Приключения маленького Йонко или Шанкс до Рыжеволосого. Краснокровый король

      Я проснулся от яростного стука в дверь. Мне снилось, что началось землетрясение, потом наводнение, а потом пришел какой-то страшный человек, схватил меня за волосы и перекрасил их в черный цвет. Мне удалось вырваться, я убежал от него и спрятался в библиотеке. И вот теперь он долбился в дверь, чтобы вытащить меня отсюда. Очередная волна страха парализовала тело. Я так много боялся в последнее время, что страшно от этого устал. Тело совсем не слушалось. Слабое и вялое, оно лежало под подушками и одеялами, а остатки сна пилили мою нервную систему. Стук не прекращался. Я уже не спал, но и не бодрствовал, висел где-то посередине, уверенный в реальности того страшного человека. А потом раздался знакомый голос и прогнал мой кошмар.       - Господин Шанкс! Откройте! Откройте же! — кричала няня за дверью.       Судя по интонации, она пыталась прорваться ко мне уже достаточно давно, чтобы спокойствие уступило место панике. В голосе звучали беспокойные нотки, граничащие с истерикой.       - Не открывает, госпожа! Позовите Райса!       Я лениво потянулся и выбрался из вороха подушек и одеял. Сон еще не до конца меня покинул, остался во мне липким камнем, голова была такой тяжелой, веки слипались, по телу пробежала мелкая дрожь — свидетельство нового приступа жара. За окном уже стемнело. Я проспал несколько часов, а может даже дней. Желание заснуть снова заставило меня рухнуть обратно на зеленые простыни, но крики за дверью не давали заснуть.       - Шанкс! Немедленно открой!       Новая волна стуков обрушилась на дверь. Это была мама. Ее высокий, напряженный голос напугал меня. Я выбрался из постели, подошел к двери и попытался вернуть тумбочку на место, но тяжелая дубовая мебель не поддавалась. Одному богу известно, как мне удалось подвинуть ее в прошлый раз. Я навалился на тумбочку всем своим весом, но, похоже, она весила куда больше меня. Мои ноги скользили по налакированному полу, а тумба по-прежнему оставалась на месте. От напряжения я закашлялся, выдав свое присутствие матери и няне.       - Шанкс! Шанкс! — наперебой закричали они.       - Стелла! Райса сюда, быстро! — приказала мама.       Дробный топот стоптанных ботинок Стеллы прокатился по коридору. Обессилив, я опустился на пол. Голова закружилась. Жар усилился. Доктор сказал, что если я буду две недели лежать в постели в полном покое, то болезнь отступит. Но я не мог лежать в постели так долго, а о покое и вовсе речи не шло. Какой покой, когда такое твориться?       - Шанкс, как ты, сынок? — мама говорила с непривычной мягкостью.       Я захотел прижаться к ней, расслабиться, но эта проклятая тумба напрочь отрезала меня от прочего мира и от мамы.       - Все в порядке, — произнес я, но слова прозвучали так тихо, что уверенности в том, что кто-то услышал меня, не было.       - Господин Шанкс, — теперь няня звала, — скажите что-нибудь, отзовитесь!       Так и есть, никто не услышал меня. А потом я услышал плач. Не знаю точно, кто из них плакал, жар затуманивал разум, я, наверное, пропустил прием лекарств.       - Дайте я, — вдруг послышался незнакомый голос.       Этот голос принадлежал ребенку, мальчику. Я подумал, что у меня начались галлюцинации. Откуда здесь взяться ребенку? Ко мне никто не ходит в гости, я для этого недостаточно хорош, так считали мои одноклассники. Но спустя мгновение кто-то со всей силы навалился на дверь. Тумба противно заскрипела, царапая паркет.       - Тяжелая сволочь! — снова тот голос. – Все, дальше не идет, помощь нужна.       