В плену дурман-травы

Любовь – это жестокое знание, руки отдают приказание…

Антон опомнился от сладостной эйфории только тогда, когда однажды, обсуждая какую-то деталь игры, Завулон вдруг замолк на полуслове, тяжело вздохнул и опять уставился на Антона своим невозможным провоцирующим иссиня-темным, как предгрозовое небо, взглядом и сказал: — Как глупо все. Как не вовремя. Ты же и сам, Городецкий, понимаешь, что ни к чему хорошему это не приведет. — Что не приведет? — Ты сидишь вот сейчас, губу закусываешь, плечами поводишь, пальцами по столу нетерпеливо постукиваешь, а у меня в голове лишь одна мысль: как бы ухватить тебя да порталом туда, где нас никто не найдет, не потревожит. — Зачем? — растерялся Антон, позабыв вдруг как дышать, — Горло мне перегрызть хочешь? Труп развеять, словно прах вампира, чтобы никто и следов не нашел? Я тебе так надоел? — Эх… — сказал Завулон, расстегивая ставшим тесным тугой воротничок рубашки, — Какая сладкая сразу вырисовывается картинка: связать тебя, малость попытать, помучить, заставить просить о пощаде… Городецкий судорожно сглотнул, ежась под жадным взглядом. — И ведь мы оба понимаем, как абсурдно все. Как нелепо. И абсолютно бесперспективно, — продолжил Завулон. Антон кивнул, торопясь согласится. Как он умудрился упустить момент, когда стало слишком поздно? Когда уже нет возможности чуть отступить и обратить все в шутку? Дурман, дурман, хмельной мед, мягкий и тягучий, который по сути своей — смола, густой гудрон, в котором вязнешь и уже не выбраться. Но при этом, наверняка, всего лишь злая шутка — не более того. Древнему Темному, который привык получать все, что хочется, какой-то там строптивый Светлый — это даже не сиюминутная прихоть, так, просто мелочь, блажь. Как же больно… Как ужасно обидно понимать все это… — Всё верно, Антош, всё правильно. Ты ведь понимаешь не хуже меня, — кивнул Завулон, с легкостью считывая мысленный образ у него в голове. — Не стоит нам сближаться. Игра того не стоит. Сплошное расстройство потом, мучения. У Антона в горле запершило, он глотнул вина. Встряхнул головой. — Всего лишь игра, Завулон. Ничего больше, — слова давались с трудом. Завулон смотрел на него напряженно, изучающее. Вилка в его пальцах зависла в воздухе, не спеша коснуться тарелки. Не дождавшись реакции, Завулон печально усмехнулся. Отложил нож и вилку, повел плечами, разминая шею. Взял бокал, повертел в пальцах, затем отвел руку в сторону от столика и разжал пальцы, с интересом наблюдая, как бокал падает, и со звоном разлетается вдребезги на мраморном полу. — Слишком хрупко, слишком болезненно, ведь так, Антон? Городецкий как зачарованный смотрел на осколки и винное пятно на полу. Официанты не спешили его убрать, сфера отчуждения все еще действовала. — Ты уверен… ну что непременно разобьется? — спросил Антон, облизывая вмиг пересохшие губы. Завулон помедлил, проследив за движением его языка, напряженно выдохнул. Склонился ближе, почти касаясь губ, замер, раздумывая о чем-то. Антон подобрался весь, готовый отпрянуть. Но того, что ожидал со страхом и почти болезненным предвкушением, не последовало — Завулон не стал целовать его, даже не прикоснулся против обыкновения. — Разобьется, Антош, разобьется, — прошептал он все-таки на ухо, горячее дыхание обожгло кожу. Антон опять ощутил цветочный запах, тот самый, дурманящий, к которому он уже успел привыкнуть за последние месяцы. — Не стоит и пытаться. Городецкий моргнул и, наконец, заставил себя отодвинуться. Странное разочарование жгло где-то в груди. Не то, чтобы Антона удивила запредельная выдержка Завулона, расчетливость как раз в его стиле. Поразили Антона интонации: досадливые, в чем-то даже обиженные. Завулон чего-то ждал от него и не дождался? Надеялся на его порывистость? На его наивность? Возможно, начни сейчас Антон его переубеждать, Завулон бы и сдался, а потом, когда все стало бы просто ужасно, обвинил именно его во всех бедах, заявив, что, дескать, предупреждал, да Антон не послушался. — Ладно. А теперь к делу. Будет тебе сегодня бонус за испорченное настроение. Не криви ты личико, почувствовал я твою досаду, она мне ножом по сердцу прошлась. Вот и компенсирую тебе расстройство. Будет тебе сегодня две подсказки. Одна по игре, другая — просто по моей прихоти. Если разгадаешь обе — может и поговорим еще в ближайшее время о не случившемся. А если нет — то оно того и не стоило, значит. И он принялся рисовать очередной магический знак. Первый должен был дать подсказку о гастролере, которого уже несколько месяцев ловили, а второй… Второй знак Антон едва успел ухватить, на этот раз Завулон избегал прикосновений и тут же ушел порталом, будто провалился сразу сквозь все слои Сумрака. И осталось Антону лишь досадливо разглядывать разбитое стекло на полу и размышлять, что же означает золотистая лилия, никак не желающая гаснуть в воздухе. Ведь Антон ее уже и коснулся, и пальцем обвел, и ее образ в памяти зафиксировал. А она все яркая, болезненно-режущая глаза, вспыхивает контуром и притухает, словно биение чужого сердца. Тук-туук-тук-… Отчего же так больно? Почему? За кем все-таки был выбор? Почему Завулон сразу отмел идею рискнуть, проверить? Отказался от чувств, даже не попробовав? Испугался привязанностей? Голова гудела от многочисленных вопросов и предположений. Сердце билось загнанным зверьком.