Сломанные сосны (рабочее название)

      Эльке Бергер с детства знала, как нужно себя вести, если хочешь чего-то добиться и привлекать к себе как можно меньше внимания. Потому когда Анне днем вроде как случайно оговорилась при ней, что вчера был день рождения Йохена, девушка картинно вскинула брови в удивлении. Напарница же не была в курсе её вечерних похождений, а между тем у Эльке вчера был звёздный час, о котором она в этот раз не могла по старой привычке рассказать во всех подробностях, как бы ей того ни хотелось. Она оставила Анне наедине с отчетом, который должна была делать сама, даже не узнав, был ли он готов наутро, но цель её дезертирства из управления оправдала все средства — молодой адъютант был без пяти минут её.       Тем вечером она не просто была душой компании и по совместительству едва не единственной девушкой в кругу товарищей Йохена; не учитывая, пожалуй, еще одной светловолосой девушки, сидевшей рядом с ней, которую звали довольно нетипично — Сигурд. Она упорно и так легко добивалась поставленной перед собой цели — завоевать внимание и сердце молодого офицера, к которому была неравнодушна еще с лета, когда впервые встретила его в штабе рейхсфюрера Гиммлера. Фройляйн Бергер тогда еще была лишь одной из множества секретарш, да и Йохен Пайпер был вовсе другим — на его лице еще не так выдавался волевой подбородок, на плечах не лежал груз адъютантской ответственности, а взгляд был непосредственным и с нескрываемым интересом изучал каждый коридор штаба, каждый закуток кабинетов; молодой офицер желал как можно быстрее освоиться здесь, чтобы напустить важности и не дать никому узнать о своей давней, и, по его мнению, отнюдь не подходящей для эсэсовца неуверенности, которая, как ему казалось, где-где да и проявится. Она была воспитана в нем матерью, которая всегда баловала своего любимца — младшего сына, который всегда смущался, когда она расхваливала его друзьям семьи. Йохену просто до смерти осточертело быть таким миловидным и выслушивать всё это годами.       Наверное, именно поэтому он и пошел в СС, фактически забросив школу, где его тоже хвалили, но уже за его личные заслуги, — пророчили будущее отличного лингвиста; нужно было стать настоящим мужчиной, показать, кто он на самом деле и наконец покончить с этим приторным окружающим восхищением к себе самому. По примеру старших братьев, которых, как, впрочем, и Йохена, отец видел военными, парень решился на этот шаг, и 16 октября 1933 года — в день, который через пару лет даже не оставил по себе воспоминаний — был принят претендентом в СС.       Йохен тогда твёрдо поклялся воспитать из себя истинного, достойного чести офицера. Что-то вроде того, чей образ неустанно прославлял Гиммлер, который требовал от своих подчиненных полного соответствия придуманному им же идеалу, и который после смотра на плацу в казармах "Лейбштандарта", слегка прищурив глаза за круглыми очками, заявил, что ему нужен адъютант в лице именно унтерштурмфюрера Пайпера и никого другого. После его тогдашнего визита Йохен, засыпая в казарме, подумал, что это и есть тот самый взлет, о котором он тайно мечтал. Впрочем, Гиммлеру было бы трудно не заметить парня — Йохен к тому времени из смазливого подростка превратился в настоящего арийского красавца. Подумать только, какой офицер из него может выйти, особенно если он так предан Рейху, как говорит... Ещё бы немного поработать с ним...       Несомненно, такой адъютант, даже пусть ещё не первый, всё равно сыграет на руку образу рейхсфюрера, отбиравшего в свое окружение лучших. Единственная проблема, которая могла возникнуть и часто возникала, заключалась в простом — на красивых адъютантов рейхсфюрера были падки и его секретарши.       Эльке проработала в штабе всего ничего — что-то около двух месяцев. Крутила в то время роман с одним из высокопоставленных полицейских, пока ей не надоела однообразная и требовавшая немалой ответственности работа, и девушка "вспомнила", на кого же она, в общем-то, училась. Её любовник пообещал помочь с новым местом, но через пару недель их отношения необычайно быстро сошли на нет.       Пара случайных встреч с Йохеном тоже не прошли бесследно. Будучи одной из тех, кто сох по общительному и неприступному красавцу-унтерштурмфюреру, Бергер имела очень дальновидные на него планы, осуществить которые ей тогда помешал совершенно некстати обострившийся аппендицит, который уложил её на больничную койку почти на три недели. Перед самой выпиской девушка узнала, что получила рекомендацию и направление на работу в полицию порядка и наконец может применить свое юридическое образование по делу. Все сложилось хорошо, как и должно быть, уныло подумала Эльке, но ведь так их с Йохеном пути разминулись.       