Приключения маленького Йонко или Шанкс до Рыжеволосого. Краснокровый король

      Меня сразила тяжелая болезнь. Я целыми днями должен был лежать в постели, обложенный влажными тряпками и компрессами. Для моей буйной натуры постельный режим прозвучал смертельным приговором. Нет мучительней наказания, чем целыми сутками к ряду лежать на спине и разглядывать потолок. Мне казалось, моя жизнь утекает сквозь пальцы. Пока я лежу здесь, мое тело продолжает расти, превращая двери в другой мир в кусок обычного забора. Доктор сказал, что при тщательном уходе болезнь отступит через пару недель. Но уже в первый день стало ясно, что никакие силы не смогут так долго удерживать меня в постели. Через два часа после первого приема лекарств, я почувствовал себя лучше и отправился бродить по дому.       Дом, в котором я жил тогда, был настоящим дворцом с высокими потолками и расписными стенами. В нем насчитывалось триста комнат, двести девяносто пять из которых всегда были заперты на ключ. В одной комнате проводил ночи я, во второй — моя матушка, в третьей — Мегги, в четвертой — Стелла, а в пятой, самой большой, — мама устраивала редкие приемы, как она говорила, для галочки. Садовник Райс обитал в садовом домике вместе с лопатами и граблями и был, как мне казалось, вполне доволен этим. Помимо нашего королевского имения на принадлежащей нам территории стояло еще одно здание весьма внушительных размеров. Я не знал, что там. Мама запрещала ходить туда, она говорила, что там водятся приведения и, если я суну туда свой нос, они мне его откусят. Несмотря на страх, я несколько раз бегал к этому зданию втихаря от матери, чтобы заглянуть в окна, но плотные занавески не давали мне удовлетворить свое любопытство. Ключ от того дома был надежно спрятан, а значит свистнуть его не было шанса. Со временем я смирился с этим и бросил свою затею разузнать, что скрывается в том доме. Но пока я искал от него ключ, мне удалось найти двести девяносто пять ключей от закрытых комнат. Их исследованием я и занялся во время своей тяжелой болезни.       По большей части все комнаты были одинаковыми: одинаковая мебель, одинаковые ковры и занавески и одинаковое количество пауков и пыли. Отличались они друг от друга только размером и формами. Были круглые, были квадратные и прямоугольные, а на углу восточного крыла даже нашлась одна треугольная. Но такого разнообразия слишком мало, чтобы впечатлить меня, от того мой интерес быстро угас. И я наверняка бросил бы это бесполезное занятие, если бы не наткнулся на библиотеку. Это было огромное помещение с невероятным количеством полок, уставленных книгами и образующих лабиринт. Судя по царящей здесь чистоте, это комната регулярно убиралась, что странно. На самом деле, какими бы образованными ни слыли тенрьюбито, здесь, на Ред Лайн, чтение у них не в чести. Редко можно было встретить кого-то из них с книгой в руках. Ни один из моих одноклассников ни разу не обсуждал недавно прочитанный роман или еще что-нибудь такое. Куда интереснее им было обсудить меня и мое происхождение.       Я оттянул свою красную челку (волосы доросли уже до кончика носа) и критически осмотрел ее. Здесь, в тусклом неестественном свете, она казалась темно-коричневой. Если бы такой свет был всюду, меня, возможно, приняли бы за шатена. Но на Ред Лайн солнце светило так много и так ярко… Я любил солнце, оно отражалось от моей головы яркими рубиновыми брызгами, грело тело, слепило глаза. Тенрьюбито выбрали для своего обитания потрясающее место. Но были ли они того достойны? Я не променял бы солнце на признание этих людей. Ни за что.       Я бродил между высокими книжными стеллажами, изучая названия заморских книг. Некоторые из них были написаны на других языках. Были такие древние, что страшно в руки взять, вдруг рассыплются. Но были и совсем новые, словно только из печати, пахнущие чернилами, с блестящими страницами, отражающими тусклый свет ламп. Я искал книги с морскими приключениями, такие, чтобы разом поглощали все мое воображение. А оно буйствовало с такой силой, что я вот-вот сам готов был начать писать. В этих книгах была описана история и предполагаемое будущее, как темное, так и светлое. Там были пылкие любовные романы, ужасно скучные, как мне показалось, и напряженные детективные истории, полные загадок и страшных тайн, слишком мрачных и тяжелых для меня. Я искал что-то легкое и воздушное. Что-то такое, что возьмет меня за руку и утащит в мир, в котором мне хотелось бы жить. И вот, среди тысячи незнакомых имен, среди миллионов хитросплетений придуманных человеческих жизней, я увидел ее. Маленькая потрепанная книжка с темной невзрачной обложкой. Я бы и не заметил ее, но влекущее меня слово «капитан» приковало мое внимание. Встав на цыпочки, я вытянулся во весь рост и выудил с полки заинтересовавшую меня книгу.       «Путешествие и приключения капитана Гаттераса»* гласила надпись.       Я раскрыл книгу на первой странице. Судя по виду, эту книгу уже кто-то читал и не раз. Некоторые страницы были подогнуты, а после выпрямлены, в некоторых местах были карандашные пометки. Текст романа был прописан мелким сливающимся шрифтом с малым количеством диалогов и с редким разделением на абзацы, что делало его отнюдь не легким чтивом. Но стоило мне прочесть первое предложение, как история мигом проглотила меня всего без остатка. Я полностью погрузился в жизнь загадочного капитана, решившего любой ценой покорить северный полюс.       Сначала рассказ велся о наборе людей в команду и о том, сколько шуму наделала предстоящая экспедиция в местных газетах. СМИ буквально сходили с ума от того, что никто не знал, кто является настоящим капитаном корабля. Ходили слухи, что капитан — это огромный пес по кличке Дэк. Я так смеялся в этот момент. До чего глупая глупость. Собака-капитан! Автор ярко и незатейливо описывал членов команды, величественный бриг «Форвард», тщательно оснащенный для экспедиции на север. А какие невероятные приключения ждали их впереди! На какой-то миг я окончательно оторвался от реальности, почувствовав себя на месте капитана. Наш корабль застрял во льдах, провизия заканчивалась, а на мою команду напала страшная болезнь — цинга! Не оставалось ничего другого, кроме как покинуть бриг в поисках провизии. Но где же найти еду на пути к Северному Полюсу? Даже не думая отчаиваться, я собрал экспедицию из четырех человек и направился к местам, где могли остаться старые склады северных людей, в надежде, что там сохранились некоторые крохи провизии. Я продирался сквозь снег, не обращая внимания на бьющий в лицо ветер и жгучий мороз. Шаг за шагом мы продвигались к цели, как вдруг…       - Капитан Шанкс!       Кто-то звал меня. Я оглядел свою команду.       - Кто из вас звал меня? — спросил я.       Но все мои спутники только в недоумении пожимали плечами.       - Это я зову вас, господин Шанкс, — послышался мягкий голос няни. — Не гоже это - с жаром на полу спать. Пора принимать лекарство.       Я раскрыл глаза, зевнул и потянулся. Мегги сидела возле меня на корточках, а я валялся на библиотечном полу, раскинув в стороны руки и ноги. Тот жуткий холод, что минуту назад одолевал меня во сне, по-прежнему оставался со мной. Правда, для северного полюса он был слабоват, а вот для жара в самый раз. Мегги помогла мне подняться, отвела в комнату и уложила в постель. Книгу она разрешила взять с собой, но потребовала с меня слово, что с кровати я больше не встану. Я держал слово целых три дня, а после история храброго капитана была окончена, и я остро почувствовал потребность в своих собственных приключениях.       Как всегда, особо не задумываясь о последствиях, я выбрался из постели и отправился бродить по коридорам. Дом был по-прежнему пустым и тихим. Отдельные звуки, всплывающие то там, то тут, изредка нарушали тишину. На чердаке завывал ветер, в кладовке ревела Стелла, внизу хлопотала Мегги, как обычно причитая и ругаясь неизвестно на кого. Я уже почти добрался до библиотеки, как вдруг по коридорам прокатился душераздирающий вопль. Первая мелькнувшая в голове мысль строго-настрого приказала мне вернуться в постель, но любопытство без труда наступило ей на горло и придушило. Я отправился на второй этаж в поисках источника звука. Миллионы предположений в миг возникли в моей голове, страшные и нелепые. Некоторые из них были настолько безумны, что ужас внутри меня расправился подобно гигантскому осьминогу и вытянул свои щупальца, достигнув самых отдаленных уголков сознания. Услышав второй крик, я рванул с места со всех ног. Когда я поднимался по лестнице, меня догнала Мегги.       - А ну-ка быстро в постель! — рявкнула она на меня, попутно влепив подзатыльник.       Рука у няни была тяжелая, я знал это не понаслышке. Я возмутился подобному обращению, но Мегги не обратила на это внимание. Она просто пронеслась мимо, спеша к источнику звука. Выражение ее лица вмещало в себя столько беспокойства, сколько я не видел даже в пик своей тяжелой болезни. Я так остро почувствовал ее волнение! Сомнений быть не могло, случилось что-то по-настоящему страшное.       Конечно, я проигнорировал нянин приказ. Увлеченный собственным любопытством и ужасом, я продолжал идти к маминой комнате. Это она кричала. Сначала я не узнал ее голос, настолько нечеловеческим он был, но теперь, когда крики сменились по-женски горькими рыданиями, я хорошо различал знакомые звуки. Мама и раньше любила поплакать, но так она еще не рыдала никогда.       Оказавшись на втором этаже, я тихонько прокрался к матушкиной спальне. Дверь была открыта достаточно широко, чтобы я смог увидеть происходящее в комнате. Мама сидела на стуле возле туалетного столика и горько рыдала, склонившись над листком бумаги. Мегги стояла рядом на коленях и поглаживала маму по руке, шепча утешительные слова.       - Ох, Мегги! — воскликнула мама и, свалившись со стула, упала в руки своей рабыни.       - Ничего-ничего, госпожа, — ласково проговорила няня, — может, обойдется еще.       - Да как же, Мегги?! — сквозь рыдания проговорила мама. — Он так ждал! Так ждал! Но теперь…       В ответ Мегги промолчала. Она растерянно водила взглядом по стенам господских покоев, размалеванных в темные пурпурные оттенки, словно покои готической принцессы. Я затаил дыхание, когда ее взгляд скользнул по двери, и чуть пригнулся в надежде, что она меня не заметит. Спустя мгновение нянин взгляд отправился дальше вглубь комнаты.       Я не понимал смысла их разговора. Мама плакала из-за листка бумаги, это было странно и непостижимо. Что такого могло быть в нем написано? Что вызвало такую страшную реакцию? Как всегда миллион вопросов и ни одного ответа.       Прошло несколько минут, а мама все рыдала в объятьях няни. Я должен был уже уйти, ведь все целы, никто не пострадал, но мое проклятое любопытство не отпускало меня. И было со мной еще одно чувство, не позволяющее мне сделать это. Я очень хотел утешить маму вместе с няней, заставить слезы уйти. Этот нелегкий шаг был почти невозможен. Я не раз уже пытался успокоить рыдающую матушку, но она каждый раз прогоняла меня. Вот и сейчас я не решался войти в комнату. Я переминался с ноги на ногу, считая секунды. Сколько времени надо, чтобы собраться с силами, сконцентрировать всю свою отвагу и идти вперед несмотря ни на что? Когда речь шла об обрыве, мне хватало нескольких секунд, но если речь шла о маме… Ох, была не была! Я решил, что всю жизнь не прождешь, скоро мама перестанет плакать, и действовать будет поздно. Я не смогу ее утешить, а главное, я не смогу узнать причину ее слез. Я рывком распахнул дверь и направился к двум моим дорогим женщинам, сидящим на полу возле туалетного столика.       Один лишь мамин взгляд заставил меня застыть на месте. Ледяной и острый он пронзил меня насквозь. В тот же миг мама схватила со столика свои украшенные янтарем косметические ножнички и кинулась на меня. С небывалой силой она вцепилась в мои волосы и принялась с яростью состригать их. Боль как физическая, так и душевная охватила меня. Я попытался вырваться, но это было непросто. Мама держала меня крепко, царапая кожу налакированными ногтями. Мои яркие красные волосы маленьким фейерверком рассыпались вокруг. Мне так не хотелось их терять! Сколько бы бед и проблем ни принесли мне эти волосы, я любил их. Они были тонкой, связывающей меня с отцом нитью. А теперь она рвалась. Слезы навернулись на глаза, я с силой оттолкнул от себя мать и кинулся в объятия к няне, ища защиты. Няня по инерции обняла меня, но драться за меня она бы не стала. Не то положение. Я знал, что сейчас мне придется защищаться самому.       