Kairos

Бё: http://s019.radikal.ru/i638/1207/9f/52903bfff7be.jpg Казуки: http://s016.radikal.ru/i335/1207/4b/1cf3e22e19c8.jpg К огромному стеклянному зданию Национального центра искусств на Роппонги, в котором проходила выставка картин Бё и в котором же должно было пройти сегодняшнее мероприятие в честь ее окончания, Казуки подъехал вовремя: ровно в девять часов такси притормозило у главного входа. Расплатившись, Казуки выбрался из машины и огляделся по сторонам. От идеи ехать на мотоцикле он отказался в последний момент, посчитав, что его любимое транспортное средство не соответствует характеру мероприятия. В прошлом Казуки был не склонен к подобной мнительности и перемещался по городу так, как ему было удобно, поэтому теперь даже сам над собой посмеялся. Но так как подобающий случаю автомобиль он так и не приобрел, не оставалось ничего иного, кроме как вызвать такси. На открытии выставки, которая началась месяц назад, Казуки не присутствовал. Бё его не приглашал, и он даже порадовался этому факту. Как следует одеваться на подобные мероприятия, как себя вести, Казуки не знал и подозревал, что будет чувствовать себя не в своей тарелке. А учитывая то, что он был единственным инвестором, и подавно: Казуки боялся, что из-за такого статуса его появление на выставке будет расценено Бё как официальный визит, или, что еще хуже, как проверка или контроль над использованием собственных вложений. Еще Казуки смутно подозревал, что Бё должен будет представить условного мецената присутствующим, и от мыслей о подобном становилось совсем не по себе. Впрочем, Казуки допускал, что придумывает лишнего, накручивает себя, и ничего из ряда вон выходящего не произошло бы, если бы он явился без предупреждения. Но ни на открытие, ни в дальнейшем на выставку не пошел. Однако это не помешало ему следить за тем, как развивались события. Казуки ловил себя на мысли, что его совершенно не беспокоит окупаемость собственного денежного вложения, а вот за Бё он почему-то волновался. Картины его случайного любовника, знакомого, приятеля – Казуки не знал, как правильно назвать Бё – ему действительно нравились, но как оценят их критики и искусствоведы, он даже представить не мог. И потому каждый свой день он начинал с чтения новостей о культурной жизни Токио. В скором времени Казуки понял, что за Бё он тревожился абсолютно напрасно. Сказать, что Бё наделал шума своей выставкой, означало ничего не сказать, и чем больше Казуки читал отзывов, статей и интервью, тем больше он терялся, что произвело сенсацию: картины никому неизвестного художника или сама его личность. И если хвалебные оды его творчеству периодически перемежались какой-то критикой – как Казуки догадался, совершенно условной, - то от самого Бё творческая элита была в неописуемом восторге. Ушлые журналисты сразу узнали в талантливом художнике некогда известную модель, все же карьера Бё прервалась не настолько давно, чтобы о нем забыли. И, конечно, не обошлось без того, чтобы в одном интервью ему задали вопрос о причинах, по которым он решил сменить род деятельности. Видимо, ожидалось, что Бё скажет стандартную в такой ситуации пару реплик о том, что всегда мечтал заниматься тем, что ему нравится, что модельный бизнес был первой ступенью, и прочее, и прочее, вот только Бё всех удивил. Не моргнув глазом, сдержано и вполне вежливо он объяснил истинные причины своего ухода с подиума. Когда Казуки читал это, он поперхнулся чаем, который пил, и с трудом удержался, чтобы не зааплодировать. С какой целью Бё сказал правду: чтобы эпатировать публику или просто потому, что не посчитал нужным выкручиваться там, где лично ему это не нужно, Казуки не знал. Но эффект оказался ошеломляющим. Страницы интернета запестрели обсуждением слов Бё о продажности моделей, готовых ради карьеры на все, и о потребительском отношении к ним людей, ворочающих этот бизнес. Хотя Бё не назвал ни одного имени, ответил журналистам корректно и до того ловко, что придраться к его словам, обвинить в клевете не представлялось возможным, Казуки догадался, что правильные выводы об истинных именах личностей, оборвавших карьеру Бё, сделать теперь не представляло труда. Уж журналисты точно нашли бы возможность узнать, с кем и на кого работал Бё, когда так внезапно пропал из виду. Про себя Казуки только порадовался и мысленно злорадно потер руки, решив, что все правильно, так и надо, нечего было посягать на Бё. Чем дольше длилась выставка, тем больше Казуки убеждался, что у Бё все получилось, такого эффекта вряд ли удалось бы добиться другому неизвестному художнику. О нем писали, его обсуждали, и, как Казуки узнал, картины продавались весьма успешно. А за несколько дней до окончания выставки Казуки получил письмо. В длинном белом конверте с синей окантовкой он обнаружил достаточно простое по оформлению приглашение, сообщавшее, что господина Сатоо и его спутницу будут рады видеть на торжественном закрытии выставки работ господина Коджимы в галерее Национального центра искусств. Упоминание спутницы Казуки отметил особо и даже нахмурился. Получалось, что Бё прекрасно помнил о его подруге, из-за которой через несколько дней после приезда в Мотобу он и покинул художественную мастерскую. Хотя могло быть и так, что форма приглашения являлась стандартной и никакого подтекста в нем не крылось, но неприятные воспоминания об Азэми всколыхнулись в памяти. Казуки с трудом смог пережить окончание отпуска в Мотобу, был бесконечно рад вернуться домой и уже там поговорить со своей подругой о том, что им следует расстаться. Подумав о неприятной сцене, которую ему закатила Азэми, Казуки поморщился. Оказалось, что Азэми успела невесть чего возомнить об их отношениях, по неизвестным причинам считала, что Казуки готов оставаться с нею чуть ли не до старости, и сообщение о том, что он уходит, ошеломило ее. Азэми рыдала, причитала, закатывала истерики, а Казуки смотрел на нее и почему-то устало думал в этот момент о Бё: вот он точно никогда не опустился бы до того, чтобы унижаться и выпрашивать любовь. Азэми была уверена, что у Казуки кто-то появился, и он честно ответил, что она ошибается. Только Азэми ни на секунду не поверила, бросила на прощание пару оскорбительных слов в адрес самого Казуки и его подстилки, как она выразилась, и ушла, хлопнув дверью. А Казуки вздохнул с облегчением и больше не вспоминал о ней, пока не получил это приглашение. …Переступив порог галереи, где выставлялись картины, Казуки был тут же ослеплен ярким светом, оглушен громкими голосами и сбит с толку. Из своего небогатого опыта посещения музеев Казуки вынес, что в просторных залах обычно тихо и немноголюдно, а редкие посетители задумчиво созерцают висящие на стенах шедевры. Разумеется, на нашумевшей выставке Казуки ожидал встретить большее воодушевление, но и допустить не мог, что будет настолько шумно. Ухоженные женщины в длинных вечерних платьях, мужчины в деловых костюмах перемешивались с другими, откровенно маргинальными длинноволосыми личностями в джинсах или нарядах вопиющей расцветки. С некоторой досадой Казуки отметил, что мог спокойно одеться во что ему удобно, а не в этот весьма официальный наряд, и примчаться на своем байке – никто бы и внимания не обратил. Из-под потолка неслась музыка, достаточно громкая, но ненавязчивая, а между людьми, собиравшимися в небольшие группки и что-то обсуждавшими между собой, сновали официанты с