Но так ей казалось только до этого вечера. Сегодня она была абсолютно счастлива, находясь в компании молодых солдат, и заигрывала с Йохеном, наконец-то получив свой шанс вдали от конкуренции. Главной конкуренткой она считала Аннегрет, которой сейчас было отнюдь не до праздника; Сигурд же в её понимании вообще не представляла проблемы. Ведь именно на Анне Йохен каждый раз обращает слишком много внимания, это же сразу в глаза бросается. И та тоже хороша. Говорит, что у неё есть жених, носится с его письмами, скучает якобы, а тем временем мило-мило улыбается и всё щебечет, мол, Йохен то, Йохен это...       Эльке часто представляла, как было бы замечательно, если её "наступательная операция" увенчается успехом. Но что сейчас и говорить, — девушка даже танцевала с Йохеном, почти как Анне на её собственном дне рождения! Так же легко и изящно, и будто весь зал ресторана наблюдал за ними... И ещё Йохен тоже проводил её до дома, и приобнял напоследок, и смотрел на нее так, будто она тоже не была для него просто знакомой из полиции...       К февралю Эльке влюбилась, и вспыхнувшие чувства еще больше подстегнули её спортивный интерес. К концу зимы она, уже сама не своя от счастья, была готова праздновать победу — Йохен прямым текстом четко сказал, что хотел бы с ней встречаться, специально прождав её под входом в управление добрых полчаса. До дома, правда, не проводил, хотя какое это тогда имело значение, — всё и так ясно. Она ждала шага от Йохена — он его сделал. Только вот не совсем с той целью, какую она лелеяла.       Бергер была абсолютно уверена в своем успехе и была готова бороться с кем бы то ни было за начинающиеся отношения до самого конца, воображая, на что готова пойти. Однако, составлять ей в этом конкуренцию никто и не собирался.       А ведь у Анне с её женихом все было гораздо серьезнее, чем Эльке могла себе представить. Бергер лихорадочно раздумывала, как оградить Йохена от пагубного, по ее мнению, присутствия Аннегрет в своем личном пространстве, а последняя исправно ждала писем из "Фальке", которые приходили с завидной регулярностью. Заочно знакомый Эльке Райнер вдруг сообщил, что приедет к возлюбленной только в марте, сославшись на внезапно появившиеся распоряжения свыше, оправдывался целыми пятью строчками извинений и сложными обстоятельствами в части. По его словам, "соколам"* будто бы обещали участие в полномасштабной военной операции, но вместе с тем даже намеком не вводили в курс дела. Штольц, по сути, и сам не знал, будет ли там участвовать его дивизия и он в частности, однако в письмах о большем не говорил — не хотел, чтобы невеста волновалась раньше времени. Пойдет в бой — расскажет по приезду, не пойдет — так чего воду мутить? С учений они вернулись к середине февраля, и все это время гауптманн чутко прислушивался к любым разговорам между командованием. Повоевать-то хотелось, но вот как это будет происходить, он понимал смутно. Их дивизия не еще не участвовала ни в одном сражении, лишь изредка кто-то с иронией вспоминал приевшуюся поговорку про "тяжело в учении — легко в бою"; но ведь количество учений уже было предостаточным. О настоящей войне Штольц слышал лишь по рассказам отца, — герр Вальтер Штольц прошел всю великую войну, — да из книг, которые с детства читал запоем, но непременно считал, что в бою сможет показать себя с самой лучшей стороны и обязательно это сделает.       Под конец февраля в его письмах начали появляться недоговорки. Офицер нарочно как можно меньше писал насчёт напрягавшейся обстановки, чтобы не форсировать событий, но не знал, что по высшим кругам Берлина уже ползли слухи насчет грядущего входа войск в Чехословакию. До самой Аннегрет новости доходили обрывками, — в основном от Йохена через Эльке, которая акцентировала внимание совсем на другие вещи; но раз Райнер стал часто говорить о боях, конечно, порядком недоговаривая, девушка сделала чёткий вывод: он наверняка будет в этом участвовать. Вряд ли это чем-то отличится от аншлюса Австрии в тридцать восьмом году, и пропаганда, к её чести, очень хорошо работала, однако это лишь едва уверяло Анне в том, что аннексия пройдет без эксцессов. Кто знает, не выкинут ли каких фокусов на местах.       Рейх охватывало волнительное ожидание. Предельно ясно все было "наверху", в ОКХ, — список частей, которые в марте отправятся на юг, был давно учреждён, и никому вне кругов высшего командования не доступен.       