Заместитель

Пятое августа Как и обещали, мы взяли детей обедать в ресторанчик рядом с большим парком неподалеку от музеев-близнецов. Когда они покончили с едой (я не смог заставить себя поесть), мы, пройдя по длинной эспланаде, оказались у входа в Музей естествознания. Конрад спросил меня, не хочу ли я пойти в Музей истории искусств, но я посчитал, что это было бы предательством — оставить его одного с двумя скачущими чудовищами, и отправился с ними смотреть динозавров из Гоби. Конрад понимает своих детей лучше, чем я думал. Он сначала отвел мальчишек в зал рептилий и амфибий, где располагался длинный ряд террариумов с разноцветными лягушками, ящерицами, саламандрами и другой живностью подходящего для детей размера. Карл с первого взгляда влюбился в голубых, черных и красных лягушек, а Клаусу пришлись по душе хамелеоны. Конрад отпустил братьев свободно бегать по залу, разглядывая юрких животных, которых нужно было высматривать в листве, где они прятались. После сорока минут наблюдения (рекорд для Клауса и Карла), настало время смотреть динозавров. Конрад подвел мальчишек к двум среднего размера витринам с протоцератопсами (я прочитал табличку). Странные скелеты выглядели как помесь орла с крупной собакой — совсем небольшие для динозавров. Конрад поднял Карла, чтобы тот мог лучше разглядеть скелет. Клаус немедленно дернул меня за рукав, чтобы я сделал то же самое с ним. — Он вам никого не напоминает? — спросил Конрад, и мальчики слегка растерянно уставились на него. — Кого-то с мощным клювом и телом льва? — Грифона! — радостно завопил Карл. — Нет! Грифоны больше, и у них на голове нет короны, — возразил Клаус. — Это грифон! — заявил его брат, приготовившись спорить. — Вы оба правы, — пресёк дебаты Конрад. — В прошлом, когда людям попадались такие кости, они думали, что это останки грифонов. Разумеется, грифон — вымышленное существо, но за всем этим стоит интересная идея. Так как кости этих созданий, протоцераптопсов, часто находили там, где искали золото, люди верили, что грифоны охраняют сокровища и живут высоко в горах. — Гунтрам рисовал нам грифона. У них львиное туловище и орлиная голова. — И крылья! Они высоко летают! — Мы выбрали их геральдическим символом нашей семьи потому, что грифоны — сильные, смелые и преданные. Таковы наши ценности, которые мы защищаем. Грифон также выбран Церковью, чтобы олицетворять двойственную сущность Господа нашего Иисуса Христа. Линторффы всегда старались следовать этим принципам: защищать то, во что мы верим, находить в себе смелость принимать решения за людей, которые от нас зависят, преданно следовать своим убеждениям и заботиться о своей семье и друзьях, — говорил Конрад, а мальчики очень внимательно его слушали. — Главу нашей семьи всегда называли грифоном, но вам еще придется заслужить эту честь. Сравнение с одним из этих созданий — высшая похвала, и вам обоим предстоит много сделать, чтобы заработать ее. Конрад прошелся с детьми вдоль витрин, показывая им других динозавров, я тихо следовал за ними. После музея мы отправились в парк и, взяв пример с других родителей, сели, отпустив детей бегать. — Я думал, что следующим Грифоном станет Армин, а ты, оказывается, готовишь на это место Клауса и Карла, — я расстроился, обнаружив, что он и в этом мне солгал. — Армин, если он подойдет, возглавит Орден, но глава Ордена — не то же самое, что Грифон. Это звание получают члены моей семьи, оно не имеет прямого отношения к Ордену. Даже если Линторффы покинут эту отжившую свой век организацию (как я планирую), Клаус и Карл все равно унаследуют огромное состояние и множество компаний, которыми им придется управлять. Они должны научиться делать это, не забывая наших заповедей — думать не только о прибыли, но и о том, как поддержать людей, у которых ничего нет, как истинные грифоны. Я очень надеюсь, что они переймут у тебя чувство социальной ответственности. Впереди