Once In A Lifetime

      Ты же не хочешь кончить, как бедняжка Элиза? Не желаешь побывать на ее месте, распробовать вкус ужасной любви, быть преданным? Ни за что. Тогда почему внутри тебя что-то болезненно ноет?       Два дня, следующие за тем роковым утром, приносят лишь неважные реплики в сторону друг друга да прозрачные взгляды в безуспешной попытке прочесть мысли другого с помощью телепатии. Возможно, Гарри всё ещё готовит кое-чего им на завтрак, обед или ужин, но совместное время проходит в напряженном молчании, сдобренном голодными взглядами на стройные ноги или на морду оленя с сердцем в рогах на правой руке. Как же быть, когда мосты подожгли еще до тех пор, как они успели возвыситься над бездонной пропастью полярных взглядов, интересов и чувств?       Стрелка часов приближается к виртуальной отметке «3», а у парней всё ужасно худо, и тайком Лиам тяжко вздыхает, не показывая своего беспокойства Софи, его прелестной леди. Иногда он находит на своем плече черные перышки, и тогда его мир на секунду озаряется чем-то прекрасным. Но стоит ему взглянуть в окна того безмолвного дома, и уверенные надежды на скорое освобождение из заточения в этих временных тисках тают первым весенним снегом.       Луи уже вроде как смирился со своим нынешним положением, но шпионаж за каштановыми кудряшками не дает ему покоя ни днем, ни ночью. Почему Гарри столь невыносим с этим его бархатом вместо голоса и обтягивающими торс майками? А Луи? Да на кой ему понадобилось столько татуировок, которые не в силах сокрыть великолепные ключицы, без которых жизнь Гарри была бы, скажем, немного скучной?!       Оба согласны, что такими темпами ни о каком создании Лучшего мира не может быть и речи. Днем оба стремятся выйти за порог злополучного дома и побыть наедине с собой хоть на минутку, но разбушевавшаяся буря за окном застилает огромными хлопьями снега глаза. Злость на самого себя и на Гарри тоже растет в груди Луи с каждым часом: сейчас он лениво глядит в окно, перебирая пальцами складки одеяла, а кудрявый читает какую-то книгу, найденную им в бесконечном резерве этого дома. Лиам с Софи, на удивление, не посещают их лично – им достаточно наблюдать за парнями на расстоянии. Точнее, наблюдать за тем, чего нет. Лиам почти рыдает. -Какого черта между ними произошло? – ругается Светлый на чём стоит свет. – Они же были так близко в то утро!? Что помешало им продолжить развитие своих чувств?! Почему я пью пятую по счету порцию валерьянки?!       И даже холодная и расчетливая Софи угрюмо глядит сквозь закопченное окно на Луи и спрашивает саму себя: а не зря ли они надеются на перемены?       Накаленную до предела атмосферу рассекает протяжный вздох Томмо. Он устал – от вечной тишины, взявшегося откуда-то недомогания, отсутствия сигарет и, самое главное, отсутствия Гарри. Он уже пятнадцать раз смирился с тем, что видит в нем не только придурка-ангелочка из злосчастного Светлого Мира; он ясно разглядел в нем кое-кого получше.       Он вздыхает четвертый раз за полчаса и укоряет себя за слабость снова и снова, как, наконец, он слышит голос, проснувшийся будто из самых глубин его сознания, взявшегося внезапно и так неожиданно, но желанно: -Может, хватит?       Нынешний Гарри не похож на прежнего. Что за лёд в его тоне, сталь в голосе?       Неужто Гарри обижен на то, что Луи желает для него лучшего исхода: не связываться с Томмо и забыть о любом светлом чувстве по отношению к нему?! Луи – черствый, похотливый темник с такими же грязными мыслями и чувствами. Былые улыбки Гарри – полная противоположность его темной душе. -О чем ты? – угрюмо интересуется Луи, удостоив своим вниманием кудрявую головку. Тот продолжает листать страницы книги. -Да обо всём, - внезапно он резко захлопывает книгу и пронзает Луи укоряющим взглядом. – О нас с тобой. -Поясни-ка?– Луи ощущает себя первоклассником, задающим слишком много вопросов в минуту. -Я…. Мы… -Мы? Гарри, мы?! Да существует ли это «мы», а? Есть я и ты – два настолько разных человека, что расстояния от Солнца до Луны поменьше, чем до нашего с тобою союза! – выплевывает Луи слова, что ужасно горчат на языке. – Хватит, Гарри. Сделаем то, чего хотят эти двое, и разойдемся по разным сторонам дороги, забыв о существовании друг друга, согласен? Ты же не хочешь преданной и верной дружбы, Гарольд?! Ведь она никому не нужна – эта дружба – ни мне, ни тебе!       