подносами. Казуки тоже не был оставлен без внимания обслуживающего персонала, потому подхватил первый попавшийся бокал и, не удостоив даже взглядом подскочившего к нему официанта, растерянно огляделся по сторонам. О том, чтобы встретить кого-то знакомого, даже речи быть не могло, Бё тоже не было видно, потому Казуки не нашел ничего лучше, чем пройтись и рассмотреть картины. Оказалось, что вся выставка поместилась в трех больших залах, и Казуки поразился про себя, до чего много, оказывается, у Бё было картин. Преимущественно среди них попадались пейзажи, изображавшие как город, так и природу, реже встречалось что-то сюрреалистическое, похожее на картины из фантастических романов. А вот портреты Бё практически не рисовал, и Казуки вспомнил, как еще давным-давно он говорил, что люди его особо не впечатляют. Не без гордости Казуки отметил, что вот его, Казуки, портрет Бё в свое время все же написал. Ко многим картинам были прикреплены небольшие таблички, сообщавшие, что они проданы, и Казуки гадал, каким образом люди определяли, что взять, а что можно обойти своим вниманием – по мнению Казуки все творения Бё были по-своему хороши. И уже в третьем зале, неторопливо продвигаясь вдоль стены и переводя взгляд с одного полотна на другое, Казуки вдруг пораженно замер. На большой картине почти в натуральную величину был изображен обнаженный мужчина, и Казуки почувствовал, как кровь приливает к лицу, когда осознал, что это он сам. Бё нарисовал так, что никто посторонний никогда не узнал бы его, но по необъяснимым причинам Казуки показалось, что все вокруг замолчали и уставились на него, понимая, что именно он и был моделью для этого шедевра. Бё изобразил его со спины, так, что видны были взлохмаченный затылок и расправленные плечи, а спину Казуки украшал необыкновенный рисунок: алые цветы на черных то ли стеблях, то ли ветках. Казуки вспомнил, что еще тогда, в мастерской, Бё сделал небольшой эскиз с собственного рисунка на теле Казуки, а перед тем, как окончательно попрощаться, Казуки выпросил его себе. Бё сначала не особо горел желанием отдавать рисунок, а потом обронил непонятную фразу: "Ладно, я и так хорошо помню" - и подарил эскиз, который Казуки хранил дома в тонкой папке с другими рисунками Бё. И вот смысл той реплики открылся Казуки, когда он увидел картину, один в один повторявшую набросок, только в сотни раз более живую, яркую, почти реальную. - И вот надо же, именно эту он продавать ни в какую не желает, - вывел из оцепенения Казуки звонкий женский голосок, и он украдкой оглянулся через плечо. В паре метров от него стояли две богато одетые женщины среднего возраста, и одна жаловалась другой: - Я сказала мужу, чтобы он не жалел денег и заплатил столько, сколько нужно. Но ответ все равно остался прежним: эта картина не продается. - И это притом, что она здесь определенно самая лучшая, - в тон ей ответила другая женщина. - Вот именно! Ты бы слышала, что успели раздуть вокруг личности модели, которая позировала. Но достоверно никто не знает, что это за человек, а сам Коджима не признается, только молчит загадочно. - Может, это кто-то воображаемый? - Не думаю… Женщины продолжали обсуждать что-то, но Казуки уже не слышал их. Заметив какое-то воодушевление и движение в другом конце зала, он перевел взгляд туда и наконец увидел Бё. Казуки ощутил, как второй раз за несколько минут его буквально парализует удивлением. Человек, к которому был прикован его взгляд, ослеплял. Сейчас Бё казался звездой в истинном смысле этого слова. Казуки остро захотелось отступить на шаг, а то и вовсе прикрыть рукой глаза. Бё сиял, иначе и не скажешь. Казуки не мог определить, насколько ему нравится этот факт, комфортно ли ему в новом статусе, но осознавал, что и здесь Бё оказался на высоте. Толпа, вплотную окружавшая его любовника и, по сути, протеже, словно еще сильнее подчеркивала этот факт. Бё в буквальном смысле смотрели в рот, ловили каждое его слово, восхищались самой незначительной усмешкой или элементарным жестом. Найдя в себе силы отвернуться, Казуки снова заметил картину – явный центр выставки, негласную вершину мастерства – и подумал, что весь этот шум, свет и блеск Бё сполна заслужил. Как ни странно, особой радости по этому поводу Казуки не испытывал. Нет, разумеется, он был горд, что не ошибся, что правильно рассмотрел, угадал в Бё необычный талант и мастерство. Более того, он нисколько не жалел, что предложил тогда свою помощь, пусть и исключительно материальную, и сделал бы так еще и еще раз, если бы это понадобилось. Другое дело, что столь оглушительного успеха Казуки никак не ожидал, что было, на первый взгляд, вполне объяснимо. Откуда ему, бывшему спортсмену, а ныне просто преуспевающему программисту сферы компьютерных игр было знать, как устроен мир искусства. С равным успехом он мог как выиграть от этой сделки, так и проиграть. Судьба оказалась к нему благосклонна, но Казуки почему-то оказался не готов принять ее дар. Сказать откровенно, Казуки было даже немножко страшно. Самому себе он уже давно признался, что явно испытывает к Бё нечто большее, нежели просто сильное влечение. В конце концов, их отношения давно вышли за рамки простого и ни к чему не обязывающего секса. Иногда Казуки и вовсе думал, что вот-вот решится на что-то, сделает какой-то шаг или подберет подходящие слова, которые пошатнут устоявшееся равновесие, словно лавиной прокатятся по тому, что происходило между ними, чтобы раз и навсегда изменить это в ту или иную сторону. То и дело накатывавшим на него чувствам Казуки даже не мог подобрать подходящего названия. До сих пор он с удовольствием считал, что обладает на редкость холодным сердцем, но сейчас приходилось признавать, что от былого спокойствия и даже равнодушия давно не осталось и следа. Виновник всех волнений и беспокойств разговаривал о чем-то с миниатюрной блондинкой, явно европейкой, даже не подозревая, какая буря в это время разворачивается в душе Казуки. "Да я ревную же", - определил наконец Казуки причину своего раздражения и только тяжело вздохнул, жалея, что нельзя забиться в укромный уголок и покурить, а еще лучше – выпить чего-нибудь крепче шампанского. - Казуки, - его окликнули, вырвав тем самым из невеселых размышлений. Казуки повернулся на голос и невольно улыбнулся: Бё целеустремленно двигался к нему, вынуждая толпу приглашенных расступаться и смыкаться только за его спиной. Его спутница не отставала, а Казуки с удовольствием отметил, что на фоне Бё она смотрелась совсем не выигрышно. Бё снова поднял отросшие черные волосы в высокую прическу, открывавшую лоб и виски, а глаза умело подчеркнул макияжем. Его костюм при устном перечислении составляющих мог показаться едва ли не клоунским, но Бё умудрялся носить его с таким достоинством и умением, что половина присутствующих наверняка отдала бы немалые деньги за услуги его стилиста. Если таковой имелся, конечно. Казуки приятно было думать, что он знает о Бё немного больше, чем остальные гости мероприятия. И это знание позволяло ему полагать, что своим успехом Бё никому не обязан. - Привет, - Казуки сначала поздоровался и только потом подумал, что подобная фамильярность недопустима на официальной вечеринке. По крайней мере, не в той ситуации, когда он понятия не имел, кем является в глазах Бё и его свиты. - Привет, - похоже, Бё тоже решил не зацикливаться на приличиях либо сделал исключение только для