Коллекционер

Рекомендую читать под песню Skillet – Rise

Нанами чувствует его холодные пальцы на своем теле. Ледяные дорожки его прикосновений покрывают каждый сантиметр кожи, заставляя оставаться в сознании. Ее тело — сосредоточие боли. Каждая клетка и орган умоляют прекратить эту пытку, но Емаки не может их слышать. Он так и не добился от самой Богини мольбы о прощении за ее проступок, и он никогда не услышит эту жалкую фразу, срывающуюся с ее искусанных в кровь губ. Руки Богини онемели, и она уже, к ее радости, не может чувствовать, как с кистей вниз стекают тонкие струйки крови от наручников на запястьях, кожа на которых ободрана и изрезана. Когда Нанами очнулась, уже прикованная к стене, с руками, сцепленными над головой, она сотню раз пожалела, что пришла в сознание. Темная холодная бездна, в которой она прибывала, казалась раем по сравнению с действительностью. Сурэт, именно так Емаки назвал металлические браслеты на кистях девушки, которыми он приковал Нанами к каменной стене. Он с такой гордостью и благоговением смотрел на них, что казалось это его самое ценное сокровище. Его богатство, которым он захотел поделиться с Богиней. Любое движение девушки сопровождается волной всепоглощающей боли, распространяющейся, как смертельный яд, по всему телу. Те места на запястьях, которые соприкасаются с ядовитым металлом, горят адским пламенем, быстро пожирающим каждую живую частицу. Сознание то появлялось, то исчезало. Время без хриплых рыданий и криков было настоящим освобождением от боли. Девушке казалось, что еще немного и после очередного забвения она может уже не проснуться, и в некоторые моменты это казалось идеальным выходом из этой ситуации. Теперь в каменной темнице тишина. Ни один звук уже не способен вырваться из горла девушки, которое разорвано ее криками. Лишь скрипучий шепот, рвущийся из груди, говорит об агонии, испытываемой Богиней. Сил больше нет даже на то, чтобы поднять глаза на своего мучителя, с трепетом проводящему кончиками пальцев по обнаженному плечу Богини. Она может слышать его глубокие вдохи и совершенно медленные, словно он старается успокоить бушующие внутри него эмоции, выдохи. Такие тихие, что кажется, словно ему вообще не нужен кислород. — Милая, сейчас ты выглядишь еще более прекрасной, — шепчет он, и его голос эхом разносится по небольшому помещению. Липкие щупальца отвращения ползут по влажной от пота спине, через поры проникая под кожу. Богиня дергается от яркой вспышки боли, ломающей и дробящей все кости, когда она, не сумев остановить себя, старается сильнее прижаться к стене этой холодной пещеры. Боль от любого движения – наказание за ее неподчинение Емаки, которым он наслаждается, словно зачарованный этим зрелищем. Здесь так холодно. Так чертовски холодно. Из-за липкого пота каждый сквозняк и ветерок от движений Емаки ощущается, как порыв ветра во время урагана. Беспорядочный, разрушающий и холодный настолько, что хочется содрать с себя оледеневшую кожу. Но онемевшие пальцы не шевелятся, а глаза, залепленные снежными осколками, ничего не видят. Одну, две, три минуты Богиня не шевелится, не открывает глаз, боясь, что это вновь принесет с собой обжигающий поток боли. Ее грудь медленно опускается и поднимается, а Богиня считает свои вдохи. Это нелепое занятие успокаивает ее и на секунду позволяет забыть о боли. Крошечные вдохи поддерживают жизнь в Нанами, приказывая сердцу биться и ударяться о ребра. Быстрые толчки в груди, как маленькие колокольчики, — признаки существования Богини. Ее тело умирает, но душа еще чиста и будет жить. Нанами ощущает, как Емаки наклонился к ней, обессилено опустившей голову и поджавшей колени к груди, и заправил прядь ее волос за ухо, открывая лицо. Богиня медленно поднимает голову, чтобы взглянуть на парня. От его улыбки на лице ей хочется ранить его еще сильнее, и сейчас, она не уверенна, чувствовала бы она угрызения совести от убийства Емаки. Считала бы себя монстром за это? Об этом она подумала бы потом. Как только Нанами встретилась с темными глазами парня, уголки его губ дрогнули, словно он еле сдерживает себя, чтобы не улыбнуться еще шире. Это выше покидающих Богиню сил — смотреть на его приторно-сладкую улыбку, раскалывающую ее сердце на части. Она дергается в сторону, прикусив до крови нижнюю губу и душа крик от боли. Только тихий стон говорит об ее агонии и муках. Нанами не