Мама стояла посреди комнаты, держа в правой руке ножницы, а в левой - клок моих красных волос. Ее красивое темно-зеленое платье словно обросло кровавой паутиной. Ее высокая черная прическа растрепалась, несколько прядей выбились и, наэлектризовавшись, прилипли к лицу. Щеки пылали в воинственной горячке, а в глазах застыла горькая ярость. Она приблизилась ко мне на шаг, желая довершить начатое.       - За что ты так со мной?! — закричал я.       Сейчас слова были моим единственным оружием, и я выговаривал их как можно громче, вкладывая в них всю боль, которую она причинила мне своими действиями. Кожа на голове горела огнем от яростных рывков и царапин, но это пустяки. Больно было не от этого, а от того, что моя мама ненавидела меня, мои волосы и… отца?       - Зачем ты это делаешь? Все и так ненавидят мои волосы! На всем этом проклятом материке нет ни единого человека, который стал бы со мной дружить! Все из-за них! Даже ты меня ненавидишь!       Последнее предложение невольно прозвучало вопросом, просьбой об опровержении этого страшного утверждения. Я тяжело вздохнул, слезы душили меня, вызывая болезненный кашель.       - Чего же ты так за них держишься? — холодно спросила мама.       Она была такой худой и темной. Тушь растеклась, обозначив под глазами черные круги. Все платье в крови, словно она меня убила. Нет, это не кровь, это были мои волосы.       С трудом подавив приступ кашля, я выдавил из себя ответ:       - Потому что так я похож на папу! — как можно четче и громче произнес я.       Не ответив, мама неожиданно сорвалась с места и накинулась на меня с кулаками.       - Замолчи! — в ярости кричала она. — Закрой рот, маленький гаденыш, и никогда, слышишь, никогда не говори так больше!       Она лупила меня со всей своей силы по голове, спине и плечам. Я закрыл голову руками и свернулся в калачик, стараясь защитить себя.       - Госпожа! Госпожа! — слабо позвала маму Мегги, пытаясь утихомирить ее. — Он всего лишь ребенок, он же не знает! Но мама не останавливалась. Она била меня до тех пор, пока я не зарыдал в голос, умоляя ее прекратить. Потом она встала, отряхнула платье, поправила прическу и приказала Мегги отвести меня в комнату. Когда мы с няней вышли из маминых покоев, и дверь за нами закрылась, я снова услышал тот самый, так напугавший меня крик.       - Пойдемте, господин Шанкс, — сказала няня, мягко подтолкнув меня в спину, — не сердитесь на госпожу. У вашей матушки сегодня очень тяжелый день.       Но не сердиться я не мог. Понять тоже. Это было слишком сложно для меня тогда. Все произошедшее представлялось мне чрезвычайной несправедливостью, смириться с которой я не мог. Я водил рукой по остаткам своих волос и горько плакал, чувствуя, как что-то очень важное уходит от меня вместе с ними.       - Не убивайтесь так, господин Шанкс, — проговорила няня, когда мы пришли в комнату. — Завтра пригласим в дом парикмахера, он все поправит. Походите пару месяцев с ежиком, а там волосы отрастут, ничего страшного ведь не случилось.       «Случилось, — думал я, — еще как случилось».       Но что именно случилось, объяснить не мог ни себе, ни кому бы то ни было еще.       Следующим утром пришел парикмахер и лишил меня остатков моих волос. Я знал заранее, что так будет, и внутренняя готовность не позволила мне расплакаться. Но вместе с этой готовностью ко мне пришла решимость не проронить больше ни слова до конца моей жизни.       Звучит, на самом деле, смешно. Я продержался лишь два часа. Няня получила от мамы приказ не отходить от меня ни на шаг. Она целый день сидела возле моей кровати, следя за тем, чтобы я снова куда-нибудь не улизнул. Было ужасно скучно лежать и разглядывать потолок. Желание заговорить одолевало меня. Я украдкой поглядывал на сидящую в кресле няню. Она вышивала бисером картинку, не обращая на меня никакого внимания. Это было кошмарно! Хоть бы почитала мне вслух, хоть бы рассказала что-нибудь, но нет, в комнате царила абсолютная тишина.       - Что стало с Элоизой? — спросил я чуть охрипшим за два молчаливых часа голосом.       Этот вопрос давно вертелся у меня в голове, но я все никак не решался снова его задать. Няня неохотно оторвалась от вышивания и подняла на меня удивленный взгляд.       - Ты еще не забыл? — спросила она.       