Приключения маленького Йонко или Шанкс до Рыжеволосого. Краснокровый король

      Я бежал со всех ног, подгоняемый в спину резким шквалистым ветром. На море ураган. Говорят, причалит к пристани сегодня только половина всех вышедших в море кораблей, остальные сгинут в тяжелых волнах морской пучины. Ночь и ветер, сильный дождь мешали мне видеть дорогу. Но чутье вело меня вперед. Тщательно протоптанная тропа размыта в грязь. Я бежал и не мог остановиться, ноги скользили, я падал в лужи, поднимался и снова падал, соскальзывал вниз по склону. Я бежал на пристань встречать отца.       Целую неделю я ждал этой ночи. Это была самая страшная и тяжелая неделя в моей жизни! Одно событие заменяло другое, делая мою жизнь все ужасней. Лишь мысли об отце скрашивали эти тяжкие дни. И я несся со всех ног, съедаемый последними мгновениями ожидания.       Все мое тело, вымазанное в грязи, зудело от мелких царапин, полученных в борьбе с жестокой стихией. Но я отбрасывал мысли об этом. Только что вот няня подумает, увидев меня в таком виде утром, когда папа приведет меня домой, крепко держа за руку? Мысль о няне больно сдавила мне сердце. Я знал, что сейчас она лежит в постели, мучаясь от приступов жара, вызванных рабской лихорадкой, подхваченной от меня. Целую неделю я ежедневно заходил к ней в комнату и слушал ее тяжелый кашель, наблюдая, как болезнь потихоньку вытягивает из нее жизнь. Каждый день я слушал надменное фырканье Бена, не верившего в то, что нянина боль и моя боль тоже.       Я бежал, отгоняя от внутреннего взора длиннорукий образ Бена, но как я ни старался, его лицо снова вставало перед глазами. Приподнятая бровь, черная челка на глазах, изъеденная зубочистка во рту и лошадиное фырканье.       - Ты еще заплачь для натуральности, — говорил он, скрещивая руки на груди.       Я злился и хотел ударить его, но не мог, потому что он не мог мне ответить, а если бы смог, тогда… Я хозяин, а он раб. Это значит, что я стою выше, я сильнее, я должен уметь закрывать глаза на подобные выпады. Я тогда еще не совсем понимал почему, но чувствовал, что так надо. Я фыркал в ответ и уходил, а он шел за мной по пятам, потому что это был мамин приказ. На это я тоже закрывал глаза. Но было еще кое-что, что я никак не мог оставить без внимания. Один ужасно раздражающий и очень важный факт. Бен сделал нечто такое, что полностью перевернуло мое к нему отношение. Целых четыре дня няниной болезни я ненавидел его и его присутствие. Он все время бесил меня, издевался надо мной, пытался вывести из себя, а потом вдруг… И я стал ему должен.       Это произошло три дня назад. Мегги заболела так сильно, что уже не могла встать с постели, чтобы совершить обычные для ее жизни мелочи: разбудить меня, навести порядок, отругать Стеллу, дать Бену привычный подзатыльник, почитать мне. Мегги умирала. Это происходило куда быстрее, чем я думал. Доктор не приходил к ней, а мама не реагировала на мои попытки заговорить с ней на волнующие меня темы.       С момента получения письма она с каждым днем становилась все более замкнутой и рассеянной, а в последние дни и вовсе на любой мой вопрос отвечала: «Конечно, милый», «Как скажешь, дорогой» или и вовсе не слышала меня. Решить вопрос с ней не представлялось никакой возможности. Я попытался вызвать врача сам, но он сказал, что такой серьезный вопрос могут решать только взрослые. Я нагрубил ему, а он сказал, что вынужден сообщить моей матери о моем поведении. Я выругался и бросил трубку так резко, что бедный ден ден муши пискнул и спрятался в свою раковину.       Я бегал по дому, я приставал к Райсу, пытаясь выведать нет ли у него лекарства, волшебной палочки или дьявольского фрукта «Опе-Опе», кто знает, может даже такой дурак как я сумел бы исцелить рабскую лихорадку, имея в своем распоряжении силу дьявола. Но Райс только горько смеялся надо мной, он говорил, что дьявольские фрукты – миф, и советовал мне приходить, когда смирюсь с неизбежным. Я отвечал, что никогда не приду больше.       