Грязные игры богов

С момента наложения заклятия прошла неделя. Она была странной и тяжелой для Локи. Он наблюдал за Тором, за тем, как брат изменился, и не мог понять то странное чувство, что теплилось внутри его груди, когда он видел брата, когда громовержец смотрел на него. Сердце начинало биться быстрее, несмотря на окутывающую его кромку льда. И было больно от этого. Словно сжимаешь руки в кулак, крепко держась за колючую проволоку. Острые шипы врезаются в ладонь, протыкают, дырявят глубоко, оставляя шрамы на будущее, и кровь сочится по коже, окрашивает ее в красный, который подсыхая,становится бордовым. И боль такая острая, что хочется кричать, но стискиваешь зубы, сжимаешь плотно губы и терпишь, несмотря на слезы, что встают в глазах. Так же и с сердцем. При виде Тора оно начинало ныть. Чувства путались и ненависть поглощала любовь, а любовь – ненависть. Замкнутый круг, из которого нет выхода, хотя и знаешь об этом, но все равно блуждаешь, чтобы найти злополучный выход. Локи не мог понять и того, почему внутри что-то тянуще ныло каждую ночь, когда Тор оставлял его. Но вместе с тем, когда Тор задерживался у брата ночами, Локи покрывался льдом ненависти и ничего не мог с собой поделать. Ему становились противны прикосновения брата. Противны его поцелуи и дыхание, но стоило Тору отстраниться, Локи сам тянулся к нему, как привороженный, отдаваясь послушно и полностью. Стоя в тени комнаты, огромного тронного зала, наблюдая за очередной ссорой Одина и Тора, етун думал о том, как они глупы, просты и их так легко «читать». Отец и сын – две раскрытые книги и у каждого есть те самые веревочки, за которые должен дергать кукловод, чтобы сделать своей кукле больно. Лафейсон останавливал себя - сейчас не то время, чтобы дернуть за одну из нитей. Его больше волновал Тор и ночи с ним, ночи без него. Локи провел пальцами по шее, вспоминая о прошлой ночи, и поднял ворот плаща, скрывая под ним алеющие пятна, следы-отметины оставленные Тором. Трикстер устало прикрыл глаза, вспоминая, как ночью просил громовержца остановиться и прекратить, но сын Одина был настойчив, и от близости брата дрожало тело, оно требовало еще и больше, когда мыслями Лафейсон был против. - Ты глуп! – повысил голос Один, и Локи распахнул глаза, возвращаясь к наблюдению за ссорой между отцом и сыном. Тор опять выкинул номер, едва не убив в драке одного из асов. Для него это стало нормальным: чуть перепить вина, поспорить с кем-то, а после устроить драку. Словно какой-то сельский житель, которому не пристало вести себя так наследнику престола. Он портил репутацию себе и своему отцу, и Один понимал, что никто не захочет такого царя. В народе поползли слухи, что Всеотец не в силах приструнить сына и что если Тор придет к власти, то начнется деспотия и тирания, что так и недалеко пасть Асгарду под таким правлением. Если, конечно, Тор придет к власти. - Что за бес в тебя вселился? – басил Всеотец, смотря на сына сверху вниз. – Ты сам не свой, Тор! Тор действительно был не своим и лучше всего это знал Локи. И, несмотря на это знание, он все равно чувствовал себя щенком при громовержце, едва не ждал, сидя у подножья его кровати, верно заглядывая своему «хозяину» в глаза. Его тянуло к Тору куда сильнее, чем брата к брату, коими они не являлись, и его так сильно бесила эта слабость перед Тором. Локи плотно поджал губы и выдохнул. Все было ведь как раньше: до правды, до войны, до заклятья. Все точно так, но только без вечного повторения одной и той же фразы: «Ты брат мне!». Хотя бы прекратилась ложь, что так колола в сердце, рвала душу и унижала волю. - Брал бы пример с брата! – рыкнул Один и опустился на трон. Локи поднял взгляд, внимательно смотря на Всеотца из тени. Етун невольно даже усмехнулся, позволяя себе кривую улыбку и чуть добрый взгляд – неужто его признали сыном? Ложь. И даже какая-то надежда дернулась внутри, но тут же была погашена холодом сердца. Один мог бы делать вид, что любит Локи, признать его сыном, но кровь от крови - и кровью является не Один. - Может, ты его и объявишь наследником трона Асгарда?! – выкрикнул Тор, махнув рукой сжимающей мьельнир в сторону Локи. Локи дернулся, ведь не дайте боги молот выскочит из рук громовержца. Но он не выскочит, тонкая петля обвивала запястье Одинсона, кожаная рукоять не скользит по ладони. - Объявлю, если ты не найдешь свой разум и не вернешь его на место! Их ссоры были долгими. Тор со своим характером до последнего готов был спорить с отцом, да так оно и было, пока один из них не сдавался, не прогонял другого; или другой, психуя, не покидал тронный зал. За это время Локи бы мог изучить уйму заклинаний, а не слушать о том, как люди, которых он считал братом и отцом, ругались между собой. Трикстер проводил взглядом старшего брата и посмотрел на Одина в последний раз, покинул тронный зал. *** Последние слова Одина не давали покоя. Лафейсон смотрел в потолок и думал о них. А его спросили? Нужен ему трон? Что ему вообще нужно? Он, наверное, и сам не знал. Кидался от цели к цели, искал одно, хватался за другое, терял интерес, сдавался и искал новые и новые ходы, придумывал планы мести. Он мог жаждать ее, но удержать