Я отрицательно покачал головой в ответ. Я не забыл и еще не скоро забуду. За пару недель моя жизнь резко перевернулась, окунувшись в глубокий, переполненный стрессами чан. Сначала Элоиза, потом болезнь, теперь мама и мои волосы. Я думал, что она прокляла меня, наложила страшную порчу, которая неминуемо сведет меня в могилу, если все не исправить. Такая страшная внезапная мысль испугала меня, и я настойчивее потребовал от няни ответа.       - Ты знаешь, что с ней стало?       - Ох, — вздохнула Мегги, — а как вы думаете?       - Ее вернули на аукцион и продали другим, да? — спросил я с надеждой.       - Пусть будет так, — уклончиво ответила няня.       - Так, так или не так? — еще настойчивее потребовал я ответа. — Ты знаешь?       - Почем мне-то знать? — возмутилась няня. — Уж пусть будет лучше так.       - А если не так, то как?       - Ну, если не так… — няня медлила с ответом.       Она тяжело вздохнула и погрузила свое внимание обратно в работу. Волна раздражения поднялась во мне. Неужели так трудно ответить на такой простой вопрос?!       - Ну! — я почти выпрыгнул из кровати, стараясь добиться ответа.       - Не надо вам этого знать, — твердо сказала няня.       - Но она прокляла меня! — воскликнул я в отчаянии. — Ты видишь, что творится в моей жизни?! Это просто кошмар! Надо найти ее и заставить снять с меня проклятье! Скажи, где она?!       - Я не знаю, где она, — терпеливо ответила няня. — Послушайте, господин Шанкс, никакое это не проклятье.       - А что же это тогда?       - Судьба.       Няня сказала это с такой твердой уверенностью, что мне стало еще страшнее. Проклятье, без сомнения, - ужасная вещь, но его хотя бы можно снять, а судьба…       - Что ты такое говоришь, Мегги? — чуть не плача проговорил я. — Какая такая судьба? Не нужна мне такая, я не хочу…       - А что поделать? — Мегги только пожала плечами. — В этом доме у всех судьба нелегкая. Вы посмотрите вокруг, здесь все люди — пленники своего положения. Думаешь, я хочу быть рабыней? Думаешь, Стелла хочет?       - От того и плачет, да? — спросил я.       Глубокое понимание этого вопроса врезалось в мой детский мозг. Раб. Я не знал, каково это, но чувствовал нависшее над домом несчастье уже давно.       - А мама от чего так плакала вчера? — задал я новый вопрос.       Мегги лишь покачала головой в ответ.       - Мегги, — воззвал я к ней, а в ответ опять услышал:       - Ни к чему вам это знать.       Я обиженно отвернулся к стене и накрылся с головой одеялом. Мысли тут же накинулись на меня как голодные волки. Что за ответы! Что за несправедливость! Если все пленники здесь, то и я тоже? Как же мне освободиться, если я совсем ничегошеньки не буду знать?       - Мегги, — позвал я из-под одеяла. — Так что случилось с Элоизой?       - Спи, — строго приказала мне Мегги.       Внезапный приступ гнева напал на меня. Я сорвал с себя одеяло и резко сел.       - Да хватит уже! Что вы все от меня скрываете?! Речь ведь о моей судьбе! Мегги, милая, скажи, что происходит? Никто со мной говорить не хочет! Даже мама ненавидит меня! А я совсем ничего не могу сделать! Мне даже поговорить об этом не с кем! Ни одного друга на всей планете! За что мне такое одиночество?       - А я тебе не друг? — спросила меня Мегги.       — Ты моя няня, — отрезал я, — с тобой я не могу ни о чем на чистоту говорить. Ты потом маме расскажешь, а она меня отругает и накажет. И на вопросы ты мне ни единого ответа…       - Это что же ты такое делаешь, за что тебя потом ругать надо? — строго спросила няня.       Почувствовав, что взболтнул лишнего, я быстро замотал головой из стороны в сторону.       - Ничего… — проговорил я. — Да и вообще, не спрашивай меня! Что за неформальное обращение! — рассердился я.       Моя няня обиделась.       - Прошу прощения, господин, — холодно проговорила она, — больше не повторится.       С этими словами она отвернулась от меня и снова принялась за вышивание. Чувство вины захлестнуло меня с головой. Я почувствовал, что краснею, низко опустил голову и тоже отвернулся. Я не хотел обижать няню и, конечно, извинился бы, если бы сам не был обижен.       