С каждой минутой няне становилось все хуже, и давление мыслей на мою черепную коробку достигло апогея. Поняв, что другого выхода нет, я принял последнее доступное мне решение, страшное и безумное. Я не был готов к подобного рода действиям, но поступить иначе я тоже не мог. Страх и отчаяние овладели мной. Я не знал, что хуже: потерять няню или умереть самому, так и не увидев отца. Я должен был принять это решение.       Утром четверга, за два дня до событий сегодняшней ночи, я забрал из аптечки свои собственные лекарства и принес их в комнату Мегги. Нянюшка лежала, свернувшись под одеялом огромным плюшевым клубочком. Она походила на тюленя, отдыхающего на берегу моря теплым весенним утром. Ее лицо было мягким и безмятежным, лишенным каких бы то ни было забот. Впервые в жизни я видел, как моя нянюшка спит. Она еще ни разу не просыпалась позже меня и не ложилась до тех пор, пока я не оказывался в постели. Вид ее расслабленного тела был так непривычен, что на миг я решил, что она уже покинула этот бренный мир. Ужас от этой мысли заставил меня громко разрыдаться. Еще секунду назад я думал, что держу свои чувства под контролем, как вдруг одна единственная мысль выбила меня из колеи, и внутри меня произошел взрыв. Как счастлив я был от того, что Бена не было в тот миг в ее комнате, но еще больше радости мне принес взъерошенный вид моей обожаемой нянюшки, от неожиданности выпрыгнувшей из-под одеяла.       - Ты чего плачешь, милый! — воскликнула она и протянула ко мне руки. — Иди ко мне, расскажи, что случилось?       Я вдруг почувствовал себя таким маленьким и беспомощным, словно стал на пять лет моложе. Хлоп! И я только-только научился говорить. Я бросился в объятья Мегги и зарылся носом в ее пухлую грудь. Слезы лились из меня водопадом. Я не мог говорить, даже дышать было трудно. Моя собственная болезнь еще не до конца отпустила меня, легкие горели огнем.       - Ты умрешь, — простонал я еле слышно сквозь рвущие меня рыдания, — умрешь.       Произнося эти слова, я жаждал опровержения, но в ответ услышал совсем не то.       - Ох, дорогой, — вздохнула няня. — Наверное, ты прав. Каждому отведен свой срок, мой подходит к концу.       - Кто отводит срок?! — воскликнул я в отчаянии.       - Бог, — спокойно ответила няня.       - Разве боги не тенрьюбито?! — спросил я. — Все говорят, что они боги этого мира! Разве я не один из них? Почему я не могу отвести тебе другой срок?! Нет, я могу!       Я достал из кармана приготовленные лекарства и сунул их няне в руки. — Вот, смотри, — я почти кричал, — это лекарства! Они вылечат тебя! Забери их себе!       Мегги вдруг помрачнела лицом. Она взяла лекарства, поставила их на прикроватный столик и влепила мне звонкую пощечину. Удивление, боль и обида заставили меня вздрогнуть, вызвав новую волну слез.       - За что? — простонал я.       - Послушай меня, — строго сказал няня. — Никакой ты не Бог. И эти твои тенрьюбито тоже никакие не Боги. Они такие же люди, как и мы все. У них есть власть и деньги, это все, что у них есть, но это не делает их лучше. Запомни хорошенько. Никогда не считай себя лучше других и никому не позволяй считать себя лучше, чем ты. Не имеет значения где ты родился. Ты человек, как и я. Ты же помнишь кровь, ты видел своими глазами, она у нас обоих красная. Солнце - наш единственный Бог, только оно решает подниматься утром над горизонтом или нет, только оно решает, кто будет жить, а кто умрет. Оно греет нас и дает нам еду. Ты меня понял?       Я почти ничего не понял тогда, но все-таки кивнул.       - Забери лекарства, — приказала няня, — они тебе нужны. Ты еще не совсем здоров.       Я снова расплакался и отчаянно замотал головой.       - Но я не хочу, чтобы ты умерла, — говорил я.       Няня снова потеплела, обняла меня, погладила по спине.       - Люди умирают каждый день. Рано или поздно все мы умрем, — няня глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Я не последний человек, которого ты провожаешь в последний путь. Это естественно. Старики умирают, дети продолжают жить вместо них. Поживи и ты за меня.       Мегги ласково потрепала меня по волосам, вытерла мои слезы.       - Не плачь, — прошептала она, — ты же мужчина.       Я вытер остатки слез рукавом и выпрямился во весь рост. Только голову не было сил поднять, поэтому я изучал свои разноцветные носки. Они были зеленые, как трава снизу, и голубые, как небо сверху. Пара желтых кружочков по бокам напоминали солнце. Мои носки — это целый мир.       - Неужели ничего нельзя сделать? — спросил я, хоть и надежда почти меня оставила.       Няня начала поворачивать голову в сторону, чтобы дать мне отрицательный ответ, но голос за моей спиной прервал ее решительное действие.       - Может и можно, — сказал голос.       Я резко обернулся. В проеме двери, прислонившись к косяку, стоял мой недобрый друг Бен. Он по привычке жевал зубочистку, обняв себя длинными руками. Одному солнцу известно, как давно он наблюдал за нами и сколько успел увидеть. Я невольно фыркнул, увидев его. Раздражение нахлынуло на меня. Ну как не стыдно являться в такой момент! Я бы выгнал его, но он ведь сказал, что есть вариант.       Собрав все силы в кулак и придав голосу как можно больше повелительной надменности, я задал ему вопрос:       - У тебя есть идеи, Бен?       - Может и есть, — с легкой насмешкой в голосе ответил он.       Мне казалось, что он бросает мне вызов. Каждый день наше общение сводилось к скрытому противостоянию, и я страшно от этого устал, но проиграть не мог.       - Значит, ты можешь помочь? — задал я уточняющий вопрос.       - Попроси, и я помогу, — сказал он.       Он ставил мне условие. Такое тяжелое, почти невыполнимое! Еще несколько минут назад я был готов отказаться от жизни ради няни, но просить помощи у такого неприятного человека казалось в тысячу раз сложнее, чем умереть.       Я взглянул на нянюшку, но она только вздыхала и досадно качала головой.       - Ох, дети… — прошептала она.       Я понял, что она мне не поможет. Но в том, что Бен сможет помочь ей, я тоже был не уверен. Однако, если у Бена действительно есть стоящая идея, которая сможет продлить Мегги жизнь, я должен был пойти на уступки.       Задавить гордость почти так же тяжело, как задавить страх. Я неуверенно переминался с ноги на ногу. Проще было бы заплатить или выдавить из него идею силой, чем просто попросить. Но условие поставлено четко: я прошу, он помогает.       После той ночи, когда я предлагал Бену деньги за дружбу, между нами успели образоваться весьма четкие отношения. Узнав, что отец скоро вернется, я решил, что друг мне не нужен, а Бен ясно дал мне понять, дружба между нами невозможна. Я решил, что буду вести себя с ним как хозяин ведет себя с рабом. Я не совсем представлял себе как это, но точно знал, что просьбы не входят в методику обращения к рабу. Я использовал приказы, Бен не подчинялся. Я как-то раз даже попробовал его ударить, но не вышло. Я не хотел бить того, кто не может мне ответить, вот и получился дамский шлепок, как выразился потом Бен.       - Комар больнее кусает, — усмехнулся тогда Бен, — ты уверен, что ты мужчина?       После этого я его не бил, не приказывал ему, да и вообще старался с ним не общаться. А он таскался за мной молча по пятам, как призрак. Меня это устраивало, а его, похоже, нет. Он решил перехватить власть. Все время издевается, бесит меня, а теперь еще заставляет просить. Всего зла на свете не хватит, чтобы выразить мои чувства. И я не знаю почему, но сейчас я почти готов был поднять белый флаг. Все дело в няне. В ее словах о королях, богах и солнце. Если мы с Беном одинаковые, как говорит няня, да и как я чувствую сам, то перехват власти вполне естественный процесс. Сейчас отдам, потом заберу обратно, решил я.       - Помоги, пожалуйста, — произнес я.       Я сказал это так быстро, что сам с трудом понял, что сказал.       - Что? — Бен чуть наклонился вперед и прищурил глаза. — Повтори, я не расслышал.       Я раздраженно вздохнул. Отвел взгляд в сторону, оглядел окно, подумал о погоде, об обрыве, о море, о том, как я скучаю по нему. Я вспомнил своего друга осьминога, как я разбирал камни, как пришел домой весь грязный и в царапинах, как няня засунула меня в ванную и отругала. Тугой комок образовался в горле, вызывая новый приступ слез. Этого не случится снова, если няня умрет. Если ее не будет, кто тогда отругает меня в следующий раз? Как бы сильно не бесил меня Бен, как бы не уязвляло мою гордость его дурацкое условие, я не мог позволить няне умереть из-за такой ерунды. Собравшись с силами, я посмотрел Бену прямо в глаза и произнес громко и четко:       - Помоги, пожалуйста.       Наши взгляды встретились. С секунду Бен выдерживал мой решительный взгляд, а потом отвел глаза в сторону.       - Ладно, — произнес он и, чуть склонив голову вниз, прошел мимо меня к прикроватному столику Мегги.       Удивительная покорность без насмешек и ухмылок так меня удивила. Парадокс! Я как бы сдался, но все равно выиграл.       Бен извлек из кармана брюк пузырек с витаминками, которыми мама пичкала меня два раза в год, чтобы я не простужался при сезонной перемене ветров. Они выглядели почти так же, как микстура от рабской лихорадки — белая молочного цвета жижа с желтоватым оттенком. Только микстура от лихорадки имела оттенок зеленый.       - Что ты собираешься делать? — спросил я.       - Просто смотри, — спокойно ответил мне Бен.       Он старательно откупорил оба пузырька, вылил содержимое витаминной емкости на пол возле кровати Мегги и перелил микстуру от лихорадки в освободившуюся склянку, после чего бросил пустой пузырек в разлитую витаминную лужу. Скляночка звонко брякнула об пол и разлетелась на осколки.       - Дальше сам, — сказал Бен, вручил мне пузырек с микстурой, теперь подписанный как витамины, и вышел из комнаты.       Несколько секунд я пытался понять, зачем были произведены все эти действия. Мегги умиленно улыбалась, а мой мозг отказывался анализировать информацию, но вот лампочка в голове сверкнула! Я спрятал пузырек с «витаминами» в карман и бросился из няниной комнаты, громко крича:       - Мама! Я лекарство уронил! Мама! Врача! Мне срочно нужен врач!       До пристани оставалась всего пара сотен метров, когда резкий ветер ударил мне в лицо и сбил меня с ног. Такая внезапная перемена направления ветра сулила недобрые вести. На море настоящий ураган. Удержать парусное судно на плаву в такой шторм почти невозможно. В такую погоду даже земля теряет привычную твердость, а море и вовсе превращается во всепоглощающего монстра. Я вспомнил своего друга осьминога и подумал, что лишь поверхность моря опасна, и опасна она только для людей. Там, на дне океана, царит покой и безмятежность даже в самый дикий шторм. И мой папа окажется там, если его корабль не справится с дурной погодой.       Я не без труда поднялся на ноги и снова отправился в путь. Теперь, когда ветер дул прямо в лицо, идти было намного сложнее. Но уже через пять минут ветер снова переменил направление, резко ударив меня в правый бок. Меня снесло прочь от пристани, которая находилась в пределах моей видимости. Громко выругавшись, я упрямо поднимался на ноги и шел, против ветра к заветной цели.       