Семь дней

      Тридцать рабынь. Больные шлюхи да старухи - непригодное мясо, не более того. У каждой под лохмотьями по восемь фунтов пластида и радиодетонатор. Легионные хирурги отлично поработали предыдущей ночью: прочные пакеты со взрывчаткой были наживую пришиты к коже, дабы ни одной из них даже в голову не пришло сорвать с себя смертельный груз. Языки им также вырезали - теперь если и захотят докричаться до врага, так не смогут.       Рабыни стонали, плакали - уже сломленные, принявшие свою участь.       Им предстоит смерть. У них даже есть выбор: умереть легко, выполнив задачу, или попытаться не подчиниться, и тогда смерть будет долгой и мучительной.       Весьма простой выбор, если подумать. Даже по-своему честный.       Двум - тем, что покрепче и помоложе - выдали флагштоки, между которыми было растянуто белое полотнище с корявой, но хорошо заметной издали надписью «НЕ СТРЕЛЯЙТЕ!».       Грэхем поднял глаза к небу. Солнце едва перевалило зенит. Самое время.       Полуденная жара морит часовых не хуже снотворного. Притупляет бдительность, затормаживает мысли.       - Пора, - скомандовал он и махнул рукой.       Нестройная толпа женщин, подгоняемая кнутами, потянулась к дамбе. Безъязыкое их мычание добавляло им омерзительного сходства с гуртом скота.       В скалах у дамбы притаились разведчики, способные к взрывному делу. Их задача - грамотно и точно, а главное, вовремя давать сигналы на подрыв. Дабы облегчить им работу, на спине каждой рабыни был намалеван различимый в бинокль номер.       Энкаэровцы, как Грэхем и предполагал, сразу стрелять по явно безоружным людям не стали. Забегали, засуетились - кто-то кинулся докладывать начальству о внештатной ситуации: память о Биттер-Спрингс еще жива, поэтому, пока не обрисуют все до подробностей, вряд ли что предпримут.       И пока они соображали, что к чему, смертницы прошли половину пути до баррикады. Но вот прозвучали одиночные выстрелы - несущие транспарант женщины остались лежать посреди дамбы тряпичными кулями. И - ничего не произошло.       Солдаты, убравшиеся было от греха подальше, снова показали носы из укрытий - осмелели, вылупились на странную процессию во все глаза. Но спуститься и помочь пока не решались. Это было очень хорошо - Грэхем и не рассчитывал на такую удачу.       Солнце припекало. Мальпаисский легат специально приказал навесить побольше лохмотьев на каждую смертницу - пот, заливающий свежие швы, должен был усилить их мучения и вызвать нестерпимый зуд.       Так и вышло - одуревшие от боли и ужаса рабыни карабкались по укреплениям, протягивали руки и уже слабо соображали, где они и как здесь оказались. Боль и страх заставляли их идти вперед, искать спасения среди себе подобных.       Когда какой-то смельчак из рейнджеров не выдержал и бросился на помощь, было уже поздно - почти три десятка живых бомб облепили девятифутовую стену, как кошмарные уродливые насекомые. Лишь одна не успела - совсем уж дряхлая, она едва ковыляла, держась за сердце - банально подвело здоровье.       Энкаэровцы даже не поняли, что произошло. Взрывники сработали четко и слаженно - баррикада вдруг разлетелась, а затем обрушилась на гладкий асфальт дамбы дождем из мелкого мусора и кровавой мороси.       Все стихло.       Застыли на своих позициях снайперы.       Замерли легионеры, не ожидавшие, кажется, что план командира так удачно сработает - поплыли по рядам рук проспоренные динарии.       А среди клубов дыма и пыли тихонько шаркала оглушенная, полумертвая старуха.       Грэхем поднялся в полный рост - оглядеть плоды трудов своих. Что ж, баррикада перестала существовать. Одним выстрелом удалось убить сразу двух зайцев - разрушить преграду и устроить полноценную психологическую атаку. А когда энкаэровцы увидят, что творилось у женщин под лохмотьями….       Последняя рабыня-смертница вдруг упала, взметнув в воздух яркий фонтанчик крови - и реку пересек, будто прорезал, звонкий щелчок выстрела. Запоздали рейнджеры, как ни крути. Грэхему на краткий момент стало жаль их.       В лагере его встретил лично Цезарь. А за ним топтался весь цвет Легиона. Командир преторианцев - Луций качал головой, и Грэхем никак не мог понять - одобрительно или осуждающе. Впрочем, это было не важно.       Казалось, никто не знал, что сказать. С одной стороны вроде как легат одержал маленькую, но очень важную победу, с другой - чудовищным, даже по меркам Легиона, способом.       - Баррикада разрушена, мой Цезарь.       - Отличная новость, Джошуа. Это послужит плутократам уроком и предостережением….       Эдвард повел командную верхушку в свой шатер - на внеплановое совещание.       Грэхем не вслушивался в его прочувствованную речь, плелся в самом хвосте, едва переставляя ноги - схлынул некий азарт, и на душе вдруг стало так погано, такая безысходность навалилась, что и шевельнуться невмоготу.       Всеобщее приподнятое настроение давило белым шумом. Казалось, что одежда на нем провоняла кровью и дымом, да и сам он насквозь пропитался мясной кашицей, в которую превратились люди на дамбе.       Нужно собраться, взять себя в руки.       В главном шатре Грэхему пришлось излагаль свои соображения по поводу предстоящего штурма. Он не смотрел на собравшихся - уставился в лежащую перед ним карту и говорил-говорил - тихо, монотонно, пересиливая апатию и жажду тишины.       Эдвард глаз от него отвести не мог - еще немного, и дыру прожжет.       Глава фрументариев - Криспус открыто всех изучал, в особенности - докладчика.       Легат Ланий кивал с умным видом, хотя понимал: в атаку войска поведет Грэхем - все знают, что это уже решенный факт. И если еще вчера все могло измениться, то после сегодняшней успешной операции никто не рискнет спорить с сыном Марса на эту тему….       Их взгляды раздражали Грэхема, отвлекали, будто мухи у лица.       В самый разгар совета к уже закончившему свою речь легату осторожно приблизился преторианец, - разумеется, голубоглазый брюнет - Сервий, личный связист и посыльный Цезаря, если Грэхему не изменяла память.       - Аве, - пробормотал он тихо.       - Что у тебя?       - Странный радиообмен. Похоже, вас вызывают. Рейнжер. Хэнлон. Я решил, что лучше сначала сообщить вам.       - Правильно решил. Веди, сам послушаю.       Никто не придал значения исчезновению Грэхема, особенно на фоне горячего спора между Ланием и Децимом. Оба легата орали так, что стены сотрясались. И только Цезарь проводил фигуру в бронежилете тоскливым взглядом.       В огороженном тяжелыми деревянными щитами закутке, на кабельной катушке стояла персональная рация Цезаря - облупленный ящик, набитый старыми лампами и реостатами. Грэхем с опаской сел в рассохшееся кресло, накинул на голову гарнитуру, подкрутил рукоятку настройки.       - …сукин ты сын! - неожиданно рявкнуло в наушниках, - Я лично вырежу тебе сердце, Грэхем! Это Хэнлон, и ты знаешь, кто я такой. И знаешь, что слов на ветер я не бросаю. Вырежу тупым ножом, ты, ублюдочный кусок браминьего дерьма! - хриплый голос в эфире выражений не выбирал, и Грэхем мог его понять.       Он зажал тангенту и практически прошептал в микрофон:       - Я здесь. Здравствуй, Майк, - на что-нибудь более оригинальное у него не хватило ни сил, ни желания. Некоторое время командир рейнджеров пораженно молчал, а затем осторожно спросил:       - Грэхем? Джошуа Грэхем?       - Да, я. Слушаю, - легат закрыл глаза и устало потер переносицу.       Эфир настолько неожиданно взорвался бранью, что Грэхем невольно вздрогнул.       - Ты что творишь, больной ублюдок?! Я знаю, твоя это идея, больше некому! Убью, тварь!…       Хэнлон под влиянием сильных эмоций, кажется, потерял способность осознавать свои действия. Предсказуемо и неинтересно.       Легат снял гарнитуру, обрывая поток ругательств. Отдал преторианцу, и молча ушел.       Поначалу он решил, что ошибся палаткой - Рейчел явно не сидела без дела, и теперь в походной берлоге Грэхема почти уютно.       Девушка тщательно подмела земляной пол – не осталось ни камешка, ни гильзы, ни почерневшей от масла тряпочки. Выкинула пустые консервные банки, коробки из под пищевых концентратов и прочий мусор, копившийся в углах. Поменяла воду в ведре для умывания. А на подвязанной под потолком веревке, назначения которой легат так и не придумал, теперь сушилась пара его рубашек и вторые джинсы.       Он и забыл, что у него есть вторые джинсы.       Грэхем стоял на пороге, опираясь на пружинящую брезентовую стену, и разглядывал внутреннее убранство, подмечая все новые и новые детали: неумело, но старательно забитые гвозди в треснувшей ножке стула. Вычищенную до блеска металлическую кружку, которую он помнил закопченной до черноты. Аккуратно заправленный ветхим покрывалом матрас…. И когда все успела?       В палатку проскользнула Рейчел, глянула робко, улыбнулась - нравится?       Она дура совсем или наоборот - очень умная?       Не понимает, к кому попала или надеется стать фавориткой легата?       