Танцы на ножах

Утром во вторник я все же пришел на работу. Хмурый, опухший, рассеянный, но пришел. Привычно плюхнулся в кресло. Привычно уже подскочил, как ужаленный. Матернулся. Стрельнул по соседним столам глазами – не заметил ли кто моего странного пируэта? И осторожно примостился на кресло бочком. Так было вполне терпимо. Но тут меня вызвали к начальству. Впрочем, в кабинете босса мое нежелание присаживаться было наивно принято за глубочайшее раскаяние, а невразумительное мычание – за чистосердечные извинения. Мне оставалось лишь для полноты картины типа виновато уткнуть отсутствующий взгляд в ковролин на полу. И все вполне благополучно обошлось штрафом. Да, благополучно. Вот как-то еще и работу потерять в дополнение к деньгам и девственности мне совершенно не хотелось. Впрочем, не думаю, что мне реально грозило увольнение. Офис наш с полным правом можно назвать «женским», а значит, редкие членоносные индивиды в нем имеют определенные преимущества. Ну да, возможно, это унижение мускулинного естества - работать в курятнике. Но, с другой стороны, в каком-нибудь мужском коллективе можно годами пахать не разгибаясь и все равно оставаться младшим сотрудником с соответствующим окладом. А здесь и года не пройдет, как ты уже «старший» или «ведущий», с солидной денежкой в кармане, красивой записью в трудовой и окруженный полнейшей любовью вечно грызущегося бабьего племени. И даже на некоторые грешки, вроде моего вчерашнего прогула, смотрят сквозь пальцы. Лепота. И похер, что я теперь специалист по прокладкам и тонкостям сексуальной жизни половозрелой женской особи. Осталось со стажером разобраться. Хм… разобрался один такой. Я хлестко долбил по клаве пальцами, набивая отчеты и одновременно пытаясь разобраться в собственных ощущениях и ситуации вообще. Судя по тому, что «муки совести» к сегодняшнему утру окончательно превратились для меня в отстраненное понятие, совесть у меня, если и была, то имела довольно куцие размеры. Трусливые мыслишки о пришествии полиции по мою душу так же растаяли, унесенные «храброй» уверенностью, что парень не станет позориться, да и мой, не дающий забыть о своем существовании, задний проход тоже определенный контраргумент. Вообще удивительно, насколько спокойно, оказывается, я принял все произошедшее. Меня куда больше беспокоили болезненные ощущения в заднице, чем факт ее использования не по прямому назначению, да еще человеком одного со мною пола. Хм… Это такое воздействие на меня оказала работа среди женщин или я… не того? От такой мысли я даже сел прямо. И просидел так… минуты две. Потом почти спокойно вскочил, выругался и, наплевав на отчет, отправился курить на лестницу. Перекур не помог. Как и довольно ленивые размышления в последующие полтора дня и две ночи. Поймать за собой хоть одно мало-мальски четкое желание секса с мужчиной мне не удавалось. А приступ бешеной ревности и странное отношение к стажеру можно было вполне списать и на другие, вполне безобидные причины. Поэтому, когда в среду утром он прошествовал мимо меня к своему рабочему месту, я всего лишь равнодушно проводил его взглядом и уткнулся в строчки Интернет-новостей на экране монитора. Ков оказался на удивление вежлив. Даже, уточнив номера кабинетов, сам собрал низовые отчеты. Выделив свои листы, он водрузил остальное мне на стол и занялся привычными уже формами 12, 14, 15. Я тоже образцово-сосредоточенно работал. Ну, сосредоточенно настолько, насколько позволял ноющий зад. После очередной болезненной гримасы на уже почти традиционно красной моей роже с другой стороны стола донесся убедительно-настоятельный голос: - Этот врач называется – проктолог. И сходить к нему Вам придется. К Вашему сведению, разрывы круговой мышцы сами могут и не зарасти. Точнее, скорее всего не зарастут. Дядя доктор должен все зашить. В следующее мгновение Ков невозмутимо увернулся от дырокола и опять уткнулся в отчет. А я сидел и ооочень старался, чтобы мой мат и пар из ушей не слишком мешал работать окружающим. К дяде доктору я все-таки сходил. И получил там массу полезных, но не слишком приятных знаний и ощущений. Начать с того, что дядя доктор оказался тетей. Весьма такой крупной тетей с руками мясника и ну очень красноречивым взглядом. Ооо… В этом взгляде можно было прочесть как минимум повесть. И не только о моих половых извращениях. Мне