Чтобы пересечь Ред Лайн в спокойную погоду достаточно два-три часа идти неспешным прогулочным шагом. Я бежал со всех ног, а времени ушло не меньше. Ред Лайн не широк в том месте, где мы жили. Он вообще узок и вытянут, как кишка, кольцом сомкнувшаяся вокруг планеты. Можно каждый день бегать с одного берега на другой и смотреть в пропасть то с одной, то с другой стороны. Правда, противоположный берег несколько ниже из-за уходящего вниз пологого склона. Именно из-за него пристань построили с этой стороны. Ее пристроили к склону куском искусственного камня, продолжающего плавный спуск до самой воды. Пристань всегда тщательно охранялась от пиратов и прочих людей. Даже с Ред Лайн нельзя пройти на нее без соответствующих документов. А в шторм, я боялся, меня вовсе туда не пустят даже в золоченной школьной форме при всех бумагах, подтверждающих мою принадлежность к королям. Впрочем, форму я не одел, а бумаги так измялись и измазались, что уже и слова в них не разобрать. И я бежал с таким жутким упрямством, ничуть себя не жалея, что сам уже начал думать, уж не сбежавший ли я раб?       Еще минута и склон перешел в свою искусственную часть. Здесь градус наклона несколько повышался. Каменную лестницу, выложенную для более удобного спуска, занесло грязью. Идти дальше было невозможно, и я скользил вниз в сандалиях как на коньках. Удерживать равновесие в таком положении было адски трудно, вскоре я плюхнулся на зад и поехал дальше, как с горки. Я видел на картинках, так делали дети северных островов: они скатывались со снежных гор, весело смеясь и размахивая руками. Я никогда раньше не делал этого. На Ред Лайн не бывает снега. И сейчас я бы хорошенько повеселился, но жуткий ветер и страх не давал мне расслабиться. От порывов ветра перехватывало дыхание, от дождя я промок насквозь и жутко замерз, все тело чесалось от грязи. Я пытался разглядеть, что происходит на пристани, не причалил ли корабль, но пристань была похожа на размазанное пятно. Ветер доносил оттуда отдельные крики и звуки, но шум волн заглушал их смысл. С каждой секундой мой заезд набирал скорость, шум ветра в ушах превращался в свист. А потом мои ноги резко ударились в деревянный пол пристани. Тело швырнуло вперед, и я кубарем скатился к ногам офицера морского дозора.       Он схватил меня за шиворот и рывком поднял на ноги.       - Ты чего здесь делаешь, пацан?! — грозно рявкнул он.       Я попытался вырваться из его цепких рук, но он держал меня крепко.       - Кто твой хозяин! — крикнул он, перекрывая шум ветра своим громовым голосом. — Откуда ты сбежал?!       - Ниоткуда я не сбежал! — крикнул я в ответ. — Отпусти меня немедленно!       Я выудил из-за пазухи мокрые грязные бумаги и ткнул их ему в грудь.       - Я пришел на пристань встречать отца! — повелительно произнес я.       Приказной тон включился во мне автоматически. Я грозно нахмурился и выпрямился во весь рост, задрав подбородок как можно выше, как учила меня мама. Офицер недоверчиво оглядел меня, всего забрызганного грязью. Потом опустил взгляд на бумаги и долго их изучал, не отпуская мой воротник. Минуту спустя его глаза резко расширились, пальцы разомкнулись, и я вывернулся из его стальной хватки. Офицер почтительно поклонился мне и принялся извиняться.       - Прошу простить меня, господин, — кротко проговорил он, стараясь не терять своего офицерского достоинства, — я не признал. Как вы в такую погоду без экипажа?       - На что мне экипаж?! — фыркнул я. — Что, у меня ног нет, что ли? Доложи о прибытии! — приказал я.       - Корабль прибыл, господин, — сказал офицер и отступил на шаг в сторону, давая мне возможность увидеть огромный, изрядно потрепанный бурей флагманский корабль моего отца.       Я замер на месте, холод, чесотка и боль разом перестали занимать меня. Величие открывшейся мне картины взорвало все мое воображение. Я живо представил себе, как еще пару часов назад этот огромный корабль под молочно-белыми парусами сражался с яростной стихией. Как море хлестало его волнами, переливаясь через борт, как ветер ломал мачты, как скрипел такелаж, а матросы в панике бегали по палубе. Полный беспорядок! Лишь капитан, без сомнения самый храбрый и достойный человек на корабле, сохранял хладнокровное спокойствие. Вот он выходит к своим подчиненным, медленной, неспешной походкой, без труда удерживая равновесие в этой дикой качке, и громким повелительным тоном отдает спасительный приказ:       - Все по местам!       