Луи буквально рвет на части вся эта неразбериха. А Гарри всё облизывает губы, затем кусает их, затем снова облизывает и не хочет, не желает, не смеет верить его словам. -То есть… не нужна? – едва шепчет он, но продолжает снова в повышенном тоне, - а запах мой в тот раз ты так, вместо травки нюхал?!       Глаза Луи приобретают размеры звезд: -Да забудь ты уже этот треклятый случай, Стайлс! Ну, в кого ты такой злопамятный? -Это я-то злопамятный?! Кажется, из-за тебя мы почти не разговариваем вот уже два с половиной дня, истеричка! -Как ты меня назвал?! -Истеричка! И еще раз так назову: ис-те-рич-ка! Что, нравится?!       Честно говоря, сейчас Стайлс походит на вышесказанную особу не меньше разгневанного Луи, коим движет взявшаяся из ниоткуда сила, благодаря которой он преодолевает недлинную дистанцию между ним и истеричкой №2 и, наплевав на все свои принципы, на испуганные на последней секунде глазёнки Стайлса, на дрожащие руки и мысли о том, что сейчас он намерен сделать самую большую ошибку в своей жизни…       Он набрасывается на Гарри, своим разгоряченным телом прижимая его к простыням, и яростно впивается в эти до умопомрачения розовые, яркие, манящие губы, которые достойны прикасаться лишь к чему-то такому же светлому и ангельскому, но точно не к Луи…       Если бы это был фильм ужасов, сейчас была бы самая кровожадная сцена за весь сеанс – то, как страстно, как влажно, как нежно Луи втягивает в себя губки Стайлса, как неуклюже и прелестно тот отвечает ему на поцелуй, как оба в эпицентре самого настоящего шока всей их жизни просто предательски наслаждаются тем, что они – рядом.       Искорка страха петляет по мыслям Луи: а вдруг прикосновение к Гарри снова причинит ему ожог? Вдруг Стайлс бессознательно сам управляет своей Светлой сущностью? Если так, то сейчас Гарри откровенно плевать, что его губы находятся во власти самого потрясающего темника на земле, что тот исключительно нежен и светел – что ужасно странно для столь темной особы. Луи не может и не желает отрываться от вспотевшего, горячего Гарри – он сжимает пальцами его тонкие запястья, кладя их по обеим сторонам кудрявой головы, и всем своим телом дает понять, что уходить он не намерен: губы громко требуют «еще», тело горит от осознания того, как близко к нему сейчас этот тающий в розовой неге ангелочек.       Пожалуйста, продлись это мгновение как можно дольше. Дай им хоть маленький шанс на продолжение того, о чем оба мечтали в эти одинокие вечера. Просто… останься.       Но грозной волной страшная мысль пронзает разум Гарри: в закрытых веках бегает ошеломленная Элиза, черные крылья со спины нищего превращаются в кусты колючей крапивы, что ужасно жжет тонкие белые пальцы, прямо как… губы Луи в данный момент. Гарри не хочет, Гарри не может, не смеет. -Ах! – вздрагивает Луи, поспешно убирая свои руки с рук Гарри и с укоризной глядя на эти губы, будто они виноваты во всем. – Гарри… -Оставь. -Ч…что? -Оставь меня, Луи.       Томмо мягко соскальзывает с юного тела мальчика, мимолетом замечая маленький бугорок у того в штанах, и безжизненной массой оседает на пол. -Что не так, Гарри… Что не так… -Уходи, - как тяжело он дышит. - Просто… уйди.       Гарри не то хлюпает носом, не то подавляет в себе гневный аккорд, но Луи сейчас, действительно, нужно испариться отсюда как можно быстрее и желательно навсегда. Он горько качает головой – и не от того, что лишился, возможно, лучшего своего секса, а потому, что его ладони больше всего хотят снова прикоснуться к этой великолепной коже.       Бедному парню приходится снова плестись в ванную, накрепко закрыв за собой дверь, и доводить дело до логического завершения самому – вот только там, на постели из самого настоящего белого шелка, с Гарри, всё вышло бы лучше раз в двести.       «Оставь меня».       И он оставляет, хватая по пути одежду и выходя за порог злополучного дома.