Мне предстояло провести в постели еще полторы недели. Полторы недели абсолютного ничего. После нашей ссоры няня не часто удостаивала меня своим присутствием, от чего я особенно остро ощущал свое одиночество. Я лежал в своей огромной мягкой кровати, оформленной бесчисленным количеством подушек и одеял, и вспоминал тот страшный день, когда мама накинулась на меня. С того момента она ни разу не пришла ко мне, не спросила меня ни о чем, не поругала даже. Я чувствовал себя забытым и брошенным, словно беспризорник, случайно попавший в дом, словно моя комната навсегда попала в число двухсот девяноста пяти забытых. Дверь была надежно заперта, а ключа я не имел. Отчаяние и безнадега — такими были эти адские дни.       Я уже думал, что умру здесь в одиночестве. Я слонялся по комнате без дела, тысячу раз открывал окно, ища лазейку в решетке, зарывался в подушки и плакал, сетуя на свое безнадежное положение, потом снова вставал и взывал к вселенной, чтобы она отперла для меня дверь. Я считал каждый час, каждую минуту, секунду. Они тянулись медленно, как жвачка, не желали отрываться от настоящего, не спешили в прошлое. Один день был равен столетию. Я представлял, как выйду отсюда глубоким стариком, как подойду к лазейке в заборе, застряну в ней и умру от голода. От этих мыслей я плакал еще горче. На третий день моих страданий вселенная откликнулась. Стелла как обычно приходила ко мне делать уборку, как обычно навела беспорядка больше, чем порядка, и забыла запереть за собой дверь.       Не передать словами, что чувствует загнанный в клетку зверь, не услышавший замочного щелчка. Одним прыжком я преодолел расстояние от кровати до двери и прислонил ухо к замочной скважине. Шаги Стеллы звучали все дальше и дальше. Когда шарканье ее стоптанных ботинок наконец пропало, я осторожно схватился за дверную ручку и опустил ее вниз. Она поддалась. Я свободен.       Я выбирался из комнаты медленно, неспешно, все время оглядываясь и прислушиваясь. Каждый шорох заставлял меня вздрагивать, словно я и впрямь сбегаю из тюрьмы. Страх мешался с радостью, вызывая во мне непонятное возбуждение. Это было настоящее приключение с выдуманной мною опасностью. Я представлял себе стерегущих меня дозорных с лицом горничной Стеллы, прячущихся за углом, и грозного адмирала Мегги. Моя кровать в комнате превратилась в эшафот, а садовник Райс - в охотника на пиратов. Я тогда еще не думал всерьез о пиратстве, но раз уж я сидел в тюрьме… Детское воображение способно творить настоящие чудеса!       Проходя мимо маминой комнаты, я остановился. Мама говорила с Мегги. Я не мог не подслушать. В голове слишком много вопросов, кто-то должен был дать на них ответ. Я прислушался. Они говорили тихо, но различить слова было возможно. Разговор шел обо мне.       - Я даже смотреть на него не могу, Мегги, — говорила мама, — его лицо, повадки, этот дикий нрав… а волосы! Он ни за что не поверит, ни за что!       - Успокойтесь, госпожа, — успокоительно произнесла Мегги, — ваши слезы нас не спасут. Уж я-то точно знаю, что от слез проку нет.       - Что же делать? Я ничего-ничего не могу…       На этих словах мама захлебнулась в рыданиях, и Мегги ласково погладила ее по плечу.       - Нас ждут тяжелые времена, — задумчиво проговорила Мегги, — Шанксу будет особенно сложно справиться с ними. Помогите ему, он совсем-совсем один.       - Как же мне ему помочь?! — в отчаянии воскликнула мама. — Я ведь даже… ох!       - Как себе помогли, так и ему помогите, — спокойно протянула няня. — Мы ему не защита и не опора больше. Самому справляться придется. Так, конечно, трудно тоже, неизвестно как оно будет, но все равно лучше, чем совсем одному.       Еще один разговор, смысла которого я не понимал. Еще одна порция отчаяния, возбуждающая мою фантазию. Какие ужасы ждут меня впереди? Что за темные времена? Похитители? Вторжение морских монстров? Проклятье? Черная судьба? Треснутое колесо фортуны? Может, я смертельно болен? Может быть, я больше никогда не увижу море? Может быть, я никогда не увижу отца?       Новый приступ истерики и кашля. Что за меланхолия? Что за напасть и что за кошмар? Я бросился бежать обратно в комнату, не дожидаясь, когда мама откроет дверь и накажет меня. Мне хватило минуты, чтобы вернуться в свою клетку. Я закрылся изнутри, забаррикадировал дверь деревянной тумбой, а потом нырнул в постель, зарылся под подушки, завернулся в одеяло и попытался исчезнуть.