Казуки. – Ты один? - Как видишь, - Казуки натянуто улыбнулся, непроизвольно поведя плечом, словно намекая, что это – сущий пустяк и безделица, не заслуживавшая внимания. - Позвольте представить вам господина Сатоо, - Бё улыбнулся своим спутникам и добавил уже куда тише, чтобы услышали только самые доверенные лица: - Моего очень близкого друга и, можно сказать, покровителя. Казуки опешил, растерялся, поскольку не ожидал, что Бё доселе никак не отмечавший его вклад в выставку, вдруг решил вот так экстравагантно заявить об этом. Казуки никак не мог понять, зачем Бё это нужно: в прессе до сих пор не утихли слухи о его модельном прошлом, чтобы сейчас давать журналистам повод для нового скандала. Отчего-то Казуки сразу решил, что ничего кроме скандала и быть не может. При всех своих нынешних свободах нравов и взглядов общество во многом оставалось консервативным и погрязшим в предрассудках. Казуки не хотел, чтобы имя Бё было на слуху исключительно из-за перипетий его личной жизни. О себе он особо не волновался: имена спортивного небосклона зажигались и гасли куда чаще, чем того хотелось бы, а сейчас Казуки и вовсе был далек от публичности. К счастью, сказанное Бё не произвело такого уж сильного впечатления на кого-либо еще, кроме Казуки. Обменявшись стандартными протокольными фразами, новые знакомые разошлись, намеренно или нет, но все же оставляя Бё и Казуки наедине друг с другом. Впрочем, в условиях шумной толпы, громкой музыки да и просто повышенного внимания к виновнику торжества и любому, кто засветится рядом с ним, уединение можно было считать весьма условным. - Поздравляю, ты сегодня… - Казуки кое-как собрался с мыслями и хотел искренне поделиться впечатлениями, но Бё перебил его, приближаясь почти вплотную: - Пойдем со мной. Нужно решить еще один вопрос, - пальцы Бё скользнули по запястью Казуки, словно собирались обхватить его, но тут же прикосновение растаяло, как будто его и не было. Казуки вздрогнул, тут же обругал себя за излишнюю впечатлительность, свойственную скорее выпускницам институтов благородных девиц, но послушно последовал за Бё, все еще не зная, чего от него ожидать. - А тебе идет быть звездой, - заметил Казуки, когда вокруг стало немного потише: Бё вывел его на застекленную площадку, с которой открывался вид на оживленную и освещенную неоном Роппонги. - Мне все идет, ты же знаешь, - привычно отшутился Бё, а Казуки как будто впервые ощутил за его уверенностью и хладнокровием тщательно скрываемое волнение. - Знаю. Но подумал, а вдруг ты забыл? – Казуки очень хотелось сейчас обнять Бё, прижать к себе и никуда не отпускать. - С ними забудешь, - на секунду в глазах Бё промелькнула усталость, но тут же исчезла, и Казуки уже засомневался: не показалось ли ему. – Так вот, я должен кое-что тебе отдать. Казуки слегка напрягся, когда увидел в руках Бё тоненькую черную папку. Интуитивно он понял, что на сей раз речь пойдет не о рисунке. - Это что? – Казуки заранее знал ответ на этот вопрос, но хотел просто потянуть время, надеясь, что успеет придумать, как реагировать, чтобы не выдать нахлынувшую на него обиду. - Это отчет о продажах и, собственно, чек. Обещанные сорок процентов, - сообщил Бё, протягивая ему листок и глядя куда-то поверх плеча, как будто не видя, что происходит на самом деле. Казуки понятия не имел, что полагается говорить в подобных ситуациях. Да и брать сейчас этот дурацкий чек не хотел категорически. Не то чтобы он не любил деньги да еще в таком количестве, скорее, считал, что в данной ситуации драгоценные минуты уединения можно было бы провести с большей пользой и обоюдным удовольствием. - Казу, мы же договорились, - мягко напомнил Бё, буквально вкладывая папку ему в руки, а Казуки с трудом удержался, чтобы тут же не разорвать и отчет, и чек на мелкие кусочки. Откуда-то изнутри поднимались обида и злость. В первую очередь, на себя и собственное непонимание. В сознании Казуки никак не увязывалась огромная картина, чувственная, даже эротичная, прямо свидетельствующая о связи между художником и его моделью, и эта нелепая сцена с возвратом денег. Но как-либо выразить свои чувства Казуки просто не мог. Бё смотрел на него спокойно, внимательно и совершенно точно не оценил бы, если б вдруг Казуки начал предъявлять претензии. Да и, собственно, на что ему было жаловаться? Они действительно договорились изначально, что Казуки инвестирует деньги, а Бё отдает ему часть вырученных от продажи средств. Вот только сам Казуки был рад одолжить ему их просто так, а не превращать отношения в какой-то деловой фарс – назвать это иначе не поворачивался язык. - Я помню, что договорились, - даже не пытаясь скрыть сердитые нотки в голосе, пробормотал Казуки и бездумно открыл папку. Вид нескольких обычных белых листов с колонками каких-то цифр и названий моментально вогнал его в неописуемую тоску, и от мысли, что в этом надо разбираться, стало тошно. Зато, бросив один взгляд на приколотый к первой странице чек, Казуки едва ли не присвистнул – оказалось, что сорок процентов от выручки значительно превышали его вклад в эту выставку, который теперь показался ему совсем скромным. - Кажется, я тебя обокрал, - пробормотал он, поспешно захлопнул папку и решительно протянул ее Бё. – Я не возьму. - Еще чего, - спокойно возразил Бё, не шелохнувшись с места. – Это деловые отношения, Казу. Не выдумывай. - Деловые, значит, - тихо произнес Казуки, и голос его Бё совсем не понравился. Хотя Казуки был выше ростом, он все равно умудрялся смотреть исподлобья потемневшими глазами, и Бё казалось, что он насквозь видит все чувства и эмоции, которые переполняют его. - Казу… - устало начал Бё, желая достучаться до затуманенного обидой разума Казуки, но тот не пожелал слушать. - Пойдем, - решительно объявил он и отступил в сторону стеклянной двери, ведущей обратно к выставочным залам. - Куда? – Бё отчетливо расслышал тревожную интонацию в голосе Казуки и сразу понял, что речь сейчас идет не о возвращении в галерею. Однако о том, чтобы уйти с закрытия выставки, даже речи быть не могло, более того, вечер только начался. Казуки ответом не удостоил. Он в два шага преодолел отделяющее его от выхода расстояние и толкнул дверь. При этом папку, которую дал ему Бё, он держал в напряженной руке, словно ядовитую змею. Тяжело вздохнув, Бё последовал за ним. Когда они быстро пересекали зал, вместе, но при этом будто порознь, в сторону Бё бросились какие-то журналисты и навязчивая девица, от которой он не мог избавиться почти с первого дня выставки. Но он сделал лишь предупреждающий жест рукой, давая понять, что на все вопросы ответит позже, и вышел следом за Казуки в просторный холл. Дожидаясь лифта в молчании, Бё спросил сам себя, почему он позволяет Казуки так поступать и почему сам следует за ним, когда логично и правильно было бы сейчас сказать, что они обсудят все позже, а детским обидам не время в такой ответственный для него день. А еще Бё было интересно, почему Казуки так уверен, что он пойдет с ним. Однако бросив взгляд на него, Бё понял, что Казуки не уверен ни в чем: он хмуро смотрел перед собой и плотно сжимал губы. - Ты хоть понимаешь, что я не могу уезжать сейчас? С закрытия собственной выставки? – строгим голосом спросил Бё, не без некоторого удивления отмечая, что раздражения не чувствует. - Почему же? Свита заскучает, или фаворитку украдут? – огрызнулся Казуки, и Бё физически почувствовал, как