Впрочем, ему ли судить - глупо не воспользоваться единственной для женщины в Легионе возможностью найти себе теплое место. Многие центурионы, ветераны и даже рядовые, из тех, что постарше, живут с одной, максимум двумя рабынями и относятся к ним, как к законным женам. Легионеры лишены возможности растить собственных детей, но такое подобие семьи, видимо, дает им ощущение постоянства.       Только вот попытки Рейчел найти «путь к сердцу мужчины» в его случае не сработают - нет у него сердца. Потерял давно….       Грэхем, задернул полог, прошел мимо рабыни и рухнул на матрас. Невидяще уставился в потолок. Рейчел проводила его обеспокоенным взглядом. Помялась у порога, собираясь с духом и, наконец, подошла. Села рядом, прикоснулась к плечу.       - Сэр… Что с вами? Расскажите мне…. - она принялась бездумно поглаживать его руку. Грэхем наблюдал, как тонкие пальчики повторяют орнамент вышивки на рукаве, и эта робкая ласка почему-то вызывала в нем необъяснимую злость.       - Вам станет легче, - тихо добавила Рейчел.       И он не выдержал, сорвался - обхватил ее за шею, опрокинул. Навалился сверху, всем весом вдавливая в матрас.       Возможно, закричи она или начни пинаться, он пришел бы в себя, остановился. Но женские, самочьи даже, инстинкты заставили ее замереть, обратиться в камень в глупой надежде, что беда пройдет мимо.       И вот уже хлипкая ветошь - рабская роба, с треском разошлась по швам, обнажая бледное, безволосое еще тело. Девчонка вскинула руки, в жалкой попытке прикрыться, но Грэхем поймал ее запястья, вжал в матрас над головой, сдавив так, что наверняка останутся черные синяки.       Это не похоть. Рейчел, больше похожая на ребенка, чем на женщину, не способна вызвать в нем полноценного желания. Но сейчас это не имело значения.       Грэхем стянул бронежилет, бросил его наугад в темноту. Следом полетела провонявшая потом рубашка, зацепила там что-то, опрокинула, и по полу дробно зазвенел металл.       Плевать!       Он пинком развел рабыне ноги. Резко подался вперед и девчонка вздрогнула.       В Легионе девственницу днем с огнем не найти, и Рейчел - не исключение. Но недоразвитое тело не способно целиком принять взрослого мужчину - она скулила, зажималась в тщетных попытках не пустить его дальше.       Грэхем не обращал на это внимания, осатанело вбивая ее в тонкий матрас. Рейчел зашлась в крике, но спустя несколько минуту сорвала горло, и только плакала жалобно, безнадежно, хрипло вскрикивая от особо сильных рывков.       А пытка все длилась и длилась…       Ярость схлынула так же резко, как накатила, и Грэхем остановился.       Глянул на зареванную рабыню и понял, что снова предал сам себя - позволил безумию одержать верх. Отстранился - свое он уже получил - отыгрался на беззащитной жертве, сбросил напряжение. Истязать девчонку сверх необходимого смысла не было.       Он поднялся, отошел в дальний угол, и через некоторое время теплый свет свечи озарил спартанское убранство палатки. Маленький огонек не мог осветить все, но создал уютный полумрак. По темным брезентовым стенам заметались тени, и на мгновение стало казаться - за ними никого нет - ни солдат, ни рабов, только бесконечная пустыня…       Рейчел настороженно следила за его перемещениями. Завернулась в покрывало, нахохлилась, прислушиваясь к отголоскам боли.       Ей казалось, что в произошедшем виновата в первую очередь она сама. И хотелось провалиться сквозь землю - убежденность в том, что секс грязен и унизителен, свойственная детям и подросткам, в очередной раз нашла свое подтверждение.       Она знала, чувствовала - он даже не кончил. Тогда зачем? Ради чего это все? В качестве наказания? Что она сделала не так?       Легат приблизился, и Рейчел сжалась, но не отшатнулась - нельзя, опасно. Она даже попробовала улыбнуться, на случай, если ему вздумается довести начатое до конца.       Но он всего лишь протянул ей стакан с водой. Его не интересовали трагедии глупой девчонки, не волновали ее страх и боль. В конце концов, Грэхем - легат, и наверняка творил вещи и похуже.       Она украдкой вглядывалась в его лицо из-за края стакана и не находила ничего, кроме скучающего равнодушия.       Это не было наказанием. Не было даже желанием.       Рейчел вспомнила, как хотела сделать что-нибудь приятное для этого страшного человека. Как надеялась, что уж ей-то удастся смягчить ледяное сердце - что ласке и заботе покорится даже самый свирепый хищник.       Она ошиблась. Камень не растопишь теплом - для этого нужен чудовищный жар, адское пекло, в котором не выживет ни одно живое существо.