почему-то показалось, что проктологиня испытывает прямо маниакальное желание поковыряться в моей заднице, причем желательно всей рукой и поглубже. В общем, в процессе лечения, судя по моим нерадостным ощущениям, меня отымели еще раз несколько. Причем то, что это, в данном случае, была женщина, почему-то совсем не утешало. И удовольствия не доставляло тоже! Впрочем, мучения и впрямь оказались не напрасны. И через месяц с небольшим я уже вполне спокойно сидел. Даже на унитазе. Если бы вы только могли представить, какое это счастье! Отношения со стажером тоже приобретали некое подобие равновесия. Скорее всего, потому, что я был и так занят ощущениями в пятой точке опоры, чтобы еще искать на нее дополнительных приключений. Хотя меня периодически интересовал вопрос, как Баскову удается сохранять такое непрошибаемо каменное лицо – не думаю, что он пострадал от моего члена меньше, чем я – от его. Но парень ровненько сидел на кресле и активно осваивал все новые формы отчетов и статистические премудрости. Мне оставалось тихо завидовать и стараться меньше на него смотреть. Угу. Именно смотреть. Потому что мой взгляд, помимо моей воли, все чаще отрывался от монитора и скользил по черному лаку гладко зачесанных волос, острым чертам белого лица, с которого уже сошли последствия несдержанности моих кулаков, тонким нервным губам, и почти хрупким кистям рук. Почувствовав взгляд, Ков отрывался от работы и смотрел на меня своими невероятными глазами цвета поздних сумерек. Я традиционно краснел и все чаще сваливал курить. Поскольку уже наступила середина сентября, на улице было не жарко, но еще и не холодно. А ветер и мелкий, словно пыль, дождь мне даже нравились – это хоть как-то остужало пылающее лицо и не менее горячую мою голову. Дневная толчея на тротуаре у дверей нашей конторы совсем не способствовала умиротворению, поэтому я выходил на крышу, садился на забытый кем-то деревянный ящик, прижимаясь спиной к кирпичной стене лифтовой шахты, смотрел на низкие тяжелые тучи и пускал в их сторону струйки табачного дыма. Но в этот раз, кажется, уединение мне не светило – хлопнула дверь, и на крышу вышел Басков. Прошел к самому ограждению крыши и встал, глядя куда-то вдаль. Меня он, скорее всего, не увидел, поэтому я мог незаметно уйти. Но мне так хотелось знать, что же парень собирается тут делать. Он вроде бы не курил. Что же тогда? Уё!!! Я даже вскочил, когда Ков легко вспрыгнул на парапет и, раскинув руки, как канатоходец, пошел по нему. Видимо, краем глаза, он заметил движение с моей стороны. Остановился. Посмотрел на меня в упор и… качнулся! Я рванулся вперед, в порыве поймать, не дать упасть. Но, почти добежав, остановился и даже, словно отшатнувшись, сделал шаг назад. Мне вдруг показалось, что мое приближение лишь подтолкнет его туда, в сторону пятнадцатиэтажной пропасти. И я замер. Растерянно. Забыв дышать. Ков стоял на краю, чуть балансируя руками, легко покачиваясь, словно ветер, треплющий сейчас на нем белую ткань рубашки, того и гляди сдует его с крыши. А я совершенно не знал, что делать. И уж точно не предполагал, что за этим последует. Вдруг парень улыбнулся. Широко и как-то снисходительно, что ли. И поманил меня рукой к себе. Я сделал несколько шагов и снова остановился. Страх за него в моей груди уже совершенно определенно сменялся на другой – мерзкий, липкий, позорный. Страх, от которого останавливается сердце и подгибаются колени. Страх, от которого мое так легко краснеющее лицо становится мерзко зеленоватым. Страх высоты. Болезненный и непреодолимый. Подчиняющий себе, толкающий к самому обрыву, заставляющий мертвой хваткой вцепляться в любую опору и, словно дьявол, искушающий прыгнуть вниз. С того места, где я остановился, уже были видны улицы и золотистые головы деревьев внизу, поэтому противный холод подкатил к горлу, а взгляд потянул меня вперед и вниз, словно под гипнозом окончательно лишая воли. Но тут зачаровывающую картину высоты перегородило что-то черное. И я даже не сразу осознал, что это брюки на бедрах Баскова. Один его шаг – и мой ошалелый взгляд упирается в смоляные пряди, под властью ловких пальцев ветра, скользящие по узким юношеским бедрам, словно поглаживая, дразня… От такой смены картинок мой мозг, кажется, даже громко хлопнув, лопается, как коротнувшая лампочка. И так же эффектно вырубается. Трындец.