей обмануть не просто. Вспоминаю рассказ Марка, и не собираясь мучить молчуна, набираюсь мужества и разжимаю объятия. Отпустить случайного попутчика легко: без прикосновения к его телу несколько спокойнее. Поддерживающие живые плети мешают, но перебарываю сопротивление и переползаю с молчуна на стену. Догадываюсь, что щупальца стянут вниз, если не уцеплюсь за что-нибудь. Вцепляюсь пальцами в отростки, с недовольством ощущая, как тело начинают исследовать щупальца, прежде чем обвить. У меня всего доли секунды, чтоб выскочить наверх. В туннель наконец пробивается нежно-малиновое свечение, которое, как сияние солнца, дарит надежду, ознаменовывая раскрытие выхода. Смотрю на расширяющееся отверстие прямо над головой и не верю, что цель так близко. Страхи и сомнения отступают, сменяясь надеждой. Я выберусь. Смогу. Впереди — свобода! Собираюсь с силами и делаю рывок вверх, отталкиваясь от шевелящихся стен, от не успевших обвить ноги щупалец. Почти прыжок. На свободу. В спасение. Правая рука хватается за край кожистой складки. Вцепляюсь пальцами, едва не соскальзывая, и тут же хватаюсь второй. Предплечьями чувствую, как расслабляются мышцы выхода, открываясь все шире. Щупальца внизу приходят в движение, пытаясь обвить голени и утянуть вниз, в Спираль, снова пленить. Рву себя вверх, перебираю руками и вылезаю по плечи. Ощущение, что выбираюсь из бездонного колодца. Здесь светлее, чем внизу: ритм сияния чаще. Справа и слева стены, переходящие в сводчатый потолок. От «колодца» они расширяются, но куда ведет проход не могу рассмотреть: обзор закрывает зловещий силуэт кокона, чуть наклоненного, как страж, который задремал на посту. Марк говорил о них, но все равно вид этой штуки вызывает оторопь. Секундная заминка стоит слишком дорого: голени успевают обвить несколько щупалец. Запоздало тяну себя вверх, но в отчаянии чувствую: завяз. Пальцы скользят по коже пола, не в силах перебороть хватку выростов. С губ срывается разочарованный стон. Не выберусь. Плети щупалец скользят выше, обвивают бедра, опутывают талию, заползают на плечи… Сильнее вцепляюсь руками в спасительный «берег», не желая признать, что проиграл. Начинает неумолимо тянуть вниз. Нет, не хочу! Сползаю, не в силах перебороть хватку извивающейся длани Улья. Молчуна поднимают надо мной и выталкивают. Дают ему доступ, когда у меня забирают. Мутант, оказавшись на полу родилен, замирает, затем неспешно начинает двигаться вперед. Смотрю ему вслед с завистью. Хотя завидовать тут особо нечему. Судорожно скольжу пальцами по краю, сползая обратно. Щупальца обвили прочно: не вырваться, не выпрыгнуть, не обрести свободу. Пальцы еще сжимают края, замершего открытым выхода, но я уже внизу. Вижу только шевелящуюся стену перед собой. Не хочу отпускать край, сдаваться. Я выберусь. Пусть не сейчас, в следующий. Это возможно. У меня почти получилось… Внезапно накатывает ощущение неправильности происходящего, бесполезности затеи, ошибочного поведения. Мое место там — внизу. Пытаться выбраться раньше — трата энергии впустую, нарушение естественного порядка вещей. Накрывает вихрь эмоций, несущий отголоски укора, бессмысленности задуманного, навевает понимание, что побег — бесполезен. Бежать некуда. Не нужно торопить события. Твое место в Спирали… — Нет! — выкрикиваю и разжимаю пальцы, срываясь вниз. На миг остро ощущаю, что наверху кто-то стоит. И это не молчун. Холодею. Выход, лишившийся препятствия, начинает сжиматься, обещая погрузить мир во тьму, не давая рассмотреть того, кто подошел к краю. Если он, конечно, не морок. Лечу во тьму. Бездну. Отчаяние. На глаза наворачиваются слезы. Не выберусь. Не смогу. Не пропустят. «Ты ведь знаешь почему был засыпан колодец на самом деле, — впивается в сознание до боли знакомый голос, разрывая мысли, как могилу. — Из-за кого. Почему мать так и не записала тебя в бассейн. Почему ты боишься воды» Плеск. Брызги. Холод. — Нет! — вскрикиваю, когда приземляюсь спиной на сеть из щупалец, но кажется, что погружаюсь под воду. Барахтаюсь, силясь выплыть на поверхность, к свету, но меня лишь плотно обвивают и утягивают вниз. На дно, как руки утопленников. К нему. Охватывает беспомощность, паника. «Ты знаешь, зачем я засыпал колодец, — узнаю голос отца, бичующий, бескомпромиссный. — И помнишь с какой целью ты пришел к нему с рассветом. Он звал тебя во сне. Из колодца. Ты пришел, чтобы просить прощения. Но его не было. Он закрылся от тебя землей. Он не простит. Никогда» Кричу от отчаяния, раздираемый чувством вины, чувствуя, что попал в самый страшный ночной кошмар. — Папа, я не виноват! — оправдываюсь, ощущая себя восьмилетним. — Прости! Протягиваю руку к исчезающему лучу света, к недосягаемому выходу и призраку отца, стоящего над ним. Тянусь сознанием, всем существом к родителю, ища прощения, хотя бы отклика, но внезапно натыкаюсь на купол чьего-то сознания. Настолько чужого и непонятного, что возникает ассоциация с пустотой, промерзшей насквозь. Куском льда, скрытым густым слоем снега. Молчуны кажутся родными и понятными в сравнении с ним. — Пап? — спрашиваю неуверенно, но понимаю, что обознался. — Прости… Отверстие стягивается полностью, отдавая во власть мрака, убивая надежду на прощение.