тяжелое время. Очень тяжелое для обычных людей. Орден в ближайшие годы изменится, поскольку я отсек от него всё, что считал лишним. Седьмое августа Сегодня утром мы были в зоопарке и чудесно провели время. Мисс Майерс осталась в отеле отдыхать после вчерашнего — она ходила с детьми смотреть лошадей, а позже в Пратер*, да еще и с Конрадом в нагрузку. Бедная женщина, она отрабатывает каждый франк своей зарплаты! Вечером мы повели детей в маленький театр марионеток. Они просидели все представление с горящими глазами. Когда спектакль закончился, на улице нас ждала Каролина — Конрад решил отправить Клауса и Карла в отель ужинать. Мальчишки горячо запротестовали и надулись, но отец остался безучастен к их мольбам: — Нет, вы возвращаетесь с мисс Майерс. Уже больше восьми, вам давно пора спать. Спокойной ночи. Карлу и Клаусу пришлось признать поражение и пойти с няней, но, похоже, они не теряли надежды уговорить ее пойти на уступки. Что ж, удачи… Ее выбрал на место няни сам Фридрих. — Я достаточно нанюхался шницелей за эту неделю. Не хочешь сходить куда-нибудь, где на столах льняные скатерти? — спросил Конрад, заставив меня улыбнуться. Вообще-то, мне тоже надоел вездесущий запах жареного мяса. — Думаю, да. Завтра мы едем в Зальцбург, и ты снова вернешься к нелегким родительским обязанностям, — ответил я. Странно, что после нескольких напряженных дней в Цюрихе я вдруг начал чувствовать себя спокойнее рядом с ним… «Гунтрам, ты переспал с этим человеком, и нельзя сказать, что дело было только в пари. Ведь мы оба знаем, что когда ты на самом деле не хочешь, то не хочешь». Я ненавижу мой внутренний голос — на мой вкус, он слишком навязчив. — И не говори. Почему они всегда просят вредную пищу? Уверен, что дома и в школе их таким не кормят, — пожаловался Конрад. Он решительно направился в сторону Кафедрального собора, и мне пришлось выйти из оцепенения и поспешить следом: еще одна вещь, которую я ненавижу, это бегать за ним! — Каждые две недели у них в школе день пиццы. По пятницам. Очень умно: если у детей после такой еды болят животы, то с проблемами приходится разбираться родителям, а не учителям. Ничего страшного — ты же видел, как мальчишки носятся. Они тратят все лишние калории, — выдохнул я, с трудом нагнав его. — Да… Из-за них я ощущаю каждый прожитый год. — Ну не так уж все и плохо. Мы же пережили то время, когда они были маленькими. — Тогда они спали по двенадцать часов, ели из бутылочек, ничего не хватали и не бросали в нас, — мягко улыбнулся Конрад. — Последние два года были очень сложными, — медленно проговорил я, вспоминая, как они учились есть самостоятельно… не говоря уже об использовании туалета. — Ты не представляешь насколько, — признался Конрад, глядя мне в глаза. — Мы оба виноваты, но сожаления ничего не изменят. Быть может, те годы, что у нас впереди, мы сумеем прожить лучше. — Быть может, Конрад, быть может, — я отвел глаза, избегая его изучающего взгляда. Мы поужинали в небольшом ресторане, говоря главным образом об экономике, — эта тема была безопасней, чем предыдущая. К одиннадцати вечера я до смерти устал, и Конрад решил вернуться в отель. В номере я сразу отправился в душ. Когда я, переодевшись в пижаму, вернулся в спальню, Конрад уже сидел в постели и смотрел «Euro-News». — У тебя никогда не бывает отпусков, да? — устало улыбнулся я. — Что делать, жизнь не берет отпусков… И это всего лишь новости. Завтра в поезде я собираюсь почитать документы. — Ты? В общественном транспорте? — неверяще спросил я. — Дети должны хоть раз в жизни увидеть поезд. Я также подумываю в следующий раз отправить их обычным рейсовым самолетом. Ты случайно не знаешь, почему Фердинанд между сиденьями нашел кусочки печенья? — Должно быть, печенье сбежало из коробки. Его очень трудно поймать, — невозмутимо ответил я. Первый раз за долгое время я с ним пошутил, и даже не почувствовал себя за это предателем. — Похоже