распахиваются его собственные глаза. Никогда прежде он не видел Казуки таким и пораженно признавал, что тот ревновал его, отчаянно и по-детски. Не найдя, что ответить на это, Бё только в изумлении уставился на него, но Казуки, видимо, успев пожалеть о своих опрометчивых словах, нарочно смотрел в сторону. Будь на месте Казуки кто-то другой, Бё давно рассердился бы, развернулся и направился обратно в галерею, где ему предстоял долгий вечер позирования перед камерами и ведения витиеватых дискуссий на всевозможные темы. Но почему-то Бё не смог и не стал себе врать, что причина именно в самом Казуки, напряженном, как пружина, сжимавшем до побелевших пальцев ненавистную ему папку и, наверняка, презиравшем себя за собственную ревность. Бё почувствовал, как в груди дрогнуло что-то и пришла не совсем логичная, но имеющая право на жизнь идея: эпатажной звезде, творческой личности пойдет только на пользу поразить всех и не явиться на закрытие собственной, в чем-то даже судьбоносной выставки. Больше не проронив ни слова, Бё последовал за Казуки, когда открылся лифт, когда они пересекли относительно пустынный холл и когда вышли на улицу. Казалось, Казуки специально на него не смотрит, а еще Бё чувствовал, как он переживает. Больше всего Казуки, должно быть, опасался, что Бё все же наплюет на все и уйдет, потому торопился: ускоренным шагом он направился к стоящему у обочины такси и открыл заднюю дверцу, молча предлагая Бё забираться в машину. Получилось, что Бё сидел за спиной Казуки, расположившегося на переднем сидении, и не мог видеть его лица. Но он и так прекрасно знал, какая картина открылась бы ему: мрачный взгляд, сведенные брови и руки, сжатые в кулаки. Внезапно Бё поймал себя на том, что улыбается от этих мыслей: Казуки переживал так трогательно из-за глупости, им же придуманной, что замирало сердце. За собой Бё не мог припомнить подобной реакции уже давно, и понимание этого волновало, однако Бё приказал себе подумать об этом позже. Не спрашивая разрешения, он опустил немного стекло и достал сигареты. - Тебе понравилась картина? – затягиваясь, спросил Бё, желая разорвать опутавшую их тишину, которая явно угнетала Казуки. Уточнять, о какой именно картине он говорил, не было необходимости, а Казуки при звуке его голоса выдохнул и пошевелился – Бё не видел этого, но необъяснимым образом почувствовал. - Понравилась, - негромко ответил Казуки. – Очень. Бё улыбнулся и покачал головой, стряхивая пепел в окно, а Казуки отчего-то тяжело вздохнул. В этот момент Бё вспомнил о своем мобильном, а также о том, что в скором времени его хватятся и начнут названивать. Учитывая опыт своих прошлых встреч с Казуки, он едва заметно улыбнулся, отмечая, что почему-то уверен: любые звонки и вопросы, куда он пропал и когда вернется, могут оказаться крайне несвоевременными. Не раздумывая, Бё достал из кармана телефон и выключил его. Глядя на огонек тлеющей сигареты, Бё не думал ни о чем. Несколько месяцев он упорно держался, чтобы не свалиться от переутомления, почти не спал, готовился, волновался, и теперь усталость неожиданно накрыла его с головой. Все мысли, воспоминания о проделанной работе крутились где-то на периферии, и внезапно на фоне всего этого яркой вспышкой Бё осенило понимание: единственное, чего он действительно боялся, это разочаровать Казуки. То, что деньги его совершенно не заботили, Бё понял еще в ту дождливую ночь, когда Казуки предложил помощь. Тогда, измученный и доведенный до края тщетностью попыток собрать нужную сумму, он не на шутку разозлился, приняв желание оказать поддержку за унизительную подачку. Позже, уже успокоившись, Бё вспоминал тот разговор и восхищался дипломатическими способностями Казуки, который так ловко выкрутился и все равно умудрился заставить его взять деньги. Но вместе с тем пришел ничем не прикрытый страх облажаться теперь, не возместить инвестированное. Если бы на месте Казуки был кто-то другой, Бё и задумываться об этом не стал бы: бизнес есть бизнес, какие-то вложения возвращаются, какие-то нет. Но представляя, как он будет смотреть в глаза Казуки, если его вклад не отобьется, Бё чувствовал вполне реальную тошноту. Однако все обошлось, и лишь теперь, когда продажи превзошли его самые смелые ожидания, Бё смог выдохнуть с облегчением. Вот только Казуки перспектива обогатиться совсем не радовала. За этими размышлениями Бё и не заметил, как машина притормозила у дома Казуки и тот, расплатившись, выбрался наружу. Бё, выбросив окурок, последовал за ним. - Зайдешь ко мне? – спросил Казуки, глядя себе под ноги, и Бё захотелось ответить что-то насмешливое, вроде того, что было бы странно не зайти, сбежав с вечеринки и проехав через полгорода. Но Казуки был не в настроении шутить, потому Бё просто кивнул. Снова повисло неловкое молчание, которым Казуки откровенно тяготился. Он понимал, что сейчас надо будет объяснить причины своего поведения, но, видимо, сам не мог их сформулировать. Бё чувствовал это, но помогать не спешил и тоже терпеливо молчал, пока они поднимались на нужный этаж, пока Казуки открывал дверь и первым входил в прихожую, зажигая свет. Папку он сразу швырнул на тумбочку у двери, словно она жгла ему руки, а сам повернулся, зачем-то потер ладонями лицо и наконец посмотрел в глаза Бё. - Так нечестно, - выдохнул Казуки, едва за Бё захлопнулась входная дверь. Недосказанность мучила его, и Казуки решил разобраться со всем сразу. - Что именно нечестно? – спокойно спросил Бё. Подсознательно он понимал, какие чувства сейчас обуревают Казуки, но, казалось, если он сформулирует проблему словами, сам поймет ее абсурдность. - Сначала ты рисуешь такие картины! – запальчиво начал Казуки, но тут же растерялся и закончил совсем тихо, бросив взгляд на папку с чеком. – А потом даешь мне это. Покачав головой, Бё сделал шаг к Казуки, и тот, должно быть, неосознанно, сразу ответил на это движение, протягивая руку вперед и сжимая ладонь Бё. Пальцы у Казуки были холодными, и Бё с трудом удержался от инстинктивного порыва поднести их к губам и согреть дыханием. - Никогда не надо смешивать деловое и личное, - вкрадчиво произнес он, и Казуки тут же сердито уставился в стенку слева. - Какое еще деловое… - возмутился он, но Бё только сильней сжал его кисть. - Ты, как инвестор, вложил деньги под процент от продаж. Я, как исполнитель, их использовал и возвращаю согласно договоренности. На этом наши деловые отношения и заканчиваются. - Я не знал, что будет так много, - дернулся Казуки, вырывая свою руку, при этом наступая на Бё и глядя сверху вниз. – Мне вообще не нужны твои деньги! И я их не возьму! - Возьмешь, - Бё даже голоса не повысил. – Возьмешь просто потому, что иначе я истолкую твой широкий жест как попытку купить меня. Казуки распахнул глаза так широко, что Бё на секунду стало смешно. Он еще успел подумать, что не так уж сильно ошибались знаменитые мультипликаторы, изображая их занимающими едва ли не пол-лица. Потом как-то сразу стало не до смеха. Похоже, Казуки разобиделся окончательно: у него так заметно задрожали губы, что Бё тут же захотелось извиниться за свои слова, а лучше просто зацеловать Казуки до беспамятства. - Я никогда… - начал было Казуки, но запнулся, замолчал; теперь он уже не буравил взглядом стену, а смотрел прямо в глаза Бё. - Я знаю. Я тебе поверил тогда, если согласился, - Бё очень хотелось как-нибудь встряхнуть Казуки, отвлечь его от этих