Больше, чем...

       * Клетка Фарадея - клетка из хорошо проводящего материала, которая защищает находящиеся в ней объекты от действия внешних электромагнитных полей.              Комната наполнена сигаретным дымом. Он сизой пеленой висит под потолком, клубится в воздухе, размывает очертания предметов. Марат курит без счета одну за одной, в долгий затяг. Дым ест ему глаза, раздирает горло.       Он не курил уже много лет. Начал снова, когда ушел из «Пикника». Специально начал. Надеялся вышибить клин клином, заглушить одну зависимость другой…       Наивный идиот.       Он так и не начал уделять больше времени семье. Более того – стал появляться дома еще реже. Ему не хотелось никого видеть. Он не мог заниматься ничем полезным. Слава Богу, слова про сольный проект при уходе из «Пикника» были сказаны им достаточно убедительно, чтобы от всех упреков родни и вопросов знакомых отбиваться одной железной отмазкой – извините, мол, сутками в студии, работа кипит. На самом же деле вместо студии – снятая наспех полупустая и полуободранная квартира, в которой он прячется, как дикий зверь в своей норе. А вместо кропотливой работы – методичное саморазрушение никотином и алкоголем. Впрочем, бутылка коньяка стоит на столе нетронутой уже который день. Марат давно понял, что спиртное не приносит ему никакого облегчения. Как, в общем, не приносят его и тонны выкуренного табака. После Эдмунда уже ничто, ни одно пагубное пристрастие не способно надолго овладеть его разумом и волей.       Этот человек подчинял себе все и вся, с чем соприкасался. Точно так же, как газ заполняет собой все пространство, в котором он распылен. Как сильнейшее электрическое поле, запертое в замкнутой оболочке, прошивает воздух вокруг колючими разрядами, притягивая к себе любой объект, попавший в пределы досягаемости.       Марата притянуло так близко, как никого и никогда прежде. И разряды, проскакивавшие между ним и Эдмундом, превратились в ослепительные молнии, своими вспышками делавшие ночи светлее дней. Никогда, ни с одним человеком Марат не испытывал такого. Впрочем, ему-то было с чем сравнивать, точнее, с кем. А у Эдмунда не было никого. Кроме Лены. Но это совсем другое…       Белокурый музыкант откидывается на спинку кресла и закуривает еще одну. Горечь табака жжет ему губы. Но сквозь нее все равно проступает, будоража зыбкие глубины сознания, солоновато-пряный вкус Эдмунда, его губ и кожи. Он пропитал собой все, намертво въелся в память. И никотиновой горечи ни за что не вытравить этот вкус, не заглушить его…       С ним было сложно. Виртуозный мультиинструменталист, способный заставить зазвучать практически любой предмет, он сам был как музыкальный инструмент – тонкий, чувствительный, звучащий от любого прикосновения. Его стоны и вскрики могли выдать их с головой, но в те редкие разы, когда Марат, отчаявшись поступить иначе, зажимал ему рот рукой, куда сильнее боязни разоблачения был страх, что Шклярский просто сорвет себе голос.       Эд позволял ему делать с собой все, что угодно. Отдавался без остатка, раскрываясь навстречу, даже когда действия партнера причиняли боль. Ни одна живая душа не дарила себя ему так самозабвенно. Когда они встречались взглядами между сполохами опьяняющей страсти, в каре-зеленых глазах читалась готовность по первому слову басиста отдать ему всё. Всё, включая собственную бессмертную душу.       Вот к последнему Марат оказался не готов.       Он решил, что это зашло слишком далеко и он должен стать нормальным. Да просто испугался, если по-честному. Испугался, что растворится в этом человеке, сгорит в его электрическом пламени. Потеряет себя. Испугался – и решил бежать. Решил спасаться самым радикальным способом – оборвав все связи и разрушив все мосты. Открестившись, обособившись, отгородившись от Шклярского и от всего, что с ним связано. Спрятавшись от его электрических разрядов в том, что называлось «нормальной жизнью», как в клетке Фарадея. Да только мир, лишившись сияния молний, погрузился в непроглядную черноту. А та самая спокойная жизнь, которой он искал как убежища, на поверку оказалась лишь тягостным никчемным существованием. Не клеткой Фарадея, а настоящей тюрьмой.       И сейчас, скорчившись в обшарпанном кресле в чужой квартире, упорно выжигая легкие табаком, Марат понимает, каким же он был идиотом.       Каким мудаком. Он помнит, как Эдмунд посмотрел на него, когда он объявил о своем решении уйти. Господи! Он душу рвал на куски, этот взгляд. Взгляд-безмолвный крик, взгляд-открытая рана. Как только он выдержал его? Как посмел, как хватило жестокости все же развернуться и уйти, причинить такую боль?       Тогда все было решено и понятно. Сейчас за это хочется самому себе голову оторвать.       Сволочь, какая же я сволочь. И какой идиот.       Сигарета, догорев, обжигает пальцы. Пробурчав ругательство, Корчемный отбрасывает ее. Хватает новую, чиркает зажигалкой, но, секунду подумав, бросает и ее тоже. Бесполезно. То, от чего он так стремился избавиться, оказалось неподвластно никакому яду. Не только никотину. Эдмунд стал частью его жизни, и эту часть не оторвет уже ничто. Только смерть.       Я думал, что сбежал от него, а оказалось, что надо бежать от себя.       Марат тянется к столу и берет с него ключи от машины.