видит, как брови Емаки хмурятся, а губы складываются в жесткую линию. Он, очертив пальцем контур ее подбородка, резко приподнимает ее голову, заставляя смотреть на него. Контуры его лица приобрели жесткость линий и резкие углы. Он настолько сильно сжал челюсть, что, казалось, вот-вот будет слышен звук его дробящихся зубов. — Не смей отворачиваться! Смотри на меня! — грубо приказывает он. Нанами впилась глазами в его лицо, желая оставить на нем кровоточащие раны. — Так-то лучше, — его губы вновь трогает улыбка, а от грубости в голосе не осталось и следа. Его биполярное настроение сводит Богиню с ума. Он играет прядью ее волос и, зажав ее между пальцами, подносит к лицу. Желудок Нанами скручивается от его действий, и она сдерживает себя, чтобы не дернуть головой, отобрав прядь. Емаки прикрывает глаза и вдыхает запах волос Богини. Он так близко, что тело вновь пронзает дрожь от его горячего дыхания, касающегося шеи девушки. — Как жаль, что время почти вышло. Мне было так приятно в твоей компании, дорогая. В некоторые моменты, я даже забывал, зачем ты здесь, настолько ты занимала мои мысли, — произносит он, не открывая глаз и не отпуская прядь волос. — Мне все еще кажется, что я ощущаю твое теплое тело в своих руках. Вкус твоей кожи все еще на моих губах, и ты просто не представляешь, как это отрезвляет и очищает голову. Как же давно я ждал такого освобождения, милая. — О ч-чем ты? — непонимающе прохрипела Нанами, пугаясь своего собственного голоса. Звук ломающегося ржавого металла, покореженного временем, вырвался из ее поврежденного криками горла. — Ох, дорогая, совсем скоро моя цель будет достигнута и все благодаря тебе! Именно ты подаришь мне этот великолепный экспонат в мою коллекцию, — он открыл глаза, и в них плескалось столько детской радости, что Нанами резко втянула воздух от удивления. Голос Емаки опустился до благоговейного шепота, а губы растянулись в широкую счастливую улыбку, — Благодаря тебе, милая, она будет жить! Нанами ничего не смогла сказать из-за мыслей, клубящихся в ее сознании. «Она»? О ком он говорит и почему Богиня является для него такой ценностью? Она не смогла выдавить из себя ни одного слова, чтобы задать разрывающие ее голову вопросы. Горло горело из-за ее криков, а волна боли, по ощущениям, каждый раз становилась сильнее предыдущей. Взгляд Емаки быстро перемещался с одной черты лица Нанами на другую, словно он пытался найти признаки той же радости, которую испытывает он. Богиня же лишь смотрела в его глаза, полные извращенных мыслей, и старалась не прижимать колени сильнее к груди, словно это помогло бы ослабить разрушающее воздействие сурэт. Видя, что Нанами не разделяет его эмоций, между бровей Емаки залегла складка, а улыбка уже не выглядит такой счастливой. Через мгновение парень берет себя в руки и его лицо ничего не выражает. По нему невозможно что-либо прочесть. Он словно запечатал все эмоции внутри, не позволяя кому-либо взглянуть на них и очернить своим вниманием. Тело Нанами каменеет, когда она видит, как плотно сжатые губы Емаки лениво растягиваются в жестокую улыбку. Она боится того, что сейчас может произойти. Казалось, даже боль покинула ее тело, испугавшись маниакального выражения лица парня. — Милая, я хочу подарить тебе подарок, — говорит он голосом пропитанным медом, что противоречит его лицу. — Я так хочу, чтобы ты стала послушной девочкой и тобой все восхищались. Возможно, Томоэ поблагодарит меня за твое чудесное воспитание, — он улыбается, немного склонив голову набок, и произносит, — Милитрис. Богиня слышит стук подошвы о каменный пол в коридоре, и вскоре рядом с Емаки, наклонив голову в знак уважения, стоит сама Милитрис. Нанами замечает, как сверкают черные глаза девушки, когда она поднимает голову, и ее взгляд впивается в исказившееся от боли лицо Нанами. Что-то сравнимое с наслаждением мелькает на ее лице, словно она довольна увиденным. Сейчас лицо Милитрис лишено мягкости и той необыкновенной красоты. Оно искажено злорадной улыбкой, а лихорадочный блеск в глазах порождает чувство неожиданной ненависти в Нанами. Она вспомнила. Трясущиеся руки держат талисман-оберег, а пальцы пытаются вывести слова на листе. Дрожь ужаса, смеющиеся темные глаза, а потом темнота. Эта она была тогда в храме, это она похитила Богиню по сценарию Емаки. Это Милитрис напала на Мизуки. — Ненавижу, — прошипела Богиня, игнорируя