Но мне больше и не надо было. Между косяком и дверью образовалась небольшая щель шириной в пару сантиметров. Этого было достаточно, чтобы разглядеть хозяина нового для меня голоса. Он с холодным любопытством оглядел меня, сидящего на полу и прижимающегося к холодной стене, и презрительно фыркнул. Его лицо не было знакомо мне. Я видел его впервые и, честно говоря, хотел бы больше не видеть. Его тело показалось мне странным, такое длинное с длинными худыми руками и ногами, он был на голову выше меня, а волосы у него были чернее ночи. Как раз того цвета, в который страшный человек из сна выкрасил мои. Я фыркнул в ответ и отвернулся. Мне не понравился этот мальчик, не понравилось его лицо, тело, волосы и ошейник на его шее. Еще один раб в нашем доме, еще один загнанный в ловушку, несчастный человек.       - Пусти, пусти! — рыкнула мама на наглого мальчишку и оттолкнула его от двери.       Она присела на корточки и попыталась просунуть руку сквозь щель, но пространство было слишком маленьким.       - Шанкс, Шанкс, ты в порядке? — спросила она меня.       Я кивнул ей в ответ, отвечать не было сил. Я слышал, что рабская лихорадка - страшная смертельная болезнь, убивающая раба за две-три недели. Но если лечить, то столько же времени уходит на полное исцеление. Да только лекарства стоят дороже, чем раб. Я подумал, что не увижу больше того уборщика. Мне стало жаль его. Возможно, он уже умер.       Пришел Райс. Ему хватило секунды, чтобы открыть дверь. Мегги и мама сразу бросились ко мне, подняли меня, уложили в постель, напоили лекарствами, послали Стеллу за врачом. Такая суета вокруг моей персоны вызывала раздражение и головную боль. Я не впервые болен, но болеть я не любил. Внимание мне приятно, но не такого рода.       - Вам надо поспать, — тихо проговорила Мегги.       Судя по глазам, они с мамой плакали обе. Я ли был причиной? Не было смысла об этом думать, куда интересней мне был вошедший в комнату мальчик-раб. Проследив за моим взглядом, мама дала ему знак подойти. Сделав несколько уверенных шагов вперед, мальчик очутился возле моей кровати.       - Представь его, — приказала мама Мегги, потом она чмокнула меня в лоб и, пожелав выздоровления, покинула мою комнату.       - О, да-да-да, — запричитала Мегги.       Она положила руку на плечо мальчика и подвела его еще ближе ко мне. Я нахмурился, такая близость была мне неприятна. Он показался мне еще выше, и смотрел на меня свысока, словно раб тут я. Не то чтобы мне хотелось его унизить, вовсе нет. Просто я так устал от этого презрительного взгляда. Все мои ровесники смотрели на меня так, но они-то были тенрьюбито, настоящими, такими чопорными и высокомерными, а этот мальчик был никем. Но я все равно был недостаточно хорош для него.       - Это Бен, — сказала няня, — он будет твоим другом.       Сердце екнуло от волшебного слова «друг». Я скептически оглядел своего нового раба.       - Что, правда, друг? — недоверчиво спросил я.       - Ага, — ответил Бен, — за девятнадцать тысяч бейли. По-твоему, столько стоит дружба?       Я промолчал, а няня нет.       - По-уважительнее, — строго сказала няня, — теперь он твой господин.       - Так господин или друг? — спросил Бен.       Он говорил спокойно, почти без интонации, но я все равно почуял в его голосе насмешку.       - Это как он пожелает, — ответила няня так же спокойно, — или как заслужишь.       - Так кого же вы желаете, господин? — с поддельной вежливостью спросил он. — Раба или друга?       Я захотел ему нагрубить, закатить истерику, вышвырнуть его из комнаты, завернуться в одеяло и снова уснуть, но на такой сценарий не хватало сил. Поэтому я ответил то, что первое пришло в голову, по инерции, без сознательной обработки. Конечно, я хотел друга. Очень хотел, даже на мгновение представил, что, возможно, когда-нибудь смогу подружиться с этим высокомерным индивидуумом. Я сказал:       - Друга… — а потом подумал, но было уже поздно.       - Вот, сколько денег заплатил, такую дружбу и получишь, — сказал мне Бен.       Мегги взорвалась.       - Ах, ты, несносный мальчишка! — воскликнула она.       Няня сняла свой передник и хлестнула им Бена, потом еще раз и еще. Она погнала его из комнаты, ругаясь и причитая. Картина получилась настолько комичной, что я невольно засмеялся. Я и сам не раз оказывался в подобном положении, от гневливого темперамента нянюшки никому не скрыться. Мегги и Бен исчезли за дверью. Их голоса становились все тише и дальше, а потом они сменились кашлем и совсем затихли. Тогда я не придал этому особого значения и спокойно уснул.       Вторая волна сна отпустила меня среди ночи. Я открыл глаза, а закрыть уже не смог. Стрелка часов застыла на единице. Кромешная тьма окутывала всю мою комнату. Я поднялся и раздвинул шторы. Тусклый лунный свет проник через окно и осветил мои роскошные апартаменты, открыв моему разуму любопытный факт. Здесь было слишком много и одновременно слишком мало всего. Раньше я не замечал, насколько неуютна моя спальня. Яркая и обставленная дорогой мебелью, она была пуста и бесполезна. Я не использовал и половины всех предложенных мне вещей. Не носил развешанные в шкафу одежды, не играл в разноцветные, рассованные по тумбочкам игрушки, не рассматривал картины и расставленные на полках золотые статуэтки. У меня была кровать, несколько потасканных футболок и шорт и целый мир за окном, который заменял мне любые другие развлечения. Эта комната слишком велика для простого сна и редких болезней. Мне хватило бы и десятка метров, моя же комната насчитывала сто квадратов. Мне было в ней тесно и слишком просторно. Тесно от вещей, занимающих все пространство, просторно от слишком далеко стоящих друг от друга стен.       Вот корабль — это то, что надо. Сам он огромен, но и людей на нем много. Каюты малы и тесны, но мир вокруг ничем не ограничен. Ты волен плыть, куда вздумается. Свободен, как ветер. Никто не в указ, хозяев нет, рабов нет, только команда. А если в команде каждый друг другу друг, то вообще ничего не страшно и поводов для грусти нет.       Я мечтательно смотрел в окно. Ухоженные деревья не давали мне увидеть море, но даже если их спилить, обрыв слишком высок, намного выше горизонта и намного выше Бена. Я вспомнил Бена и его презрительный взгляд, а потом я вспомнил Стеллу и то, какой она была, когда только попала к нам в дом. Она все время пряталась по углам, вздрагивала от каждого шороха и начинала плакать, когда я пытался с ней заговорить. Она и сейчас все время прячется по углам и ревет, но не из-за меня, и больше не вздрагивает. Может быть, Бен тоже когда-нибудь перестанет так на меня смотреть и язвить. Было бы здорово подружиться.       Эти противоречивые мысли, как мясорубка в голове, когда и приятен человек, и неприятен одновременно, а одиночество заставляет искать в нем все больше приятного, но вот беда, я завис посередине, не хозяин и не раб. Со мной что-то было не так. Я чувствовал, это было со мной всегда, я не дотягивал до королей, с рабами мне было куда комфортнее. Но и рабом я не был. Дело не в том, в какой семье я родился, я не был рабом внутри. Никогда. Это ощущение несхожести, ненормальности, эта невозможность приравнять себя к какому бы то ни было слою общества сводила меня с ума. Я боялся себя. Боялся того, что навсегда останусь один. Мне нужен был друг, необходим как воздух. Хотя бы один друг. Даже если за деньги. Я не знал, сколько стоит дружба, но я знал, что всегда могу платить больше, и больше, и больше. До тех пор, пока Бен не скажет, что этого достаточно.       Я редко обращался к своей копилке, так как не чувствовал нужды в деньгах. У меня была еда, одежда, игрушки, все. Я только клал в нее деньги и никогда не доставал обратно, мне нечего было на них покупать. У меня было все, кроме друзей. А мое дурацкое тенрьюбитовское воспитание внушало мне всю жизнь, что продается все, что друзья — это не так уж и дорого. И только некое внутреннее чутье подсказывало мне, насколько глупые и отчаянные действия я собираюсь предпринять. Я достал с полки свою толстую жабообразную копилку и отправился на поиски комнаты Бена.       