Матросы незамедлительно подчиняются команде. Паника остается в прошлом, и они, как один огромный живой организм, приводят корабль в движение, заставляя идти наперекор проклятой стихии. И вот корабль в порту, и мой отец (он же капитан, в этом я ни на секунду не сомневался) сходит на пристань. Сейчас я наконец-то его увижу.       Я стоял с открытым ртом, широко раскрыв глаза, не смея свести взгляд с корабля. Вокруг него сновали какие-то люди, видимо, экипаж. Кто-то что-то кричал, кого-то выносили с борта на носилках. Раненые, ну конечно! В такую бурю без жертв не обойтись. Я искал взглядом рыжие волосы, такие, как мои. Не просто рыжие, я видел много рыжих, но все было не то! Я искал кроваво-красные волосы, но не мог их найти ни среди стоящих, ни среди лежащих членов экипажа.       Офицер что-то сказал мне, но я не расслышал. Потом он повернулся и пошел в сторону корабля. Я видел, как он подошел к высокому мужчине лет тридцати пяти со строгими, резкими чертами лица, острыми скулами и изогнутыми бровями на манер крыльев летучей мыши. Мужчина секунду слушал почтительно согнувшегося перед ним офицера, с каждым новым словом его лицо мрачнело и принимало все более грозный вид. Потом он сделал резкий жест, откинув со лба пряди мокрых темных волос и, развернувшись, направился ко мне, твердо ступая по мокрому деревянному полу. Он остановился в трех шагах от меня и холодно произнес:       - Значит, это ты сын Адель?       Так звали мою маму. Я нерешительно кивнул, не осмелившись говорить в присутствии этого строгого, даже устрашающего человека. Я хотел задать самый главный терзающий меня вопрос, но в горле вдруг пересохло, и я молча смотрел на него, а он смотрел на меня. Так прошло несколько секунд. Я старался вспомнить, зачем пришел, понять, зачем он подошел ко мне. А потом на меня нахлынула волна осознания, как тогда, с Беном и лекарством. Сердце в груди бешено ударило изнутри по ребрам, я вдохнул и выпалил:       - Папа…       Я подумал, что вот сейчас он наклониться ко мне и обнимет, что мои муки кончились, что я дождался, но резкая пощечина вернула меня с небес на землю.       - Не зови меня так, — холодно произнес мужчина и спокойным шагом прошел мимо меня.       Я не понял, что случилось. Словно этот удар вышвырнул меня в другую реальность. Кто этот человек? Почему он меня ударил? Откуда он знает маму? Куда он ушел?       Я обернулся. Мужчина залезал в поданный экипаж, золотой и богатый. Он, без сомнения, тенрьюбито, но я не знаю его, а он, по видимому, никогда не видел меня раньше. Он устроился на бархатном сидении, но дверь кареты не закрыл.       - Застели сидение, — приказал он кучеру.       Я слышал слова словно из трубки ден ден муши, далекие и нечеткие. Их смысл не долетал до меня. Я слышал, но не понимал, о чем идет речь. Уши заложило как от вскочившего давления.       - Приведи мальчишку, — снова приказал мужчина, когда сидение было застелено.       Кучер вылез из повозки и подошел ко мне.       - Прошу, господин, — почтительно склонился он и, взяв меня за руку, повел к экипажу.       Я, спотыкаясь, шел за ним к экипажу, где сидел этот грозный высокий человек с темными мокрыми волосами. Мне не хотелось идти туда. Мне казалось, что там внутри со мной произойдет нечто ужасное, что это очень-очень плохой человек, и я ему не нравлюсь. Я остановился, уперся ногами в деревянный пол пристани.       - Не пойду, — еле слышно простонал я, — не хочу.       Кучер на секунду замешкался, но голос хозяина развеял все его сомнения.       - Живей! — Приказал тенрьюбито из экипажа. — Тащи его сюда!       Кучер ловко подцепил меня подмышки и запихал в экипаж. Секунду спустя золоченая дверца захлопнулась, лошади заржали, и повозка двинулась вперед.