This war of mine: I am the last

Счастье того, что Тейлор вернулась, было недолгим: никто не отменял обязанностей по добыче полезных вещей, поэтому с наступлением ночи Фрэнк вышел «на охоту» и направился в заброшенные трущобы на юго-востоке города. Здесь умирали и голодали люди ещё до войны. В большом доме, где некогда жил художник и его жена, ютились бомжи со всего Айова-Сити, потому что на улице было холодно, дождливо, иногда даже шёл снег, а умирать не хотелось, несмотря на такую бессмысленную жизнь, полную лазания по помойке на отшибе города, мелких грабежей и попрошайничества. Фрэнк помнил это место очень хорошо: тот художник был другом его отца, они часто приходили сюда в гости, а после взрыва и до жизни на улице парню пришлось прожить здесь несколько дней, трясясь от испуга и своих дерьмовых воспоминаний о смерти родных. Он смирился со своей утратой. Гейтс и Тейлор в какой-то степени заменили ему семью, но всё равно они оставались чужими: Фрэнк не понимал многих поступков и решений мужчины, не знал его прошлого и имени; не догадывался, откуда пришла девушка во время войны, почему она осталась, пережила голод и до сих пор не сбежала от тирании командира. У них не принято было говорить о прошлом, потому что это приносило только боль и грусть, равно как и о будущем, потому что на войне не находится места для мечты о дальнейшей жизни: тебе нужно выжить сейчас, не умереть ночью, проснуться утром, вновь дотянуть до заката. Прошедшие войну, будь они правительственными, повстанцами, партизанами, мирными, пацифистами, не могу жить нормально и дальше: они навсегда застревают мыслями там, где постоянно стреляют, убивают и голодают, — в конце концов они сходят с ума или самолично прекращают свою жизнь. О конце войны думал только Фрэнк в самых потаённых мыслях, когда ему не приходилось полностью абстрагироваться от внутреннего мира. Он хотел выжить до конца, хотел выйти однажды на улицу и не прятаться в подворотнях от снайперов, хотел начать новую жизнь, возможно, отлежав в психушке какое-то время, согласившись на лоботомию, лишь бы не помнить пережитого. Он готов был к любым извращениям над собой, только не кормить трупных червей своим телом. Унылый особняк, болтавшиеся на ветру сломанные фонари, некогда красивые клумбы, покрытые теперь жухлой травой и пеплом, выбитые двери, погнутые въездные ворота — всё это напоминало испорченную картину, от которой на душе скреблись чёрные кошки. Фрэнк прошёл через арку, бывшую когда-то воротами, и шмыгнул в дом через разбитое окно. Внутри всё оказалось куда хуже: на полу свернулся труп, сжимавший мёртвыми руками выпущенные полусгнившие сине-лилово-серые кишки, в другом углу полулежал мужчина без ног, которые болтались на качавшейся от выстрелов люстре, издавая запах гноя и разложения; женщина-алкоголичка (если судить по опухшему лицу и заплывшим глазами) прильнула к стене и легла на живот, прежде, чем испустить дух, подле её колен лежали окровавленные лохмотья, а в них — посиневший мумифицированный младенец, умерший с открытым в громком плаче ртом; в лужах крови лежали комочки шерсти — останки друзей человечества: нескольких разродившихся и смертельно раненных бродячих собак, кошки и сосавших её молоко котят, пары дворовых котов и удушенного попугая без куска шеи. Айеро с трудом подавил рвотный позыв от зрелища и ужасного запаха и поспешил дальше, не решаясь залезть в карманы трупов. В следующей комнате стояла огромная металлическая бочка, на которой лежали закопчённые картины; в закутках попадались кисти, тюбики с засохшими красками и бутылки с прокисшим пивом. Только в углу Фрэнк нашёл жемчужное ожерелье с разбившейся посередине подвеской и прибрал к рукам. Дверь в третью комнату была забита досками, но из-за неё слышалось потрескивание, гул и почти не различимый шёпот. В потолке над добытчиком зияла пробоина, через которую он с лёгкостью пролез, стоя на бочке. Наверху было ничуть не лучше: художественный хлам, закопчённые картины (Фрэнк разглядел изображение на ней одной: на фоне сгоревшего особняка, на его развалинах, сидели богатые люди и пили чай из обугленных блюдец), несколько ценных вещиц из шкатулки хозяйки. Из соседней комнаты вырывался свет от костра, пола не было, но можно было пробраться к сидевшим внизу людям, если они не были вооружены. Фрэнк на свой страх и риск спустился к последним выжившим в заброшенных руинах. Это были два человека: один с тонким носом, немного кривыми передними зубами, синими, как васильки, глазами и волосами цвета морской волны, торчавшими во все стороны; второй — с непримечательными чертами лица, самыми незапоминающимися глазами, но с неестественно пепельными волосами, свисавшими на уши; оба одетые в