Танцы на ножах

Суббота и воскресенье, проведенные в голом виде лежа на животе на кровати и наполненные водкой из горла и орущим телеком, который я типа смотрел, ознаменовались лишь одним «интересным» открытием – как же, оказывается, может быть дико больно срать! Едва я попытался присесть, как подскочил и даже взвыл, словно опустился не на сидушку унитаза, а на раскаленную сковороду. До меня даже не сразу дошло, что этот электрический разряд в заднице – ближайший родственник ноющей боли, что не отпускала меня с вечера пятницы. Но съеденное на корпоративе давало о себе знать, и я, полустоя, жалко поскуливая и обливаясь холодным потом, кое-как все же опорожнил задний проход. И почти на подгибающихся ногах побрел в душ. А потом долго-долго стоял под теплыми струями, не решаясь прикоснуться к израненной дырке. - Ну что, блядь, придурок, - рыкнул я в конце концов на себя. – Мойся уже! Мужик ты или… М-дя… Я прислонился спиной к мокрой стене и закрыл глаза. Ноги предательски дрожали и держать меня отказывались. Я не плюхнулся на дно ванны только из страха новой порции боли. Губы задрожали, по лицу снова потекли слезы. Я влепил со всей дури кулаком по соседней стене и… заревел. Не, не как зверь. А так, как ревут мелкие, когда навернуться со ступенек мордой об асфальт, и как я не ревел с давнего мокроштанного детства – в голос, изливая на весь мир глупую обиду за собственную дурь. Мне хотелось топать ногой и долбиться головой о стену. Но, видимо, повзрослевшее тело все же сохраняло часть инстинкта самосохранения. Поэтому я просто дубасил кулаком стену, периодически им же растирая по морде воду, слезы и сопли, и выл, перемежая нечленораздельные звуки вполне конкретными многоэтажными построениями. Нарыдавшись и умывшись, я все-таки стиснул зубы и дрожащими пальцами дотронулся до ануса. То ли теплая вода, попадая на тело, несколько утишила боль, то ли вытрепанные нервы не в силах уже были реагировать в полную силу, но все оказалось не так уж страшно. Я даже, правда, шипя и дрожа, смог воспользоваться мылом. Наконец, совершенно измученный, я завернулся в полотенце и дополз до кровати, рухнув на нее плашмя, лицом в постель. Потом на ощупь вынул из-под кровати бутылку водки и сделал несколько глотков. Стало легче. - Вот интересно, - сказал я прозрачной жидкости в бутылке, - Ков сейчас так же… лечится… Воспоминание о содеянном неприятными колючками прошлось по позвоночнику. Но странно, теперь оно не было таким мучительным и вытравляющим душу, которой, как я думал до последнего времени, у меня нет. Не скажу, что я успокоился или перестал чувствовать свою вину, но… Проснулся я в понедельник глубоко после обеда. Да и «проснулся» - это был не факт, а процесс. Сначала я понял, что мне очень и очень хреново. Если не вдаваться в подробности, у меня болела голова, задница и все, что между ними. Дьявольски хотелось отлить, но еще сильнее не хотелось шевелиться. Помучившись немного выбором, я свесил с кровати руку и попытался на ощупь найти бутылку. Но и первая, и вторая, и третья добытая мною оказались пусты. Печалька. Я переполз к краю и принялся выстраивать пустую тару в шеренги. В результате сей глубокомысленной процедуры выяснилось, что вся коробка водки, купленной мною в пятницу, мною же и опорожнена. Горестно полюбовавшись на маленькую стеклянную «армию», я все-таки окончательно проснулся и побрел в туалет, заглянув предварительно на кухню и поставив на огонь чайник. В уборной я беззаботно попытался плюхнуться на стульчак, почти привычно бляднув и обреченно подскочив вверх, даже не долетев седалищем до вожделенной точки опоры. Затем занял позицию стоя, включил «слив» и попытался вздремнуть, прикрыв глаза, чтобы уменьшить «вертолетики». Дошло до меня, что я не попадаю, когда горяченькое благополучно обрызгало мне ноги. В результате пришлось идти сразу в душ. Поэтому, когда я попал, наконец, на кухню, мне оставалось тупо порадоваться, что не нужно тушить пожар – на газу мирно обгорал пустой чайник. Злость на себя и весь мир накатила одновременно с резким приступом тошноты. Я схватил чайник за раскаленную ручку и швырнул в стену, покрытую кафелем. А сам поскакал обниматься с белым другом. Но рвоты собственно не случилось – просто нечем уже было. Последние трое суток я ничего не жрал, а выпитая водка давно перешла в жидкость, благополучно исторгнутую только что моим организмом через нижнюю дверцу. В результате в рот выплеснулась горько-жгучая мерзость, и мне стало окончательно хреново. В коридоре уже с минуту разрывался мобильник. И я на карачках пополз туда. - Да?.. Неужели?.. Ну надо же… Нет, я трезв… Вот сейчас трезв… Нет, не приду… По кочану… Знаю… Знаю, с кем говорю… знаю, чем грозит… Угу… Ага… Как только, так сразу… Завтра. - Наверно… - последнее слово я сказал уже гудкам. Завалившись на спину и чуть шипнув от боли в заду, я устроился на полу и посмотрел в мягко раскачивающийся потолок. Приехали, Гизмаев, Сигизмунд ёбаный… (тут я глупо хихикнул, а ведь и правда – ёбаный!) В общем, если меня завтра не уволят по статье за прогул, можно будет считать, что мне крупно повезло. М-дя… Дааа… на полу в коридоре, да еще в голом виде, я пока не спал… Я проснулся от холода. На автомате пошарил вокруг в поисках одеяла. Нашел ботинок. Укрыться им не получилось. Поэтому организм решил все-таки проснуться и прояснить ситуацию. А вот если бы я дотянулся до пиджака, что валялся совсем рядом, я бы точно снова уснул. Увы. Ладно. Я встал, потягиваясь и почесываясь, и потащился на кухню. Ну да, ну это ж я… Хотя, нет, такого со мной не случалось никогда в жизни – я вспоминал предыдущие несколько дней, обозревая кухонные разрушения. На стене расколотая плитка, чайник, обгорелый и проплавивший линолеум, - на полу, на плите все еще горит газ. Будем считать, лишение девственности обошлось малой кровью. Кровью… меня передернуло, но как-то уже не очень остро. Я вернулся в коридор, отыскал среди кое-как разбросанной одежды трусы и сунул их в пакет для мусора. Вторые уже… Вскипятил воду в жестяной кружке, заварил кофе и закурил, глядя в окно. За стеклом было темно, и я видел лишь желтые фонари, золотую, влажную от треплющего ее дождя листву, что металась в кругах света, и свое отражение. Но, на самом деле, я ничего этого не видел. Перед моими глазами снова мелькали вразнобой картинки – захламленная подсобка, сюрреалистический розовый с черным подъезд, распухшие губы Кова и его же равнодушные глаза, пыльный стол, по которому рассыпались черные пряди, и железная решетка, в которую упираюсь лбом… и боль… Боль, которую можно посмотреть. Не почувствовать – память не сохранила ощущений. Защитный барьер, наверное. Но ее можно увидеть. В напряженных мышцах на обнаженной спине парня, в которую упирается моя рука. В моих пальцах, до побеления вцепившихся в черные железные прутья. В пустых глазах Кова, которыми он смотрел на меня там, в подсобке. Боль, которая не болит.