странных, каких-то детских реакций, но он продолжал сохранять подчеркнутое спокойствие. – Не вынуждай меня считать, что ты лгал. - Я не лгал, - Казуки слегка шевельнулся, а Бё едва не вздохнул с облегчением. Посторонний человек вряд ли заметил бы неуловимые изменения, однако Бё видел четко, как на ладони: вот чуть расслабились и опустились плечи, вот исчезло напряжение шеи и линии подбородка, вот перестали так плотно сжиматься губы. - Тогда перестань дергаться из-за этих денег. Неужели тебе не на кого их потратить? – Бё подумал, что последнюю фразу явно сказал зря. Глаза Казуки снова потемнели. - На тебя только если, - он криво усмехнулся и побрел на кухню, на ходу вынимая из кармана пиджака сигареты и зажигалку. Уже из этого становилось многое понятно. По крайней мере, Бё теперь куда лучше понимал истинные причины такого странного поведения Казуки. И мог объяснить себе не только обиду, но и ревность. Бё очень старался в своих умозаключениях не вдаваться в совсем уж романтические бредни, но все равно чувствовал, как в груди разливается странное тепло. Казуки нравился ему. Причем нравился не только внешне. Бё давным-давно привык, что за безукоризненной красоты картинками может крыться все, что угодно. И даже не поверил сразу, что веселый, дерзкий, живой и яркий, как фейерверк, Казуки – настоящий. Теперь же, познакомившись ближе, выяснив для себя, какой Казуки, когда он обижен или ревнует, Бё еще больше проникся к нему симпатией. - Прости, - Казуки наконец соизволил снова заговорить. Для этого ему потребовалось полсигареты и несколько минут бездумного разглядывания пейзажа за окном. - За что? Мы ведь еще даже не трахались, - Бё посмотрел на него с искренним удивлением, отчего Казуки стало совсем уж неловко. По сути, Бё был прав: не в привычках Казуки было извиняться. Поэтому теперь он имел полное право на недоумение и этот внимательный, пристальный взгляд. - И за это тоже прости, - по всей видимости, Казуки срочно решил исправляться. - Перестань, - Бё вынул из пачки очередную сигарету, краем сознания отметив, что если они сейчас не откроют форточку, то скоро в крохотной кухне станет совершенно нечем дышать. – Какой смысл? Мы же не для этого уехали. - А для чего? – Казуки, не отрываясь, смотрел, как Бё выпускает тонкую струйку дыма в потолок. - Ты у меня спрашиваешь? – Бё надоело стоять посреди кухни, поэтому он пристроился на краешке стола, снова затягиваясь. Казуки не отводил взгляда, а значит, не упускал ни единого жеста. – Ты меня с вечеринки зачем увел? - Поговорить, - сознался Казуки, опуская глаза. - Ну, мы поговорили, как мне кажется. И все? – Бё улыбнулся, нисколько не веря в то, что Казуки в самом деле имел на него исключительно целомудренные планы. - Нет, не все, - Казуки решительно вскинул голову, видимо, опомнился, а то и испугался, что Бё сейчас попрощается с ним, чтобы вернуться к своим гостям и журналистам. - Уже лучше, - насмешливо кивнул Бё, потушив сигарету в черной стеклянной пепельнице, но со стола не слез, наоборот, уселся поудобнее и даже ногой поболтал. – Что еще? На этот вопрос Казуки отвечать не стал, вплотную приблизился к Бё, некрепко обнимая его и будто не зная, что делать дальше: не то стаскивать его со стола и волочь в постель, не то продолжать прямо здесь. - Кстати, забыл сказать, у меня для тебя еще кое-что есть. Ну, помимо чека, - промурлыкал Бё, слегка касаясь губами шеи Казуки. - А ты уверен, что мне это понравится? – Казуки ощутимо напрягся, сильнее сжал Бё в объятиях, видимо, собираясь в случае чего сразу же задушить. - Насколько я помню, тебе это уже понравилось, - Бё глухо засмеялся, прежде чем слегка прикусить тонкую чувствительную кожу. – Завтра увидишь. - Что-то мне уже страшно, - Казуки слегка отстранился, наверняка затем, чтобы попытаться по выражению лица Бё догадаться, что именно тот задумал, но не преуспел. Бё расстегнул несколько верхних пуговиц рубашки и прижался щекой к открывшейся в вырезе теплой коже. - Не бойся, - сказано это было так тихо, что Казуки скорее догадался, нежели услышал. Да и воспринял он эти слова не совсем так, как ожидалось. Короткая фраза сработала как катализатор, спусковой механизм, прямой призыв к действию. Казуки обхватил лицо Бё ладонями, заставляя того поднять голову и посмотреть снизу вверх, и поцеловал. Без спешки, нетерпения и жадности, впервые с той болезненной нежностью, что свойственна только искренне влюбленным людям. Бё ответил сразу же, подаваясь вперед, прижимаясь вплотную, тут же пробираясь ладонями под пиджак. Казуки подумал про себя, что до спальни они уже не дойдут. Впрочем, он не видел ничего ужасного в том, чтобы начать здесь. Казуки ни секунды не сомневался, что все, что между ними происходило сейчас, - это только начало, подготовка к чему-то большему. К чему именно, он не брался определить, но об этом всегда можно было подумать позже. В данный момент он предпочел сосредоточиться на горячих, нетерпеливых руках Бё, уже шаривших у него под рубашкой, поглаживавших спину и норовивших проскользнуть под ремень. В кои-то веки Казуки не торопился соглашаться с предлагаемым ему ритмом, предпочитая диктовать свой собственный, медленный и неторопливый. Ему хотелось заласкать Бё до умопомрачения, буквально затискать его всего с головы до ног, чтобы потом, утром, он со стыдливым удовольствием понимал, что на его теле не осталось ни единого местечка, где бы не побывали руки или губы Казуки. По-видимому, Бё тоже догадался о его намерениях, поскольку перестал спешить и настаивать. Его движения из торопливых и поспешных стали размеренными, такими же нежными, как прикосновения самого Казуки. Отчего-то даже просто целоваться, сжимая друг друга в объятиях, оказалось до безумия хорошо. Наконец разобравшись в себе, осознав, что Бё прекрасно видит и понимает истинные причины его поведения, но по-прежнему остается рядом, Казуки окончательно расслабился и отвлекся от терзавших его обид и ревности. С некоторым злорадством и самодовольством он подумал, что так разозлившая его спутница Бё сейчас бы свалилась с сердечным приступом, увидев, кого именно предпочел в качестве партнера теперь уже точно известный и популярный художник. Как заодно и те восторженные покупательницы, что не жалели никаких денег за картину с его изображением. - Казу, ты уснул там? – Бё шутливо укусил его за губу, привлекая внимание и выдергивая из размышлений. - Уснешь с тобой, - Казуки подергал сиреневый с леопардовым принтом шарфик, тут же принявшись его развязывать. – Я просто представил лицо твоей спутницы, - аккуратно отложив легкую шелковую ткань в сторону, Казуки перешел к пуговицам пиджака. - Время ты, конечно, выбрал. Я сижу перед тобой на столе, а ты… - поддел его Бё, слегка выгибаясь и опираясь на заведенные за спину руки. - Не провоцируй меня, - Казуки усмехнулся, поглаживая Бё по груди и бокам сквозь тонкую ткань рубашки. – Я хочу быть нежным. - Заманчивое предложение. Я только за, - Бё улыбался так сладко и так обольстительно, что у Казуки заныло в груди. Проведя раскрытыми ладонями по предплечьям Бё, он сжал руки, понимая, что сдерживаться будет сложно, а Бё снова разгадал его и хитро прищурился. – Что? Уже передумал? Казуки сам не понял, как сделал это. Как дернул Бё за плечи, привлекая к себе, заставляя его сесть, грубо и властно, и как тут же расслабился, снова легко погладил по плечам и несильно сжал ладонями шею. Казуки