Пятнадцатого марта грянула весть: немецкая весна кованым шагом солдатских сапог вступила в новорожденный протекторат Богемии и Моравии. * * *       Четырнадцатого марта Йохен как всегда старательно исполнял поручения Гиммлера, Анне в без четверти девять толкнула тяжелую дверь на входе в управление, беспокоясь насчет затянувшегося ответа Райнера, а Эльке второй день подряд проснулась на больничной койке. Совершенно непредсказуемо вспыхнуло воспаление лёгких, которое приговорило девушку примерно к месяцу больничного режима. С одной стороны, для неё это означало полную изоляцию от всего света на безнадежно долгий срок, но этот факт Бергер приняла в жару и со скорейшим желанием наоборот остаться где-нибудь, где никто не будет её трогать хотя бы до спада температуры и как минимум неделю.       Аннегрет узнала об отсутствии напарницы от Лихтенберга, — снова подвернулся удачный момент выслужиться и заработать интересные дела для статистики и личного удовлетворения. Не вечно же ей, и вправду, с книжными воришками беседы вести, надо наконец и делом заниматься. Хотя март складывался крайне удачно: лейтенант Вайнер выходила в патрули на улицы Берлина, за которые успевала знакомиться с коллегами со всего города, и даже дважды попала на шествия солдат, одно из которых было факельным. Той ночью она вместе с толпой маршировала в одном строю, пела звонкие и торжественные гимны и преданно вскидывала руку в знак верности вместе с тысячами других. Рейх ликовал из-за легкого, почти бескровного входа в Чехословакию, и это неминуемо поднимало патриотическое настроение народа, вселяя твердую веру в будущее под крыльями орла, державшего в когтях венок со свастикой. И подумать только, что она, Анне, тоже следила за порядком в ту ночь, охраняя такое величественное для неё событие.       Позже пошли и дела. Количество прошитых папок на столе росло прямо пропорционально количеству появившихся нарушителей. Хоть это были просто не поддержавшие аннексию граждане, собравшие пару встреч на центральных площадях, но всё равно закон предписывал им этого не спускать. Многие из них прошли и через кабинет Вайнер, оставив по себе усталость от заученных фраз и разборчиво исписанные листы протоколов допросов. Лейтенант прекрасно справлялась сама и с каждым докладом всячески это подтверждала. И будто в награду за старания, ей наконец пришло письмо от Райнера уже под самый конец марта. Оно было немножко тревожным, ибо в этот раз Райнер превзошел сам себя, и желая не вызывать ненужных волнений, так скомкал текст, что Анне ничегошеньки не поняла, что происходит и происходит ли вообще. Он мог не писать о военных действиях, однако это далеко не означало того, что он и вправду не будет в них участвовать. Штольц любил это дело: что-то скрывать, но оправдываться благой целью.       Впервые за пару недель Анне наконец нормально увидела Йохена, когда тот, не зная о состоянии Эльке, вдохновленно влетел в кабинет и увидел нетронутое рабочее место подруги, после чего поинтересовался у напарницы, что случилось. Та сказала ему, где Эльке и когда примерно он сможет обратиться к ней по любому вопросу, под конец наигранно шутливо вздохнув, как, наверное, Бергер там скучно. — Эльке не заскучает, — отшутился офицер и ушел, сославшись на дела.       А на следующий день Анне встретил букет подснежников, прямо светившихся своей белизной среди спокойно-коричневого убранства кабинета. На её столе. И положив новое, еще похрустывающее письмо от Райнера рядом, она даже, наверное, догадалась, кто их сюда принес. Не стоило ему этого делать, пронеслась мысль, но... Пускай остается. Красивый.       В статью расходов оберштурмфюрера Пайпера отныне включились редкие, небольшие, но довольно недешевые букеты первых весенних цветов. О них он умалчивал перед Эльке, которую по возможности навещал в больнице; если выпадал свободный вечер. Девушке становилось лучше, что было особенно заметно во время приходов Йохена. Они, бесспорно, грели ей душу и радовали регулярностью. С Йохеном было о чем поговорить, он был очень обходительным, милым, и оказался еще лучше, чем она его представляла.       Хотя если речь заходила о девушке, то чего-чего, а ответственности и обходительности Йохену было не занимать. Эльке же теперь его девушка, и вести себя стоит соответствующе. Он тоже поддерживал её непринуждённость, делал какие-то мелкие милые вещи и с улыбкой беседовал с подругой, но в основном о самом незначительном, оставляя значительное при себе. Заинтересованно слушал задорный девичий щебет, шутил, иногда прерываясь на короткие встречи взглядами, и точно знал, для чего он всё это делает. * * *       Гауптманн Штольц приехал в конце марта и первым, что он успел ответить на взволнованные объятия Анне прямо на перроне вокзала, было только: — Я не участвовал.