Двести девяносто пять ключей от двухсот девяноста пяти комнат. Я мысленно исключил из списка самые большие и роскошные. Моя матушка милосердна, но добродетельной ее не назовешь. Скорее всего, Бена поместили на первом этаже где-нибудь поближе к Мегги и Стелле. Там я и начал поиски. Стараясь не шуметь, дабы не разбудить няню, я пробрался к первой свободной комнате и вставил в замочную скважину ключ, повернул, открыл дверь - пусто.       Я нашел его в двенадцатой мной проверенной комнате. Бен сидел у окна, увлеченно пиля ошейник какой-то железной штуковиной. Он так увлекся этим занятием, что не заметил моего прихода.       - Он из кайросеки, — сказал я.       Бен вздрогнул и выронил свое орудие.       - Не перепилишь, — добавил я.       Бен фыркнул и отвернулся, по лицу было видно, что он и без меня прекрасно это понимал, но внутреннее нежелание сдаваться руководило им, заставляя продолжать сие бесполезное занятие. Он молча поднял ножовку и продолжил пилить свой сверхпрочный ошейник так, будто меня не было тут.       - Перестань, — сказал я ему, — чтобы снять ошейник, нужен ключ. По-другому не выйдет. Если тебе и удастся его хоть немного повредить, он взорвется и ты умрешь. Так оно и было, эти ошейники - маленькие бомбы на одного человека. Когда они взрываются, шансов выжить практически нет. Если и выживешь, то позже все равно умрешь, потому что лечить раба никто не станет. Я бы все это ему рассказал, но вряд ли он не знает.       - Это не так уж и плохо, — ответил мне Бен.       Я не ожидал такого ответа. Люди хотят жить, многие способны на все ради выживания. Как и любому другому человеку, в то время жизнь казалась мне величайшей ценностью, и такое безалаберное отношение к ней разозлило меня.       - Тогда уж лучше сразу начни пилить себе шею. Так быстрее! — воскликнул я.       Бен с яростью бросил в меня ножовку. Мои слова взбесили его. Взаимная неприязнь вспыхнула с новой силой.       - Чего приперся? — рявкнул он.       Говорить о дружбе после такого вступления было как-то неловко. Я стоял в дверях, сжимая в руках свою огромную копилку, и переминался с ноги на ногу. Что я должен был ему сказать? Давай дружить? Вот деньги, посчитай на сколько дружбы их хватит. Глупо до безобразия, это самая глупая глупость, которая вообще могла прийти ко мне в голову, но я сделал это. Я подошел к маленькому деревянному столику и поставил на него копилку.       - Вот, — сказал я, — это тебе на первое время, потом достану еще.       - Что это? — Не понял Бен.       - Деньги, — ответил я, — за дружбу. Я не знаю сколько это стоит, назови цену, я достану.       - Совсем идиот? — вопрос явно был риторический, но я ответил:       - Нет.       - Зачем мне деньги? — спросил Бен. — Я же раб.       - Но ты же не всегда будешь рабом.       Я сказал это не задумавшись ни на секунду, словно изрек нечто само собой разумеющееся. Будто раб — это низшая ступень карьерной лестницы и можно подняться выше. Я и сейчас так думаю. Всегда можно эволюционировать. Но Бен так не думал. Он рывком смахнул копилку со стола, закрыл лицо руками и затрясся в беззвучных рыданиях. Так выглядело настоящее отчаяние. Все то, что я до этого испытывал, ничто по сравнению с тем, что чувствовал в тот момент Бен. Глубокое понимание этого момента врезалось в мой мозг, заставив впервые по-настоящему задуматься, что за человек сидит сейчас передо мной. Не прошло и трех секунд, как Бен стряхнул с себя нахлынувшее отчаяние, взял в руки свою самодельную ножовку и продолжил пилить ошейник.       - Ты прав, — сказал он мне, — я не всегда буду рабом. Но мне не нужны твои деньги.       - А дружба? — спросил я.       Бен оставил мой вопрос без внимания. Он не сказал мне "да", но и не отверг моего предложения. Я смотрел на него, сквозь него, в него, пытаясь разобраться, что же за человек сидит передо мной. Он был рабом и не был, как я был и не был хозяином. Мы оба зависли посередине, принужденные пленники своего положения. Совершенно непохожие друг на друга, мы были абсолютно одинаковыми, не такими, как все. Глядя, как он отчаянно сражается за свою свободу, пусть и глупым, бесполезным способом, я проникался к нему все большим уважением. Я ведь тоже сражался за свою свободу совершенно бесполезным и глупым способом. Ведь даже если я разберу все камни на обрыве и спущусь к самому морю, смогу ли я нырнуть в омут, зная, что до острова мне не доплыть? Все, что я могу, это расти и надеяться, что взрослым я стану свободным хозяином своей жизни, но как прожить на Ред Лайн целую жизнь и остаться человеком? Уже тогда я ощущал время от времени, как сгорает внутри меня мое маленькое свободолюбивое Я, давая дорогу другому Я, способному платить деньги за дружбу.       Поняв, что наш с Беном разговор не продолжится, я вышел из комнаты, старательно потоптавшись по осколкам моей жабообразной копилки. Монеты и бумажки валялись по полу бесполезным мусором. Я бы выкинул их. Зачем нужны деньги, если единственное в чем я по-настоящему нуждаюсь, не продается? И зачем мне друг, который не желает со мной дружить? Я поднялся на второй этаж, как можно тише прокрался к маминой комнате. Ключи от комнат у нее лежали в самом нижнем ящике туалетного столика. Она даже не заметила, как они пропали. Я подумал, может пропажи ключа от ошейника Бена она тоже не заметит. Я осторожно открыл дверь и зашел в комнату. Мама крепко спала, надвинув на глаза маску для сна. Ее длинные черные волосы разметались по подушке спутанной паутиной. На ночном столике стоял пузырек со снотворным, а рядом - стакан с водой. Мама без них уже давно не спит. Хорошо это, плохо ли, но то был мой шанс остаться незамеченным ночным гостем.       «Только бы не проснулась, — думал я, — только бы не проснулась…»       В туалетном столике было море всего. Всякие тюбики, баночки, коробочки. В темноте так трудно что-то найти. Я быстро ощупывал руками разнообразные предметы, отодвигал их в стороны, оглядываясь на мамину кровать, боясь увидеть движение. И вот мне в руки попал прямоугольник бумаги. Конверт. Сердце забилось с бешеной скоростью. Напрочь забыв о цели прибытия, о Бене и обо всем на свете, я схватил заветную бумагу и шмыгнул за дверь. Я понесся в свою комнату, закрылся там, зажег свечу. Руки тряслись. Я с трудом извлек из конверта письмо, раскрыл его и попытался сосредоточиться на написанном. Непонятный витиеватый почерк сливался от волнения в одну кружащуюся линию, непрерывно перебегающую со строки на строку. Буквы выглядели абсолютно одинаковыми, они скрывали в себе ответ на все мои вопросы, а я не мог прочесть их, словно снова оказался в подготовительной группе, когда репетитор только начинал учить меня читать. Вот А, или это О? А это Ш или Т? Черточки, закорючки… Я убрал письмо и трижды глубоко вздохнул. Дело не в почерке, а в панике. Надо успокоиться. Я заставил себя забыть о письме на целых пять минут. Что бы ни сказало мне письмо, я уже не смогу это изменить. Собравшись, я снова развернул листок. Буквы приобрели четкие формы, сложились в слова и открыли мне свой смысл.       «Дорогая Адель, с удовольствием сообщаю, что цель, заставившая меня покинуть тебя на целых десять лет, наконец-то достигнута. В ночь на последний вторник ноября я прибываю в Редлайновский порт. Пожалуйста, не встречай меня. Я буду рад застать тебя расслабленной и спящей, какой покинул долгих десять лет тому назад. С любовью и преданностью, твой муж»