This war of mine: I am the last

Джерард вышел из транса забвения, услышав странные звуки откуда-то сверху. Резко поднявшись и едва преодолев приступ слабости, он побежал на чердак. Распахнув дверь, он увидел горько рыдавшего Фрэнка, прижимавшего к груди голову Гейтса. Судя по тому, как висели руки мужчины, он был мёртв. -Он…? -хотел было спросить Уэй, но вызвал одним этим словом новый приступ истерики. Айеро плакал в голос, жалобно ныл и повторял: «За что?!». Джерард опустился на пол перед Фрэнком и взглянул в опустевшие красные глаза, но не смог долго выдержать этого тяжёлого взгляда и отвёл свой. На полу он заметил смятую записку, развернул её и прочитал вслух: «Док! Если ты нашёл этот огрызок бумажки, значит я сделал это. Почему? На войне нет места для любви, но я заболел ей. Я больше не мог жить без Тейл:, это просто не имеет смысла. К тому же я убийца. Я убил Джонни, убил Шэдоуса, теперь убил и себя. Мне не место в жизни. Солдаты объявили бы на меня охоту и никогда бы не отстали. Доживи до конца. Просто доживи! Дотяни с собой Джерарда, каким бы куском дерьма тот ни был! Ты должен спастись! Б. Э. Х. (Гейтс).» Фрэнк поднял опухшие глаза на Уэя, пристально глядя на кусочек бумажки. Несколько последних слезинок стекло с щеки Айеро, прежде чем он размазал их кулаком. -З-значит… Дело в ней…-устало всхлипнул Фрэнк, -Он никогда не г-говорил, что любит её. Ни разу. В этом был весь Гейтс: никогда не говорил всей правды. Джерард чуть ли не силой вытащил Фрэнка с чердака, спустил труп и уложил на кровать к телу Тейлор, сильно кряхтя, потому что командир был тяжёлым для не привыкших к перетаскиванию тел рук Уэя. -Эй? -позвал его Фрэнк, -Только глянь! Он заглянул в небольшую щель в забитой пробоине, из которой неприятно веяло холодом, а что-то белое падало вниз, покрывало грязный асфальт, смешивалось с пеплом и застывшей кровью… -Снег?! -с ужасом спросил Уэй. -Снег…-повторил мрачным голосом Фрэнк, -Я так думаю, уже декабрь. Трудно понять, когда всё, что ты видишь, умирает, гноится и разлагается. Наступление зимы и вообще холод были главными врагами несчастных выживших: не было тёплых вещей, деталей для буржуйки, спичек, отопления… В общем, ничего. Если за все эти дни их не убили пули, голод, болезни, депрессия и антисанитария, то холод должен был выкосить всех, кто не успел подготовиться. У двоих оставшихся от банды не было железа для самой примитивной печурки, но была плита, на которой они готовили. Тепла она почти не давала, но лучше, чем ничего. *** Целый день Фрэнк конструировал санки, чтобы перевезти закончивших свой жизненный путь друзей в последнее их пристанище — церковь святой Марии. Вечером, завернув тела в простыни, Айеро вышел на улицу, с усилием упираясь ногами в обледеневший раскрошенный асфальт. В лицо ему дул северный ветер, метель заставляла задыхаться от переизбытка кислорода, совсем прохудившаяся куртка не спасала от холода, кожу жгло, из глаз лились слёзы и замерзали на щеках. Плевать было на осторожность: тяжело тащить два тела по тонкому снегу против ветра. Никто не стрелял, только ветер заунывно свистел в ушах, исполняя песню разрухи и одиночества. Из глотки вырывались всхлипы и кряхтение. Руки, крепко вцепившиеся в кусок каната, щипало от холода. -Святой оте-е-ец?! -отчаянно прокричал Фрэнк, втащив импровизированный катафалк в развалины церкви и упав на колени от усталости. -Кто зашёл в Дом Божий?! -крикнул с престола Янгблад. -Фрэнк… Раб Божий…-пролепетал Айеро, поднявшись на закоченевшие ноги. Отец Янгблад встал и поспешил навстречу парню, опираясь на дробовик: не так давно, во время набега мародёров, Томаса ранили в бедро. -Господи помилуй… Что ты делаешь здесь, сын мой? -вместо ответа Фрэнк рванул простыню. Святой отец остолбенел, увидев своего духовного сына… Такого бледного, мертвенно-синеватого цвета было его лицо. Ярко выделялось пулевое отверстие. С грохотом упал дробовик на пол церкви. Янгблад встал на колени перед двумя трупами. -Гейтс… Мальчик мой… Что же ты наделал, несчастный?! -священник сжимал руками голову и повторял какие-то слова на латыни. -Пожалуйста, похороните их вместе? Это была его… Эм… Последняя воля. -Да будет так, сын мой. Фрэнк вновь вышел на улицу, оставив позади себя друзей… Семью. Он остался один, но был рад, что двое несчастных останутся навсегда вдвоём в загробной жизни. Теперь ему нужно было выжить в холоде и дойти до убежища, не потеряв дорогу. Он слышал, как на соседней улице кто-то утробно вздохнул, а ещё один человек начал плакать. Айеро побрёл в сторону непривычных звуков как-то машинально. Возможно, он настолько привык к зрелищу смерти, что почти не удивился, хоть по сердцу как будто полоснули бритвой: на дороге, привалившись к стене, лежала женщина, завернувшаяся в ветхие тряпки, бывшие когда-то её одеждой. Рядом с ней ползал на коленках ребёнок, которому едва ли можно было дать больше шести лет от роду. Но Фрэнк не поторопился спасать малыша, всё ещё не осознавшего, что его мама умерла. Он зачем-то перекрестился и направился в сторону убежища.