на то… Мари попросила целую неделю выходных. — Ей слишком легко живется. Полетала бы на коммерческих рейсах, в эконом-классе, забитом студентами, тогда бы узнала, почем фунт лиха, — сказал я, забираясь под одеяло. — Бедная Мари, она терпела меня пятнадцать лет, а сейчас мои сыновья меньше чем за сорок пять минут чуть не заставили ее уволиться. В следующий раз я отправлю с ними Анну. — …и неожиданный поворот событий в скандале, связанном с компанией «Кавказ-ойл»: русский нефтяной магнат Константин Репин был найден мертвым в Смоленском следственном изоляторе, где ожидал суда. Он обвинялся в уклонении от уплаты налогов более чем на четыре миллиарда долларов. Российские власти отказались дать какие-либо комментарии по этому поводу. Не веря своим ушам, я уставился на экран. Константин мертв?! Этого не может быть! Он был слишком умен, чтобы так просто попасться! Я почувствовал, как глаза наполняются слезами. — Это ты? — тихо спросил я Конрада. — Нет. Множество людей было обеспокоено его арестом. На меня у него ничего не было. Гунтрам, я не единственный его враг, его устранили его собственные люди. Возможно, смерть Репина выгодна его жене и детям. Это могло быть и самоубийством, — Конрад подвинулся и прижал меня к себе. Какую-то долю секунды мне хотелось его оттолкнуть, но в его глазах не было ни тени неискренности. Я положил голову ему на плечо, борясь с желанием заплакать. — Что бы ты там ни говорил, он любил меня — на свой лад, — прошептал я, смаргивая влагу. — Может и так. Ты умеешь разглядеть суть человека за маской, которую он носит. Я понял это, когда увидел одну твою картину — мой портрет, написанный много лет назад, в Венеции. И еще портрет с детьми, сделанный тобой в самые плохие для нас времена. Иногда я думаю, что ты пришел к нам из другого мира, Гунтрам, — тихо пробормотал Конрад, крепче обнимая меня. — Зачем кому-то понадобилось его убивать? Он бы ничего не рассказал, — я почти плакал. — Никогда нельзя быть уверенным. Последние десять лет он поставлял оружие в горячие точки Африки, контролировал почти весь наркооборот в России, так же как и трафик опиума в Афганистане, не говоря уже о российском черном рынке. Многие ненавидели его и искали возможность с ним расправиться. Если бы Алексею дали сорок пятый калибр и десять минут наедине с Репиным, то итог был бы аналогичный. Я не расстроен его смертью, но меня интересуют те, кто сейчас будет бороться за его место. Теперь Орден свободен от Репина, и это всё, что имеет для меня значение. Я уверен, что его друзья больше нас не побеспокоят. — Он умер в одиночестве. Я никогда не хотел для него такого конца. Он был добр ко мне, и не потому, что хотел затащить меня в постель. Его жена говорила, что он был ей хорошим мужем. — Именно она предоставила властям доказательства против него в обмен на полный иммунитет для себя и своих детей. У нее есть счета в некоторых наших структурах, Гунтрам. Она разыграла для тебя фарс «Несмотря на всё, я люблю своего мужа», чтобы уговорить тебя написать портрет дочери. Она добивалась, чтобы я взбесился и убил тебя, полагая, что после этого Репин бы взбунтовался, и я разделался бы и с ним. Всегда удивлялся, почему она ему все спускает с рук. Теперь понятно почему. Я восхищен ее выдержкой и характером, но не собираюсь делать за нее грязную работу. Ты и его дети, должно быть, единственные, кто поплачет о его смерти. Наверное, Остерманн прав: через несколько лет мы будем ничем, но твое имя останется в памяти людей, Гунтрам. Кто помнит мою бабушку? А Рубенса знают и любят все. Репину повезло, что нашелся человек, который прольет о нем слезы. Это больше, чем он заслуживает. — У каждого человека есть кто-то, кто будет плакать после его смерти, — прошептал я. — Да, но большинство из нас исчезает после смерти. Хорошо, что Фолькер все же купил тот портрет. Он в надежных руках. — Ты ненавидел этот портрет! — я разозлился: он опять бессовестно лгал. — Я ненавижу, когда меня учат на глазах у всех. Элизабетта не имела права этого делать. Не так грубо. В феврале я столкнулся с Фолькером на деловой встрече во Франкфурте. Его холдинг просил предоставить им наличные средства, и мне необходимо было присутствовать на обсуждении. Я тогда злился на него и считал, что мне выпал прекрасный шанс ему отомстить, но Фолькер предложил мне поговорить с ним с глазу на глаз. Я ревновал к нему, потому что он мне реальный соперник — гораздо моложе меня, с незапятнанным прошлым, умен и занимает хорошее положение. Репин никогда не был мне опасен в этом смысле, его прошлое мешало тебе полюбить его, но Фолькер мог конкурировать со мной. Мы встретились с ним в отдельной переговорной. Фолькер просто открыл свой ноутбук и показал мне твою картину. «Неужели вы думаете, что тот, кто это нарисовал, не любит вас? У меня с ним нулевые шансы. Я только хотел представить его в артистических кругах, больше ничего, Линторфф». Почему я не торговался за портрет? Я мог бы купить его, одно моё движение — и торги бы остановили. Но я не хотел, чтобы портрет был уничтожен, и оказался прав — Стефания сожгла твои работы. Согласен с Остерманном — ее портрет удивительно точно рисует современные нравы. — Ты правда так думаешь? Я никогда не хотел унизить тебя или Стефанию. До сих пор не понимаю, почему он таким получился. Мне не нравилось, что меня заставляют его писать. Она заявила, что я — любитель, потому что начинал портрет четыре раза. Я просто разозлился. — Я не хотел тебя обидеть, Гунтрам, никогда. Мне только хотелось, чтобы ты был счастлив и оставался со мной до моего конца. Но всё пошло не так… — Не знаю, чего я ждал от тебя последние два года. Мне хотелось причинить тебе боль, но я не мог заставить себя это сделать, так что просто игнорировал тебя. Я жаждал, чтобы ты заплатил за смерть моего отца, но глубоко внутри я всегда знал, что в любом случае остался бы один. Я никогда не видел никого из своей семьи, и они никогда не пытались встретиться со мной. Возможно, сын бедной женщины был недостоин их внимания, а теперь я ношу этот глупый титул**, — признался я. — Может, у твоей матери и не было денег, но если твой отец так сильно любил ее, значит, она обладала другими достоинствами. Я сглупил, что не забрал тебя к себе, когда твой отец умер — тогда тебе не пришлось бы пережить все эти годы душевного одиночества. Никто из окружающих не заметил, что у тебя уже тогда было слабое сердце! Я поступил эгоистично, думая лишь о собственной боли; я струсил и загубил все шансы заново построить свою жизнь. — Людям не дано знать, как сложатся их жизни, Конрад. Возможно, если бы ты тогда в Венеции не заговорил со мной, сейчас я уже был бы мертв и выброшен в какой-нибудь подмосковный овраг, или до сих пор бы разносил кофе в ресторане, а может, был бы женат, имел детей, вкалывал как проклятый, и никогда бы не знал, что теряю. — Знаю, ты мне не веришь, но, клянусь, что в тот момент, когда я увидел тебя в Нотр-Дам, я понял, что Бог дал мне новый шанс. Я проигнорировал ежегодную встречу Ордена, только чтобы иметь возможность еще несколько часов смотреть на тебя. Ты… будто излучал сияние, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Я словно ангела увидел. Даже с продавцом кебабов ты говорил так, что он чувствовал себя значительным, рассказывая тебе о своей родине. Фердинанд целый вечер ругал меня за то, что я не явился на встречу. Мы узнали, кто ты, только когда ты записал свое имя в музее. — Но ты видел во мне моего дядю, — печально сказал я. — Нет, — покачал головой Конрад. — Никоим образом. Ты на него не похож. Ты улыбаешься людям, и они чувствуют себя важными. Ты вежлив с горничными и садовниками и ведешь себя с ними точно так же, как с миллиардерами. Ты разозлился, когда я заговорил с тобой в Венеции, и успокоился только в ресторане. Любой другой человек при упоминании моего титула и денег изошелся бы слюнявой лестью. Я тогда сказал Фердинанду о твоем сходстве с Роже, сочтя, что пусть он лучше считает меня одержимым, чем подверженным мистическим видениям. — В Венеции ты вел себя как настоящий мудак. — Знаю. Я нервничал, как влюбленный подросток. Ты не заметил, я неправильно представился — смешал свой титул и фамилию?