почувствовал, как бешено бьется пульс под кожей, как он выдает волнение и возбуждение Бё, и понял, что все его спокойствие напускное: кровь кипела в венах Бё не слабее, чем у него самого. - Ты знаешь, что я тебя боюсь иногда? – прошептал Казуки, прижимаясь своим лбом ко лбу Бё. – Знаешь? - Догадываюсь, - голос был тихим, а губы Бё слегка прикасались к губам Казуки. - Потому что ты определяешь, что я чувствую, раньше, чем я, - ответ Казуки был и не нужен, и Бё не знал, кому он сейчас признается: ему или, в первую очередь, самому себе. Ответить Бё не успел, потому что Казуки снова прикоснулся к его губам, нежно, дразняще прикусывая то нижнюю, то верхнюю, но при этом он ловко и неторопливо расстегивал пуговицу за пуговицей на его рубашке, успевая поглаживать каждый сантиметр обнаженной кожи. Когда рубашка соскользнула с плеч, Бё на мгновение показалось, что воздух на кухне слишком холодный. А еще через секунду он решил, что это даже к лучшему: казалось, что кожа может расплавиться от прикосновений горячих пальцев Казуки. Не разрывая этого бесконечного, невыносимо сладкого поцелуя, Казуки подался вперед, заставляя Бё сперва откинуться назад, а потом и вовсе лечь на спину. Только после этого он отстранился и, опираясь на одну руку, второй медленно провел по его груди: от шеи к солнечному сплетению, а потом по животу к ремню брюк. На твердой поверхности было неудобно, а еще Бё почувствовал внезапную неловкость, чего с ним не случалось уже много лет. В кухне не было темно, свет города проникал через незашторенное окно, и Казуки прекрасно видел его всего, рассматривал жадно, но при этом немного растерянно, словно успевал думать о чем-то постороннем. Видимо, из-за того, что он лежал на столе прямо перед Казуки, у Бё возникла неприятная ассоциация с операционной. А еще по необъяснимой причине даже сейчас, еще не раздетый окончательно, он почувствовал себя беззащитным и уязвимым. Но показать как-то свои эмоции и даже подумать о том, чтобы переместиться в другое, более подходящее место, Бё не успел. Казуки склонился чуть ниже, но вместо того, чтобы поцеловать его снова, осторожно взял за руку и сжал пальцы. - Я сегодня ревновал, как дурак, - доверительно прошептал Казуки, тут же улыбнувшись наивно и по-детски. Бё почувствовал, как его сердце на пару секунд забилось быстрее, чтобы потом снова застучать в привычном ритме, но от него самого не укрылась эта необычная реакция. И Бё был вынужден признать, что ему приятно слышать эти слова, потому что их произносил никто иной, как Казуки. Наверное, в другой ситуации Бё испытал бы раздражение от понимания, что надо отвечать что-то, объяснять и уверять, что ревновать его не нужно. А еще от осознания того, что просто любовники не признаются друг другу в подобном, и если говоришь о ревности, это автоматически к чему-то обязывает обоих партнеров. Но Казуки не ждал никакого ответа, он улыбался и смотрел на Бё такими глазами, что не возникало сомнений: он просто радовался, что пережитые им неприятные эмоции остались в прошлом, как и выставка, на которой ему не понравилось – Бё безошибочно определил это с первого взгляда, когда увидел нахмурившегося Казуки, застывшего посреди выставочного зала, – как и надоедливые журналисты, и пристававшие к Бё женщины. Все это осталось в прошлом, каждая новая секунда отдаляла их от него. Бё сам не заметил, в какой момент перестал ощущать неприятное волнение. Должно быть, когда Казуки прикоснулся губами к кончикам его пальцев, когда поцеловал раскрытую ладонь и запястье. А может, когда провел языком по внутренней стороне руки, несильно прихватив губами кожу на локтевом сгибе. - А еще я очень рад, что ты не продал эту картину, - прошептал он, склоняясь к лицу Бё, и тот с удивлением отметил, что ненужное сейчас обсуждение почему-то не кажется ему неуместным. Быть может потому, что в любом действии Казуки, в каждом произнесенном слове были искренность и честность. Казуки говорил то, что думал и чувствовал именно в этот момент, он оставался собой, был настоящим. И если хотел говорить в этот миг о картине, то говорил именно о ней, не считая, что, обнимая Бё, он должен шептать какие-то подобающие случаю нежности. - Продай ее мне, - выдохнул Казуки, теперь покрывая поцелуями плечо и шею Бё, щекочущими прикосновениями вызывая мурашки. - Она не продается, Казу, - Бё слабо улыбнулся, почувствовав, как Казуки замер на секунду, но тут же продолжил снова целовать его где-то между плечом и шеей. Потом провел языком по ключице и снова по шее к подбородку. - Даже мне? – выражение глаз не было обиженным, скорее удивленным и немного огорченным, и Бё только снова улыбнулся, словно извиняясь. - Даже тебе. Я никому и никогда не продам эту картину. Прости. На лице Казуки отразилась целая гамма эмоций: недоверие и озадаченность, интерес и легкое восхищение. Видимо, Казуки в чем-то льстило, что именно это свое творение Бё принципиально не желает продавать, пускай даже и самому Казуки. - Тогда ты нарисуешь мне другую, - наконец решил он, а Бё закрыл глаза, чтобы случайно не выдать собственные мысли и чувства. - Обязательно. Нарисую еще лучше. - Лучше не бывает, - возразил Казуки, потянув его за другую руку и принимаясь теперь расцеловывать ее. - Всегда может быть лучше, - возразил Бё, так и не открывая глаз. – Ты даже не представляешь, на что я способен. - Вот это я сейчас и проверю, - по интонации Бё понял, что Казуки снова улыбается, и ничего не ответил, растворяясь в ощущениях и эмоциях. Отстраненно он отметил, что никогда еще у них не было подобного: Казуки ласкал его нарочито медленно и тягуче, прикасался губами к каждой клеточке тела, до невозможности эротично вычерчивал языком влажные дорожки на коже, чтобы тут же игриво и совсем несерьезно потереться кончиком носа. Но самым поразительным было то, что несмотря на все эти ласки Бё не чувствовал срывающего крышу возбуждения, не сходил с ума от неудовлетворенного желания и не хотел, чтобы Казуки поторопился и поскорее взял его. Наоборот, не покидала уверенность, что продолжать эту прелюдию можно до бесконечности долго, а еще что Казуки сам понимает это и не остановится раньше, чем нужно. А Казуки в этот момент не думал ни о чем. Он только испытывал бесконечное облегчение, что все неприятные эмоции этого вечера больше не отравляли его, что они оказались беспочвенными, и что ничего не изменилось: Бё все так же доверял ему, отдавался и относился ничуть не хуже, чем раньше. Казуки заметил, что Бё сильно похудел с момента их последней встречи, теперь он казался совсем хрупким и трогательным, и от нежности заходилось сердце, когда Казуки думал о том, что это все из-за тяжелой работы над предстоящей выставкой, оттого, что Бё, возможно, и не спал толком в последние месяцы. А еще потому, что он переживал. И как бы спокойно и хладнокровно ни вел себя Бё на людях, Казуки был твердо уверен, что волновался он не меньше, а то и больше, чем кто-либо другой на его месте. Если бы не проворные пальцы Казуки, постепенно освобождавшие его от одежды, Бё решил бы, что на сей раз они обойдутся одними только поцелуями и осторожными ласками. Совершенно неожиданно он подумал, что журналисты и прочие именитые гости сейчас наверняка с ног сбились в поисках эпатажной звезды, но никому из них даже в голову прийти не могло, что тот, распластавшись на столе в крохотной кухне, буквально таял под ласками своего