Сломать нельзя построить, или Дело в запятой.

Обжигающе холодное прикосновение ко лбу – и я распахнула глаза. Тао склонился надо мной с замороженной куриной ногой в руке. - Ты уже здесь? – спросил он. – Или скорую вызвать? - Не надо, - села, облокотившись на стену. Сехун и Чонин сидели чуть дальше, тоже на полу, прислонившись к дивану. - Как ты? – кивнул Чонин. - Прошу прощения за истерику, - тихо сказала. - Ну, в твоём положении, - начал Сехун, но заметил, как я опять побледнела, и замахал руками: - Нет-нет, я ничего такого! Успокойся! Дыши! Я не хотел ничего… - Вот, попей, - Тао протянул мне стакан воды. Я залпом выпила всё до капли. - Может, в больницу? – спросил Чонин, продолжая сверлить меня тяжёлым внимательным взглядом. - Нет, всё нормально, - поднялась. - Иди, отдохни, - Тао подтолкнул меня к выходу, - а мужики немного потолкуют, - он обернулся к ребятам. Мужики? Так бы и прыснула со смеху, но виски ломило, и даже говорить было больно, не то, что смеяться. Я сначала умылась холодной водой, а потом улеглась у себя, на кровати, отвернувшись к стенке и прижав к груди колени. Слишком много всего… всё надо обдумать и взвесить… Кто-то приоткрыл дверь и заглянул в комнату. Я притворилась спящей. В коридоре послышались шаги, копошение, переругивание. Затем щёлкнула входная дверь, и стало тихо. Если бы у меня была мама, я бы спросила: «Мама, что делать?». Она бы любила меня и сказала: «Я хочу внучку или внучка. И мне всё равно, от кого этот ребёнок. Мы вырастим его в любви и заботе». Но такой мамы у меня нет. У меня, в принципе, вообще никакой нет. Если бы у меня был папа, я бы спросила: «Папа, что делать?». Он бы спросил: «Кто?» и побил Чонина, а на закуску и Сехуна, так, на всякий случай. А потом сказал: «Ну, и пошли они в задницу, эти придурки! В нашем доме так не хватает детского лепета». Но у меня нет такого папы. Впрочем, и здесь пусто. Если бы у меня была лучшая подруга, я бы прибежала к ней и, расплакавшись, спросила: «Что делать? Как поступить?». А она достала бы из холодильника банку мороженого и сказала: «Ты – прирождённая мама! Поэтому, не дури мне голову, а рожай! Справимся!». Но в комнате моей пусто и тихо. И принять решение я должна сама. Подбодрить меня попросту некому. В такие моменты, как в фантастических фильмах, должен появиться ангел или посланник, ну, или, на худой конец, раздаться голос с небес, вещающий мне, как надо правильно поступить. Но, опять же, тихо, как в морге. И только собственный стук сердца. У «этого» же нет ещё сердца, да? В половину двенадцатого у входной двери зазвенели ключи. Я выглянула в коридор после того, как с той стороны четыре раза не смогли попасть в замочную скважину. - Ну, и дебильная дверь! – пнул её Тао, переступая порог. Он зацепился рукавом за дверную ручку, и его откинуло назад. Туда, где Сехун практически на себе тащил Чонина. - Осторожно, пьянь! – втолкнул его Сехун в квартиру и, прислонив Чонина к стене, закрыл за собой дверь. Алкоголем разило страшно. - Ой, Чимин! – лицо Тао пьяно расплылось в приторном умилении. Он шагнул ко мне, нагнулся к моему животу и, покачиваясь, залебезил: - Прости, но дядя твой… ик… вообще, как свинья! Вообще ни-ка-кой! Я непроизвольно закрыла живот руками. - Правильно! – Тао, пошатнувшись, показал большой палец. – Он не должен видеть меня таким! Я крутой! Да! Я научу его быть крутым! – заплетающимся языком, громко сказал он. - Спать иди! – прикрикнул Сехун. - Есть, сэр! – козырнул Тао, споткнулся о собственный кроссовок, и, падая, оборвал полочку с телефоном. - Вставай, - потянула его за руку. - Отпусти! – заупрямился Тао. – Я тяжёлый! Тебе такое поднимать нельзя. - Тао, вставай! – перехватила за локоть. - Я такой… пьяный! - он, зажмурившись, тряхнул чёлкой. – Меня сейчас вырвет… - Вот, чёрт! – бросив попытки поднять Чонина, Сехун кинулся к Тао. – Отойди, - отпихнул меня. – Вставай, алкаш! – потянул его за руки, удобнее перехватив подмышками. – Вставай, пошли в туалет. - В туалет… - повторил Тао. – Да-а-а-а… - и, повиснув на Сехуне, разрешил нести себя в уборную. Чонин сидел на полу, согнув ноги в коленях, уткнувшись лицом в сложенные на них руки. Казалось, он просто задумался или задремал. Я присела рядом с ним. - Чонин? – позвала. – Чони-ин? - Бесполезно, - фыркнул подошедший Сехун. – Он выпил больше всех. И куда в него столько влезло? Почти не разговаривал, тупо наливал и пил. И это при том, что он почти не пьёт обычно. Организм слабый, пробку понюхает и готов. А тут один за одним… Вырубился в такси. - Это из-за меня? – посмотрела на него снизу вверх. - Это из-за всего, - ответил Сехун. - Но ты… ты нормальный, - встала. - У меня от отца отличная алкогольная переносимость. Так что ты не думай, что я трезв. Лучше где-нибудь положить Чонина, пока я сам не заснул. И мы в четыре руки поволокли бессознательное тело в зал. - Нет, не тяни его на диван! – заартачился Сехун. – Там сплю я. Он будет спать здесь, на полу. - На полу? Но диван двуспальный, вы поместитесь. - Не хватало ещё спать с Чонином! – буркнул Сехун. – Это ему в наказание, - и легонько пнул лежащее тело. - За что? - За то, что он всегда может делать всё, что ему захочется. Его всё равно любят. А я должен держать себя в рамках или заслужить свою свободу, - тихо, глядя на спящего в ногах брата, сказал Сехун. - Я… я принесу ему подушку и одеяло. Когда я вернулась, и Чонин и Сехун мирно посапывали: один на диване, другой на полу. Я прикрыла обоих одеялами и вышла из зала. Заглянула в комнату Тао. Он так и рухнул на кровать, не переодеваясь. Мне пришлось изрядно попотеть, закидывая его ноги подальше, чтобы он не упал с кровати ночью. Он недовольно заворчал, сонно причмокивая губами, а потом, вдруг, чётко сказал, не открывая глаз: - Надо маме рассказать, что у нас будет лялька, - отвернулся к стенке и засопел. И я неожиданно, до колющей жалости и боли в груди осознала, что он-то скучает по родителям ещё сильнее, чем я…