Второй (не) лишний

Происходящее давно перестало иметь для Альфреда какой-либо смысл. В голове крутилось множество вопросов, но от всех них он отгораживался, уворачивался, не желая рассуждать над ними — да и зачем, какая разница, если будущее сжалось до нескольких ближайших дней. Несмотря на неожиданность последних событий, ощущения нереальности не было. Наоборот, всё казалось слишком реальным: и ставшая почти привычной камера, и уткнувшийся ему в грудь англичанин, и немилосердно затёкший бок: Джонс боялся лишний раз шевелиться, чтобы не потревожить Кёркланда. А может быть, наоборот, стоило его разбудить? Не опасно ли тому отключаться так надолго? Или сон в данном случае — лучшее лекарство? Альфред ничегошеньки не знал. − Артур, − решившись, шепнул он и легонько похлопал британца по здоровому плечу. Тот тихо вздохнул, немного повернул голову и вздрогнул. Американец заметил, что на самодельных перевязках прибавилось несколько красных пятен, но не так уж много, и это было единственным, что в данный момент могло хоть как-то приободрить. Как бы не помешали сейчас настоящие бинты и какое-нибудь дезинфицирующее средство! Но такой роскоши им, похоже, не причиталось. Более того, еды и воды им тоже больше не приносили, и нарастающее беспокойство уже несколько часов подступало к горлу Альфреда большим липким комком. − Как ты себя чувствуешь? — Джонс даже умудрился улыбнуться, задавая этот вопрос. Наверное, сыграло свою роль умение улыбаться профессионально, как учили всех молодых менеджеров в Штатах; даже если у тебя плохое настроение, или ты вообще готов вот-вот покончить с собой — будь добр выглядеть приветливым. У Альфреда никогда не было особых проблем с освоением этого навыка: он готов был лыбиться много часов подряд просто так — от души. Но сейчас это умение всё-таки пригодилось ему. Кто-то из них должен был сохранять хотя бы видимость положительного настроя. − Хорошо. Гораздо лучше, чем несколько часов назад, − буркнул Кёркланд. − Правда? — улыбка американца немедленно стала искренней. − Разумеется, нет, − Артур снова немного изменил положение и зажмурился от боли. — Холодно. Альфред потёр его по спине костяшками пальцев, пытаясь сгенерировать хотя бы немного дополнительного тепла. Англичанин и сам был холодным на ощупь — не настолько, чтобы испугаться, но чтобы насторожиться — вполне; и даже веки у него приобрели неестественный голубоватый оттенок. Джонс решил измерить у него пульс, но долго не мог найти сонную артерию, а Кёркланд тщетно пытался избежать этой процедуры, но уворачивался вяло, заторможенно, и это Альфред тоже отметил. Биение под пальцами было чересчур быстрым, трепещущим, но достаточно сильным. По крайней мере, на вкус американца, который мало что в этом смыслил. Он снова качнул Артура, но тот лишь промычал что-то совсем неопределённое. Тогда Альфред наклонился и поцеловал его в висок, что немедленно привело к результату: Кёркланд дёрнул головой и распахнул глаза. Даже будучи почти без сознания, он не мог позволить Джонсу действовать так нагло. − Мне кажется, у тебя шок, − сказал Альфред обеспокоенно, но с ноткой удовольствия — оттого, что нашёл удобный и приятный способ быстро приводить англичанина в чувство. − Конечно, у меня шок, − голос Артура дрожал и прерывался, но, по крайней мере, говорил он связно. — Я в шоке с тех самых пор, как ты начал пялиться на меня во время собрания, и до настоящего момента. − В другом смысле… в медицинском. − Да понял я. На бледных губах у него застыло подобие привычной язвительной усмешки. Американец знал, что Кёркланд заставлял себя держаться изо всех сил, не показывать уязвимости, испуга, страданий; и с одной стороны, восхищался его умением контролировать себя в такие минуты, а с другой, было немного обидно за то, что что даже в его, Альфреда, присутствии, Артур не мог позволить себе дать слабины. − Наверное, было бы хуже, окажись у тебя температура. − Она у меня есть. Я всё ещё жив, если ты не заметил. − Я имел в виду — повышенная! Жар! Почему ты всё время цепляешься к словам? − А ты почему не умеешь формулировать свои мысли? Американцы совершенно не ценят язык, на котором говорят. Джонс был слишком рад, чтобы обидеться на такое заявление. Раз у Кёркланда есть силы на шпильки в сторону американцев, значит, не всё так плохо, как могло показаться. − Я просто хотел сказать, что у тебя хотя бы точно нет заражения крови, − примирительно вздохнул он. − Вот это я понимаю − оптимизм, − Артур снова обмяк, и пальцы, которые он вплёл в уголок одеяла, чтобы