любовника. Казуки по-прежнему следовал своему первоначальному плану быть нежным с Бё. Его губы осторожно прикасались к животу, постепенно спускаясь все ниже. Ладони слегка поглаживали бёдра, чуть разводя их в стороны. Бё старался дышать глубоко и размеренно, сосредотачиваясь на каждом прикосновении, чтобы в полной мере насладиться этими ласками. Неожиданно Казуки отстранился и навис над ним, упершись ладонями по обе стороны от головы Бё. - М-м-м? – Бё приоткрыл глаза, рассматривая Казуки и в который раз отмечая, что тот удивительно красивый. - Я тут подумал, - Казуки осторожно коснулся губами лба Бё, - что нужно было тебя еще там поцеловать. - Чтобы стать главной фигурой всех сплетен и скандалов на ближайший месяц? – Бё чуть повернул голову, стараясь поймать губы Казуки своими. - Не только, - Казуки с удовольствием ответил на поцелуй и продолжил: - Но тогда ты бы знал, что я успел соскучиться. - Тогда об этом узнали бы еще человек двести, а за ними и вся страна, - хмыкнул Бё, подаваясь навстречу ласкающим его губам и рукам: Казуки опустился сверху, вжимая Бё в стол. - Плевать на них. Тем более, ты же не постеснялся показать им… меня, - Казуки на секунду запнулся, в конце концов, решив, что Бё все же догадается, о чем он говорит. - Если бы я знал, чем это обернется, сто раз бы подумал, - со вздохом сказал Бё, в глубине души признаваясь себе, что все же доволен, что самый больший ажиотаж вызвала именно эта его работа – самая чувственная, пусть и самая откровенная. - Поздно уже думать. Лежи теперь и получай удовольствие, - Казуки слегка прикусил выступающую ключицу и отстранился, чтобы начать раздеваться самому. Однако прежде чем расстегнуть и снять брюки, он вынул из кармана тюбик смазки и несколько блестящих квадратиков. - Казу, и давно ты носишь с собой смазку? – от удивления Бё даже на локтях приподнялся, посмотрел на Казуки и с непривычной нежностью отметил, что тот слегка смутился и отвел взгляд. - Первый раз взял, - пробормотал он, стараясь сосредоточиться на чем угодно, кроме довольной и чуть насмешливой улыбки Бё. - А зачем тебе смазка, если ты шел на выставку? – казалось, Бё испытывал удовольствие, когда всегда уверенный в себе и дерзкий Казуки смущался и не знал, как себя вести. - Я шел не на выставку, - как будто сердито сообщил Казуки и добавил тоном, не терпящим возражений: - Я шел к тебе. Бё хотел было еще что-то сказать, но отказался от этой затеи, стоило ему увидеть глаза Казуки. Вместо этого Бё легким движением руки смахнул на пол все презервативы, даже не намекая, а сообщая прямым текстом: все должно быть по-настоящему. Казуки даже не улыбнулся, но по его взгляду, ставшему на какую-то секунду хищным, Бё догадался, что тот все понял правильно. Не разрывая контакта глаз, Казуки потянулся к тюбику, ловко отвинчивая крышечку и небрежно роняя ее на пол. В конце концов, он мог оставаться нежным и в процессе, а не только готовясь к нему. Бё не сопротивлялся, позволяя подготавливать себя, наоборот, старался еще больше расслабиться, чтобы Казуки наконец понял, что уже можно переходить к чему-то более серьезному. Однако Казуки не собирался никуда спешить. Ему нравилось видеть, как медленно, едва ощутимо, но все же заметно, если присмотреться, Бё терял терпение, как подавался навстречу его рукам, как будто безмолвно просил: ну сделай же что-нибудь. А Казуки подчеркивал плавными и размеренными движениями, что готов продолжать так бесконечно. И в глубине души жалел, что не умеет рисовать так, как Бё, потому что картину, открывавшуюся его глазам, обязательно стоило бы запечатлеть не только в памяти. - Ты так смотришь, - Бё заметил его внимательный взгляд и не удержался от комментария. - Запоминаю, - Казуки как-то по-особому пошевелил пальцами внутри тела Бё, отчего тот запрокинул голову и даже губу закусил. – Потом расскажу тебе, какой ты… Бё вроде бы и хотелось спросить, уточнить, что Казуки имел в виду, но сил на разговоры уже не осталось. Каждое новое его движение выбивало из легких остатки воздуха, а из разума – остатки здравого смысла. И хотелось уже наплевать на обещание нежности и попросить чего-то большего. Казуки хоть и мог продолжать в том же духе бесконечно, сам понимал, что стоит перейти к более активным действиям, прежде чем Бё с ума сойдет от ожидания и напряжения. Когда он вынул пальцы и бережно погладил Бё по бедру, тот вздохнул едва ли не с облегчением, по крайней мере, Казуки показалось именно так. Пообещав себе непременно извиниться после – Казуки уже понял, что его идея со столом была не самой гениальной – он притянул Бё к себе и вошел плавным движением. Бё не то вздохнул, не то всхлипнул, до побелевших пальцев вцепившись в жесткую столешницу и так прогнувшись в спине, будто того гляди сломается. И снова Казуки никуда не спешил. Он двигался, не позволяя себе остановиться даже на секунду, но и не ускорялся, не менял выбранный ритм, как бы сильно Бё того ни хотелось. И удивлялся, отчего с каждым толчком его бёдер Бё дышал все чаще и поверхностнее. Он ведь не делал ничего особенного, просто старался быть нежным и неторопливым. И, похоже, эта стратегия давала совершенно неожиданный по силе результат. Бё уже давно впивался пальцами в руки Казуки, удерживавшие его за бедра, дышал коротко, со всхлипами, и если бы Казуки не было сейчас так хорошо, он обязательно испугался бы, что вот-вот мог случиться приступ. А еще Казуки безумно хотелось что-нибудь сказать, чтобы не только физически, но и словесно выразить хотя бы часть тех чувств и эмоций, что разрывали его изнутри. По крайней мере, он ощущал потребность спросить у Бё, когда же все успело перемениться. Когда ни к чему не обязывающий секс без надежды на продолжение стал потребностью, острой необходимостью? Когда вдруг стало безумно важно, чтобы именно он, а не кто-либо еще, вот так реагировал, отзывался всем телом, откликался на каждую ласку, рискуя задохнуться от удовольствия? Однако Казуки считал, что сейчас не самый подходящий момент отвлекаться на разговоры, терять драгоценные секунды эйфории, разбавлять ее словами. Он верил, что потом у них будет время, чтобы вместе найти ответы на эти и многие другие вопросы. Если только у него хватит решимости задать их снова, когда развеется волшебство. Последние минуты Казуки уже сдерживался с трудом: низ живота тянуло почти до боли, а перед глазами все плыло. Но почему-то именно теперь он, никогда не склонный к романтике, чувствовал, что нужно, просто необходимо сорваться вместе с Бё, достигнуть наивысшего наслаждения одновременно. Он видел, что Бё уже извивается под ним, что до разрядки осталось не так уж и много, но когда тот потянулся к собственному члену, Казуки перехватил его руку: невыносимо захотелось, чтобы Бё чувствовал только его в этот момент. И Казуки понимал, что этого и так будет достаточно, чтобы довести его до ослепительного оргазма. В этот раз их близость действительно была необычной, без громких стонов и царапин, на грани такой беспредельной нежности, что Казуки казалось, будто он плавится от того тепла, которое окутывало их обоих. Хотелось не останавливаться, продолжать, но когда он почувствовал, что Бё сжимается, выгибается сильнее и почти до боли впивается ногтями в его руки, Казуки позволил отпустить себя, сделать несколько более грубых, глубоких движений, чтобы тут же выдохнуть с шумом и вцепиться в столешницу: на мгновение показалось, что ноги