то, насколько скрипучим звучит ее голос. Милитрис улыбнулась уголком губ и, не сводя глаз с Богини, спросила: — Я могу приступать, господин? — Да, — голос Емаки дрогнул, но лицо вновь ничего не выражало. Холодное безразличие читалось в каждой его черте. Богиня с замиранием сердца смотрела, как Милитрис опускает руки, до этого согнутые на талии и скрытые рукавами ее кимоно. Невообразимо медленно становятся видны кисти ее рук, и неожиданный серебряный блик кажется слишком ярким в этом темном помещении. Нож. Из груди Нанами вырывается всхлип, когда Милитрис подносит лезвие ножа к своей руке. Богиня не дышит. Она просто не может вдохнуть кислород, ставший слишком густым. Он застревает в горле, не давая возможности выдохнуть или вдохнуть. Милитрис проводит указательным пальцем по лезвию, и Нанами с расширенными от ужаса глазами видит, как длинный ноготь девушки постепенно становиться металлического цвета. Ее ноготь – чертово лезвие. — Я был так же поражен этой способностью, когда впервые познакомился с Милитрис, — говорит Емаки, зачарованно наблюдая за действиями девушки. — Милитрис — последняя в своем роде стражников, и она принадлежит мне. Невероятно, неправда ли, дорогая? Богиня сглотнула, наблюдая, как девушка начала подходить к ней, все еще держа в одной руке нож. С грацией опустившись на колени, Милитрис силой заставила Нанами наклонить голову и отодвинула ткань халата чуть ниже, открывая ключицу. Она подняла руку, и Богиня почувствовала, как ноготь девушки прикоснулся к ее влажной коже. Боль от наручников усугублялась страхом, испытываемым Богиней от ощущения острого металла на теле. — Будет немного больно, — пропела Милитрис, играючи царапнув кожу. Один удар сердца, и новый вид боли заполнил сознание Богини. Острие ногтя Милитрис поранило кожу, сделав маленький, но глубокий порез на коже. Нанами хрипло вскрикнула, когда последовал еще один порез, и тогда она поняла, что делает Милитрис. Слово. Она вырезает какое-то слово на теле Богини. Вот он, подарок Емаки — уродливое клеймо. Нанами сжала кулаки до такой степени, что ногти впились в кожу. Эти ощущения ничто по сравнению с агонией от ядовитого металла наручников и боли от рваного узора, который рисует Милитрис на ее плече. — Прекрати. Не смей к ней больше прикасаться, — неожиданно приказывает Емаки стальным голосом, когда в помещении раздался еще один глухой крик Нанами. — Но, господин... — Я сказал, хватит! — заорал парень, гневно смотря на Милитрис. Девушка поднялась с колен, виновато опустив голову. Ее губы подергивались, и она сжала зубами нижнюю губу. Казалось, еще немного и она заплачет. Она схватилась свободной от ножа рукой за подол своей одежды, сжав так, что легкая ткань была натянута до предела и грозила порваться. — Простите, мой господин, — прошептала девушка, часто моргая. Нанами не понимала, что происходит. Сейчас она была в нескольких шагах от того, чтобы вновь провалиться в прекрасное забвение. Но освобождение от боли не приходило, и Богиня вновь начала считать свои вдохи. Ее рваное дыхание с периодичностью вырывалось из груди, посылая по телу обжигающее чувство, сосредоточившееся в кистях и на плече девушки. Кровавые следы от работы Милитрис горели, словно она прикасалась к коже Нанами раскаленным железом. Все чувства и эмоции стерты, есть только непрекращающаяся боль, скручивающая суставы и раздирающая мышцы. Зрачки Емаки расширены, а на лбу выступила испарина. — Ты не можешь к ней прикасаться, не можешь, — вновь говорит он и смотрит на свою слугу, протянув руку. — Дай мне нож, Милитрис. Девушка испуганно вскидывает голову, оторвав взгляд от сжатой в ее руке ткани кимоно. Она протягивает сверкающий нож, положив его поверх своих ладоней, и вновь наклоняет голову, не осмеливаясь смотреть на Емаки. Он берет смертоносный предмет в руку, сжав рукоять так, что кожа на костяшках натянулась и побелела. — Пока ты в моей власти, только мне позволено причинять тебе боль, милая. — Лезвие ножа опасно сверкнуло в его руках. — Думаю, Томоэ понравится мой тебе подарок. Острый металл порезал кожу Нанами, и она начала кричать, но ее крик никто не услышал. Он умер в ее груди, и лишь скрипучие стоны разрезали мертвую тишину в помещении. Яркое голубое свечение, заставившее Богиню резко втянуть воздух, было последним, что она увидела после того, как долгожданная темнота проникла в ее сознание.