заношенные до дыр вещи. И эти люди с удивлением смотрели на появившегося из неоткуда Фрэнка, не зная, что делать, пока синеволосый не пискнул и не встал. -Фрэнки, мальчик мой, как ты здесь оказался?! -Мистер Беллами?! -воскликнул Айеро, с ужасом смотря на человека. -Здравствуй, здравствуй! -человек приобнял Фрэнка и сел к костру, -Какими судьбами? Как отец? Как мать? Прошу, присаживайся! -Понимаете ли, мистер Беллами… Они все мертвы, -добытчик опустился на пол и вытянул руки к костру, -Возле нас взорвалась осколочная бомба: они стали своеобразным щитом, меня просто по лицу царапнуло, а их… На кусочки. А что вы здесь делаете?! Как же Париж, Лондон, или куда вы там собирались?! Синеволосый усмехнулся и помешал обуглившейся металлической палкой пылавшие картины. -Не успел, видишь ли. Когда летели бомбомёты, жена сидела наверху, вязала, а я был в подвале, разбавлял краски. Жену-то ошмётки, а я цел и невредим. Чувствую себя гандоном конченым, потому что не умер вместе с ней, -Беллами презрительно сплюнул в костёр и отвернулся. Мэттью Беллами был тем самым художником, которому принадлежал особняк. В своё время он был представителем богемы Айова-Сити, променявшим родную Англию на свободную Америку, а позже без толку пытавшимся вернуться обратно. Его жена — Кейт — даже не была официально его женой. Просто сожительницей и огромной любительницей ювелирных украшений, на которые у Беллами всегда находились деньги. Их нельзя было назвать образцовой парой, потому что в доме царило непонимание, жена пилила художника, он бухал и рисовал в своей мастерской, детей не было. Отец Фрэнка и Беллами были друзьями со школы, продолжавшими общаться и после. -А это кто? -Фрэнк осторожно кивнул на белобрысого человека, сидевшего на корточках. -Это? Это мой камрад, мой амиго! Это Доминик Ховард, он не любит говорить, но любит поджигать, особенно правительственные машины из окна, когда они едут мимо. Доминик нехотя протянул руку Фрэнку и вернулся к безмолвному созерцанию огня. Ховард был настоящим пироманьяком, за голову которого правительственные обещали около двух сотен баксов, а за живого — все пятьсот; он был ответственен за поджог двух штабов, почти полутора десятков единиц правительственного транспорта и четырёх солдат; участвовал в партизанском движении и не давал доходить оружию до рук нацгвардии, несколько раз отбивал гуманитарную помощь, вообще считался легендой среди солдат и повстанцев, но никто не знал, почему он мстил такими методами, откуда у него была тяга к пиромании, и была ли вообще семья. В дом Беллами зашёл случайно и остался. Художник и не жаловался на молчаливого соседа, а подкармливал его, чем Бог пошлёт. -А чем ты занимаешься? -спросил Мэттью у гостя. -Обременяю землю: нас трое, мы добываем всё, что можем унести, чтобы выжить. Никому не помогаем, только друг другу, -ответил Фрэнк, не сводя глаз с Доминика, вселявшего в него больше трепета, чем взбешённый Гейтс. -Так ты добытчик? Мило, но брать у нас нечего, только самогонка осталась. Пойдём, выдам тебе тару по старой дружбе? -хихикнул Беллами и повёл Айеро за бутылкой, припрятанной в той самой бочке, стоявшей под пробоиной. -А вас не пугают трупы при входе? -поинтересовался Фрэнк, пока Беллами искал бутылку. -Трупы? Вряд ли: они ж пожрать не просят, а непрошенных гостей отпугивают почти моментально, -усмехнулся Беллами и протянул Фрэнку бутылку, -Держи тару. Спасибо, что нашёл минутку посетить меня, очень рад. Свидимся ещё, надеюсь. Прощай. Беллами вернулся обратно с бутылкой самогона и сел напротив своего соседа, проводив Фрэнка восвояси. -Это кто был? -спросил партизан. -Да так, сын моего умершего друга… Выпьем-с за него, пожалуй, -Мэттью откупорил бутыль. -Мы ж договаривались, что не бухаем, -равнодушно произнёс Ховард. -За хороших людей грех не выпить. Твоё здоровье, камрад, -с одухотворённым видом художник опрокинул бутылку себе в рот. -Пацан недолго протянет, -холодно кинул Доминик. -Так и мы тоже. Твоё здоровье! -Мэттью качнул бутылкой в воздухе и сделал большой глоток. Фрэнк вновь и вновь прокручивал в голове встречу с единственным выжившим знакомым и чувствовал какое-то облегчение, что ему не придётся совсем забыть прошлое. Его напрягал Ховард, смотревший на огонь зачарованным взглядом, напрягали слова художника, что его сосед поджигает правительственный транспорт, напрягали трупы, к которым относились без должного гуманизма, не спеша предать земле и убрать эту сцену последнего дня Помпеи. В убежище Гейтс пожаловался, что в дом залезли какие-то дилетанты, получившие от них с Тейлор чертей на всю оставшуюся жизнь. Никто не был ранен, кроме горе-грабителей, ничего не вынесли, можно было спокойно проживать новый день на войне.