*** — Зачем ты таскал с собой целую свиту? Фердинанда и Хайндрика? — Я не таскал. Они явились сами, — фыркнул Конрад. — Фердинанд очень беспокоился. В отличие от Михаэля. Той ночью, когда ты первый раз пришел ко мне в постель, я был так взволнован, что не мог заснуть. Я чувствовал себя жалким, что поддался старым страхам и так отвратительно обошелся с тобой, чуть не разрушив наши зарождающиеся отношения. Ты оказался таким хрупким существом, почти как ребенок, и ты всё равно пришел ко мне за утешением и защитой. Я тогда понял, как ты одинок, если считаешь меня единственным человеком, кто был добр к тебе. Я не знал, что делать. Только понимал, что ты мне нужен, как никто иной. Ты был таким неискушенным и чистым, и я боялся, что я, такой как есть, оскверню тебя. Ты был моим величайшим счастьем, Гунтрам. Ничто не пугало меня так сильно, как угроза потерять тебя. Та неделя, когда ты лежал в больнице, стала для меня адом. — Я испытал это, когда познакомился с твоей матерью, — прошептал я. — Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за ложь о моем прошлом с Роже? — Я простил тебя ради детей. Но жить с тобой снова будет трудно — слишком много боли мы причинили друг другу. Мне нужно еще время подумать, — медленно сказал я, отметив, что сейчас Конрад в первый раз по-настоящему извинился за свою ложь. Я подвинулся и уютно устроился у него в объятьях. Не знаю, почему я это сделал. Мне просто хотелось снова его почувствовать. В таком положении мы и заснули. *** Было раннее утро, солнце только всходило, когда я проснулся, все еще в его объятьях, уткнувшись лицом в его мерно вздымающуюся грудь. Долго глядел на его лицо, омываемое растущим светом. Он спал, как ребенок, и я вдруг понял, что для меня другого такого нет в целом мире. Только он. Мы нужны друг другу не только ради детей, но и для собственного душевного равновесия. Я легонько погладил его щеку тыльной стороной согнутых пальцев, почти ожидая, что он сейчас бросится на меня, как ненормальный, но он продолжал спать. Я отважно потянулся к его губам и осторожно поцеловал. — Гунтрам, что… Я не дал ему договорить, снова поцеловав. Обвил руками шею и мягко потянул к себе. Он стал отвечать, слегка придавив меня к постели. Сонный взгляд, словно у ребенка, не понимающего, что происходит, был так нежен, что у меня защемило сердце. — Не думай, Конрад, просто чувствуй, — шепнул я ему. Мой мозг не желал признавать, к чему всё идет, но сердце жаждало продолжения. — Ты, правда, хочешь, Maus? — тихо проговорил он, в его низком голосе звучало желание, вызывая у меня озноб. Вместо ответа я мягко оттолкнул его, заставляя лечь обратно. Он был озадачен, но ничего не сказал. Мои руки принялись расстегивать его пижамную куртку, я склонился над его соском и настойчиво втянул его губами, одновременно пальцами исследуя его голую грудь. Боже, я забыл, как чудесна его кожа. Этого мне было мало. Я приподнялся, сел на икры и начал медленно расстегивать свою пижаму. Он нерешительно смотрел на меня, силясь понять, что происходит, но я слабо улыбнулся ему, и все его сомнения исчезли. Он отвел мои руки от пуговиц и, расстегнув до конца, раздвинул полы рубашки и стал гладить меня по спине. Казалось, он боялся, что это сон, который в любую секунду закончится. Он обхватил мою голову ладонями, я взял его руку и прижался к ней губами. Когда я принялся посасывать его пальцы, он смежил веки и застонал, потерявшись в ощущениях. Для меня его искаженное удовольствием лицо было самым привлекательным и эротичным зрелищем, какое