свою надменность перед Тором было все сложнее и сложнее. А когда он стал ближе, чем обычно – это становилось практически невыносимо сложно. Как в детстве Локи наколдовывает себе звездное небо и радужный мост, проходящий над комнатой. Он смотрит и подгибает подушку к щеке – холодная ткань так приятна. Холод нравится Локи, всегда нравился, он думал, что он странный, ведь мало кто любит зиму. Мало кто любит трескучий мороз или белоснежные долины снега, огромные ледяные глыбы. А Локи любил. Любил настолько сильно, что, будучи еще ребенком, находя картинки с ними в книжке, он смотрел часами на одну из них, водил пальцами и хотел бы стать одной из этих глыб: нерушимой, беспечной и холодной. Трикстер не замечает, как засыпает за своими мыслями, а вместе со сном развеивается колдовство, исчезают звезды, растворяется радужный мост. Локи снятся сны из детства. Они были яркие и такие реальные, что даже сквозь сон Лафейсон чувствовал пыльцу на пальцах с лепестков цветов. Чувствовал прохладу воды и тепло ветра. В этих снах он был слишком близок к Тору и ловил на себе его взгляды, такие странные, такие неуверенные, заинтересованные. Тогда Локи был невинен душой и телом, не понимал кто он, не знал что он. Во снах он демонстрировал свою магию Тору, пытался научить его, но все тщетно. Эти сны такие невинные и детские, пылающие теплом и любовью, были для етуна кошмарами. Они будто топили сердце, и просыпался Локи со слезами на глазах от боли, но никогда ни одна слезинка не выкатывалась. Эта боль была сравнима пустоте: огромной зияющей дыре внутри, в груди, которую хотелось залатать, нашить огромную заплатку и успокоить ноющее чувство в груди. Только не было подходящих ниток, заплатки и прошивать кожу – это слишком больно. Шумно выдыхая, Локи садился на постели и спускал босые ноги к холодному полу. Прохлада ласкала босые ступни, а тело просило оказаться рядом с Тором. Сейчас. Позволять себе не хотелось, но его изнутри сводило какое-то неописуемое чувство, оно требовало и желало прикосновений к громовержцу. Это не первый раз, когда Локи пробирается в комнату к брату. Он делал это еще в детстве. Приходил и садился на край кровати, запускал пальцы в светлые длинные пряди волос, перебирал их пальцами и внимательно смотрел на спящего Тора. Локи боялся дышать и замирал каждый раз, стоило сыну Одина потянуться во сне. Тор нахмурился в очередной раз и тихо застонал. Он сжал пальцами край одеяла и зажмурился сквозь сон. Локи видел это, пока массировал собственные виски, пытаясь унять головную боль. Она сжимала голову как будто стальными прутьями, и одновременно с этим казалось, что из ушей от высокого давления вот-вот польется кровь. Дышать ровно не давалось и глаза намокли от слез, вызванных адской болью. Локи бы застонал, но боялся разбудить брата. Он закрыл глаза, зажмурившись, и тут же получил яркую, ослепляющую вспышку света по глазам. Пред ними заскакали картинки, они были как слайды из памяти. Одна сменялась другой, показывая короткие отрывки из жизни Локи. Он видел тот самый сон – отрывок из детства. Он видел сорванную коронацию Тора и то, как первый раз увидел брата с девушкой, ему удалось вспомнить даже ту боль, что пронзила сердце от взгляда на поцелуй брата с ней. Локи видел себя со стороны, когда заключал договор с читаури, а после то, как его имел тот страж и то, как он отсасывал у собственного брата. И все так ярко, словно заставляет пережить еще и еще раз. Он чувствовал, как Тор прикасался к нему, как звал по имени. Все запахи и чувства смешались, обострились и захотелось кричать, но крик застревал в горле и трикстер лишь открывал рот, как рыба выброшенная на берег. - Локи, - голос Тора словно вытянул из череды ярких вспышек-воспоминаний. Бешенным взглядом смотря в голубые глаза громовержца, сжимая сильные плечи тонкими пальцами, Локи пытался прийти в реальность. Краем глаза заметив у двери девушку. Женщину. Она была почти прозрачна, будто призрак, но она была так красива: черные длинные волосы, яркие изумрудно-зеленые глаза и кожа бледная, словно свежевыпавший снег. Она улыбнулась. - Кто ты? – произнес трикстер и сморгнул. Ее уже не было. Только Тор держал брата за плечи, обернулся, а после, прищурившись, внимательно посмотрел на Локи. - Локи, там никого нет, - в голосе Одинсона было беспокойство. То самое, которое было всегда, и о котором Лафейсон так поспешно забыл. В голосе Тора была любовь и сочувствие, сопереживание. Громовержец сжимал пальцы на тонких плечах брата и ловил испуганный взгляд его зеленых глаз. И Тор был прав, там действительно никого не было. Она не могла раствориться в воздухе, но, по всей видимости, так оно и было. «Галлюцинации», - решил Локи, но так и не понял с чего бы, ведь раньше он никогда эту женщину не видел. Лафейсон посмотрел на Тора, голубые глаза были такие теплые, что руки будто бы сами потянулись и обняли за шею, он прижался к нему, пытаясь прийти в себя. Он все же бог, ему не пристало бояться призраков и галлюцинаций. От Тора веяло теплом, и сильные руки прижимали к себе, а мягкие губы целовали в висок. Сердце вновь закололо и не только у Локи, Тор тоже почувствовал, как в груди что-то кольнуло.