согреть, разжались. − Нет, − пролепетал Альфред, − нет, нет, подожди, подо… − Я жду, − еле слышно отозвался тот. − Хорошо. Хорошо. Расскажи мне что-нибудь, скорее. Неважно, что, просто говори. Например, про своих родителей, − идиот! Зачем он опять приплёл их так некстати? Но, может быть, эта тема заставит англичанина немного прийти в себя. − Что тут говорить, − Артур поморгал, словно вспоминая. — Родители как родители. Много давали. Много ожидали. Устанавливали много правил. Всё должно быть идеально, иначе — скандал. Каждая мелочь должна быть проверена. Эти скупые фразы в голове Джонса никак не укладывались в концепцию «родители как родители». Зато стало довольно очевидно, откуда у британца возникла такая мания находить чужие ошибки, больше того — в лепёшку расшибаться, чтобы эти самые ошибки были выставлены на всеобщее обозрение. − Как они умерли? — да что же это такое? Почему спрашивает до того, как думает? − Снова ничего необычного, − совершенно ровным тоном ответил Кёркланд. — Болезнь и несчастный случай. Тривиально. Такие передряги, как у меня, им не снились. − Ты же… ты же не собираешься тут умереть? Даже не думай, − ком из горла американца провалился куда-то в желудок. — Я считал, ты никогда не сдаёшься и всё в таком духе. − Мы уже выяснили, что я просто-напросто реалист, − Артур даже дышал теперь осторожно, будто боялся не справиться со слишком глубоким вдохом. — Ты что, плачешь? Я не говорил, что обязательно помру тут. Боже, утрись уже… не вздумай сморкаться мне в волосы… Альфред, уткнувшийся носом ему в макушку, только всхлипнул громче. Это похищение было неплохим шансом для них обоих; дало возможность обсудить кое-что, лучше понять друг друга, но сейчас всё зашло слишком далеко. Большую часть времени Джонс был уверен: это судьба завела их в такие странные обстоятельства, заставила провести столько времени бок о бок, разговориться, притереться; но разве есть толк в таком повороте, если всё вот-вот кончится? − Да прекрати же ты рыдать. − Не могу, − он и правда не мог; он ведь не Артур и не умел так хорошо сдерживаться да и не видел в этом особого смысла. Англичанин смотрел на него сквозь полуприкрытые веки. − У меня был брат. − Что? − Младший брат. Чем-то похож на тебя. Такой же доверчивый идиот, − в уголке глаза у него всё-таки собралась влага и, соскользнув вниз, затерялась на подбородке. − Что с ним случилось? — спросил Джонс больше одними губами, чем вслух. − Уехал в Америку. Почти сразу после похорон родителей. Хотел избавиться от контроля… считал, что я буду присматривать за ним так же строго… и был прав. Соединённые Штаты стали для него таким… символом свободы. Он думал, что там сможет найти своё место в жизни… и делать, что захочет… вот только это совсем не одно и то же. Кёрклад неуютно пошевелился в руках Альфреда и замолчал надолго; но всё-таки продолжил, собравшись с силами то ли физически, то ли морально: − Поступил там в первый попавшийся колледж и даже хорошо учился поначалу. Со мной общался неохотно, иногда писал, что всё нормально, а потом я вдруг узнал, что он умер от передозировки. И что многие месяцы до этого он творил… всякое. Пьянство… хулиганство… всему этому его научили новые друзья. − И поэтому ты… но послушай! Ведь всё совсем не так! Дурные компании есть везде, и… то, что случилось, конечно, ужасно, но это не ведь не повод обвинять целую страну из-за того, что твоему брату не посчастливилось познакомиться с худшей её частью!.. − Я знаю, − выдохнул Артур. — И на самом деле, это моя вина. Слишком мало интересовался его жизнью… Хотел дать ему почувствовать самостоятельность. Единственный раз в жизни я ослабил контроль, и вот что из этого вышло. Альфред прикоснулся лбом к его лбу. − Прекрати. Оказывается, не только я умею говорить глупости. Кёркланд ничего не ответил, и забытое ненадолго чувство ужаса вернулось к американцу в полной мере. Последние слова Артура… звучали как признание, классический такой монолог перед смертью, и это пугало. − Ты же не рассказал мне это в качестве последнего откровения, правда? — о боже, ничего подобного не может и не должно быть. Англичанин разлепил губы. − Нет. Я рассказал тебе это, потому что захотел рассказать. − Так-то лучше. Но тот уже заснул или потерял сознание. Альфред немного покрутил головой, разминая шею, и прислушался. Вокруг не раздавалось ни шороха, ни малейшего шума — уже давно, и это могло значить только одно: больше им не дождаться воды, одеял и паршивых сэндвичей из ближайшего ларька, потому что их бросили тут, оставили за решёткой самих по себе.