не удержат его, и он просто распластается на полу. Бё не двигался, лежал с закрытыми глазами, и Казуки видел, как поднимается и опускается его грудь, как глубоко и неровно он дышит. Не удержавшись, Казуки склонился и поцеловал его чуть ниже левого соска, там, где билось сердце, а после прижался лбом к его плечу и замер. - Казуки, ты так спать собрался? – ровным голосом спросил Бё и провел рукой по его волосам, а Казуки, отвечая на ласку, потерся носом о его кожу. - Собрался, - шепотом ответил он. - Я не согласен, - в голосе Бё послышались веселые нотки, но отталкивать Казуки он не стал, дожидаясь, пока тот сам поднимется. - Мне и так хорошо, - проворчал Казуки, нехотя отрываясь от Бё и понимая, что силы потихоньку возвращаются и ноги снова держат его. - А мне твердо, - в тон ответил Бё, не двинувшись с места. – Еще бы сползти отсюда без жертв. - О, это совсем не страшно, - заявил Казуки, невольно расплываясь в улыбке от внезапно посетившей его идеи. – Я тебе помогу. - Как ты мне… - начал было Бё и сразу осекся, когда Казуки ловко подхватил его одной рукой под коленями, а второй обнял за плечи, тут же отрывая от жесткой поверхности стола. - Прекрати немедленно, - в голосе Бё не было недовольства, скорее безграничное удивление, а сам он попытался вывернуться, отчего Казуки едва не уронил его на пол. - Это ты прекрати. А то упадем, - Казуки рассмеялся в голос и даже прокрутился вокруг собственной оси, физически почувствовав, что Бё задыхается от возмущения. - Казу, поставь меня, - строго потребовал Бё. - Ты сказал, что у тебя нет сил. - А теперь говорю, что я не девушка. - Ну это как посмотреть, - снова рассмеялся Казуки и охнул, когда Бё, изловчившись, несильно двинул ему локтем в грудь. Впрочем, преодолеть несколько метров от кухни до ванной Казуки все же успел и осторожно опустил Бё на пол, тут же включая свет. - Это было не смешно, - хмуро сообщил тот, глядя исподлобья. - Ты сказал, что у тебя нет сил, - повторил объяснение довольный собой Казуки, явно не испытывая ни малейших мук совести из-за своей проделки. – Я, как благородный джентльмен, не мог оставить это без внимания. - Благородный джентльмен запросто может оказаться на моем месте, - беззлобно поддел его Бё, делая шаг в душевую кабинку и открывая воду. Он думал, что Казуки поддержит их шутливую перепалку и скажет еще что-то или хотя бы возмутится для порядка, но тот лишь обнял его со спины, тоже вставая под теплые струи душа. …Так сладко Казуки не спалось давно. Даже во сне он чувствовал тепло тела Бё, которого обнимал, казалось, всю ночь, зарываясь носом в волосы на его затылке. Спать с Бё было сплошным удовольствием: он не толкался, не жаловался, что ему жарко или неудобно, и покорно терпел проявление ласки Казуки даже во время сна. Но, несмотря на все это, Казуки проснулся достаточно рано. Хотя солнечный свет уже проникал в комнату через незашторенные окна, он интуитивно определил, что с подъемом можно не торопиться. От этого понимания Казуки сладко улыбнулся, снова закрыл глаза и крепче прижался к Бё, который не шевелился и глубоко дышал. Почему-то особенно приятно и до дрожи трогательно было обнимать его именно сейчас, пока Бё, спящий и совершенно незащищенный, доверчиво прижимался к нему. Сонный Казуки мечтал о чем-то неопределенном, но очень приятном, продолжал непроизвольно улыбаться и сам не заметил, как снова задремал. Следующее пробуждение было далеко не таким приятным. Казуки еще не проснулся, но уже услышал настойчивую трель дверного звонка. Пробормотав что-то неразборчивое, он сильнее стиснул в объятиях Бё и даже зажмурился крепче, не желая вставать. Но незваный визитер уходить не желал и с поразительной настойчивостью давил на кнопку звонка. - Казуки, если мне это не снится, в твою дверь звонят, - недовольным сонным голосом сообщил Бё. - Пусть катятся, - не открывая глаз, ответил Казуки. – Я никого не жду. - Может, это важно, - заметил Бё и немного отодвинулся, высвобождаясь из рук Казуки, будто намекая, что тому следует выбраться из-под одеяла и выяснить, чего от него хотят. Такое положение вещей Казуки окончательно расстроило, а от утреннего солнечного настроения не осталось и следа. Но в чем-то Бё был прав: звонили в дверь до неприличия настырно, и Казуки понимал, что поспать еще все равно не удастся. - Я, может, о таком утре три года мечтал, - обиженным голосом сообщил он макушке Бё, прежде чем встать с постели. – А ты меня выгоняешь. Но Бё ничего не ответил, и Казуки решил, что он снова уснул. Увидеть, как Бё, не открывая глаз, улыбнулся, Казуки не мог. Натягивая на ходу штаны, Казуки уже мысленно выбирал выражения, которыми пошлет человека, рискнувшего нарушить хрупкое умиротворение этого, бывшим еще пять минут назад столь прекрасным, утра. Распахнув с размаху дверь, он грозно уставился на застывшего на пороге, вежливо улыбавшегося паренька, тут же понимая, что причина беспокойства обидная вдвойне: незнакомец забрел в его квартиру явно по ошибке. - Какого… - начал было Казуки, но парень не дал договорить. - Прошу прощения за беспокойство, - еще шире улыбнулся он. – Нас предупредили, что могут долго не открывать, поэтому сказали, что звонить следует настойчиво. - Кого вас? – оторопело спросил Казуки и, опустив глаза, только теперь заметил, что парень держал в руках большой и, видимо, тяжелый плоский предмет в оберточной бумаге. Казуки не сразу понял, что это посылка, которую, наверное, по ошибке принесли ему. - Службу доставки. Вы же Сатоо Казуки? - Я же, - пробормотал Казуки, отказываясь верить, что все происходящее не какое-то досадное совпадение. Когда дверь за посыльным закрылась, Казуки поглядел на необычную посылку и, осторожно положив ее прямо на пол, неуверенно потянул за тесемку. Сердце билось с утроенной силой, потому что Казуки по форме свертка догадался, что увидит внутри, но на интуитивном уровне боялся ошибиться. Однако стоило сорвать упаковочную бумагу, как его глазам открылось именно то, что он так робко надеялся найти: жемчужина выставки Бё, картина, изображавшая его самого и распускавшиеся на его спине сказочные цветы. Казуки услышал тихие шаги сзади: Бё прошел в прихожую вслед за ним и остановился прямо за его спиной. А Казуки, взяв картину за раму, поднялся на ноги и, протянув руки вперед, оглядел подарок. - А говорил, никому не продашь, - негромко произнес он, искренне надеясь, что голос не выдаст все его чувства. - Конечно, - спокойно подтвердил Бё. – Я не могу ее продать, я ее уже подарил. Если бы Казуки попросили в этот момент описать его состояние, он бы сказал, что ему было невыносимо. Невыносимо приятно, тепло, даже горячо на сердце. Невыносимо от понимания, что только вчера он подозревал Бё в равнодушии и холодности. Невыносимо от осознания, что такие моменты жизни, как этот, никогда не повторяются. И невыносимо тревожно от мысли, что Бё сейчас разгадает все его чувства по дрожи в руках, по тому, как часто и изумленно он моргает, по тому, что не получается подобрать правильных слов, когда обычной благодарности будет даже мало… Но с другой стороны, Бё ведь и так всегда без труда считывал все его мысли и эмоции. Поэтому Казуки приказал себе ни о чем не думать, поставил картину на пол, прислонив ее к стене, и медленно обернулся. - Иди сюда, - прошептал он, не находя в себе сил поднять глаза, и скорее почувствовал, чем увидел, как Бё шагнул вперед, прямо в его объятия.