я когда-либо видел. Моя рука нырнула к его пижамным штанам, и я обхватил уже полностью стоящий член, заставив Конрада дернуться. Я успокоил его и, больше не раздумывая, наклонился и принялся водить языком от основания к головке. Я так увлекся его членом, что не заметил, что он уже стянул с меня штаны и ласкает медленно, но настойчиво. От проникновения его пальца я вздрогнул, но стал сосать еще интенсивнее, он тем временем медленно и заботливо меня растягивал. Когда он был уже на грани оргазма, я, роняя капли, выпустил член изо рта и выпрямился; мой собственный член болезненно торчал вверх. Мы оба нерешительно смотрели друг на друга, не понимая, что нам делать дальше. Я прикусил нижнюю губу, затем провел по ней языком. Он сел на постели и смущенно поцеловал меня — как первый раз. Мой рот открылся, язык встретил его язык. Его поцелуи стали более настойчивыми и лихорадочными. Он прижал меня к груди, я снова обвил руками его шею, чувствуя головокружение от его упоительных поцелуев. Мне пришлось подавить стон досады, когда он отстранился и почти силой заставил меня повернуться и схватиться за гладкое изголовье кровати. Откуда-то он взял лубрикант, я вздрогнул, когда почувствовал холодное прикосновение внутри. Он рывком вошел в меня, я дернулся, вскрикнув от удовольствия, но он крепко удерживал меня на месте, вцепившись в бедро. Другой рукой он обхватил меня и надежно зафиксировал, но меня это уже мало беспокоило — я хотел чувствовать его, дикого и безудержного в своем желании. Конрад стал очень медленно двигаться внутри меня, мощно и мерно раскачиваясь взад-вперед, а я податливо принимал его, подчиняясь силе его рук. Он поцеловал меня сбоку в шею, я выгнулся, ища его губы, чтобы вернуть поцелуй. Он убрал руку с бедра, взял в ладонь мой член и стал ласкать его в том же ритме. Мы кончили одновременно, и я рухнул к нему в объятья в поисках тепла. Конрад прижал меня к себе и нежно гладил, бормоча на ухо что-то вроде «mein kleines Kätzchen» (мой котеночек), отчего мое сердце снова рассыпалось на тысячу мелких осколков. Я осторожно отстранился, залез под одеяло и лёг к нему спиной. Я почувствовал его вес, когда он опустился рядом, его рука легла мне на талию, и он притянул меня к себе. Мы долго молчали. Изнуренный, я просто лежал, чувствуя тепло его тела. — Возможно, мы могли бы быть друзьями, — прошептал я, не в состоянии более терпеть напряжение. Он немедленно отпустил меня и сел на постели, на его лице явственно читался гнев. — Друзьями? Типа секс-приятелями? Никогда, Гунтрам. Я слишком стар и слишком консервативен, чтобы на это согласиться. Я хочу, чтобы ты был моим спутником жизни, моей второй половиной, отцом наших детей. Я хочу, чтобы всё было, как раньше: настоящий брак со всеми его радостями и горестями. Я хочу возвращаться домой, в настоящую семью, такую, какая была у нас с тобой, хочу слушать, как ты рассказываешь мне, как прошел твой день, что делали мальчишки, что они поломали, хочу слышать, как ты говоришь, что любишь меня. Мне хочется, чтобы я мог рассказать тебе о своих делах, о том, с кем я встречался, о своих планах на будущее. Я хочу, чтобы ночью ты лежал в моих объятьях. Я хочу состариться рядом с тобой. Мне не нужна дружба и хороший перепихон дважды в неделю. Это не для меня и не для тебя, — яростно проговорил он и резко встал с постели. — То, что мы сейчас делали, было ошибкой, если ты не готов по-настоящему простить меня и снова любить. Он громко хлопнул дверью в ванную, заставив меня вздрогнуть. Я взглянул на часы: семь утра. Пора подниматься и встречать новый день. ------------- примечания переводчика * Пратер — парк аттракционов в Вене. ** Помните, Армин объяснял Стефании за завтраком, что Гунтрам — виконт де Мариньяк… *** — Конрад, герцог фон Линторфф, — коротко сказал мой новый знакомый; руки он не подал. (первая часть, глава 4). Правильно «Конрад фон Линторфф, герцог Витшток».