Kairos

Бё: http://s56.radikal.ru/i154/1208/d1/89868226900a.jpg Казуки: http://s018.radikal.ru/i527/1208/db/e8ec37177ded.jpg Казуки третий день не находил себе места, мечась по комнате, как тигр в клетке. Сказать, что он волновался или переживал, значило не сказать ничего. Казуки буквально сходил с ума, в первую очередь - от собственной беспомощности. Он никак не мог повлиять на ситуацию, которая с каждой секундой грозила обернуться катастрофой. А еще Казуки боялся. От страха его трясло так, что даже сигарету поджечь получалось отнюдь не с первого раза. Никогда прежде с ним не случалось ничего подобного, поэтому как вести себя в данной ситуации, что делать, куда бежать и за что хвататься, Казуки откровенно не представлял. Как, впрочем, и не знал, кто мог бы ему помочь. Вернее, одна кандидатура у него на примете все же была, но Казуки буквально бил себя по рукам, чтобы не набрать номер Бё и не выложить ему как на духу, что же произошло. Казуки даже дышать забывал от страха, когда пытался представить, как будничным тоном рассказывает: "Знаешь, а я ведь убил человека. Вернее, еще не убил, но почти…" Как бы повел себя сам Казуки, услышав подобное от любовника, с которым, кроме эпизодического секса и нескольких картин, по большому счету ничего особо и не было, он предсказать не брался. Конечно, можно было бы разыграть благородство, попытаться как-то утешить. Но какими словами полагается поддерживать в данном случае, Казуки понятия не имел. А поэтому считал логичным, что и у Бё ничего подходящего не найдется. Разумеется, можно было бы выпить и забыться, по крайней мере, до следующего утра, но Казуки упорно отметал эту идею, решив, что столь легкого решения не заслужил. Он словно сам себя наказывал, хотя, если смотреть объективно, вся его вина заключалась в том, что человечество до сих пор не исключило из своего обихода такое понятие, как тормозной путь. Он просто не успел среагировать. Не ожидал, что на тихой и сонной улочке глубокой ночью вдруг окажется пешеход. Казуки не считал, что его оправдывает тот факт, что его жертва не только была пьяна, но и переходила через дорогу в неположенном месте. Он полностью соглашался с утверждением, что пешеход всегда прав, даже в той циничной форме, что он особенно прав, если мертв. Вот только становиться убийцей Казуки не хотел, потому что не знал, как потом с этим жить. Как ложиться спать, зная, что кто-то по его вине отправился прямиком на кладбище. Что другие люди лишились близкого и любимого человека из-за того, что Казуки понадобилось проехать именно по этой улице. Даже думать об этом было невыносимо страшно. Казуки каждые три минуты смотрел на часы, словно собирался запомнить время, в которое ему позвонят, чтобы сообщить, что господин Матсура только что скончался в госпитале Тораномон. Когда телефон все-таки зазвонил, Казуки испытал даже что-то вроде облегчения: он чувствовал себя приговоренным к смертной казни, ожидавшим, когда за ним придет палач. - Да, - Казуки был настолько уверен, что услышит равнодушный и холодный голос кого-нибудь из медицинского персонала, что даже не сразу отреагировал на ласковое: - Привет, Казу. Я не отвлекаю? Казуки продал бы душу, чтобы узнать, как Бё догадался, как понял, что нужен сейчас сильнее, чем когда-либо. - Нет. Бё, я… - он так растерялся от неожиданности и некстати накатившего счастья, что ему позволено пожить еще немного, что еще не все так плохо, как он уже успел поверить, что напрочь забыл, как выговаривать самые простые слова. - У тебя что-то случилось? – от ласкового тона не осталось и следа. Бё спрашивал строго, но Казуки чувствовал в этой напускной строгости искреннюю тревогу, отчего терялся еще больше. Ему бешено хотелось вывалить все и сразу, рассказать, пожаловаться, практически поплакаться, но что-то мешало, удерживало, заставляя лихорадочно перебирать варианты, чтобы найти наиболее подходящую случаю ложь. - Казу, не молчи. Что у тебя стряслось? - если бы Казуки мог видеть сквозь стены и километры расстояния, то увидел бы, как Бё хмурится. - Да ничего… особенного. Так… - Казуки внезапно успокоился, словно разом решил все свои проблемы. На краткое время ему стало все равно, что будет дальше. Значение имел только факт, что Бё каким-то непостижимым образом почувствовал, что он нужен, догадался, позвонил сам, избавив Казуки от необходимости переживать все это в одиночестве. - Казу, ты что-то не договариваешь, - Бё слишком хорошо его знал, читал, как открытую книгу, и для этого ему совершенно не нужно было находиться рядом и смотреть в глаза. Хотя Казуки сейчас многое отдал бы, чтобы Бё оказался где-нибудь неподалеку. В идеале - в его доме, в этой комнате, пусть даже и не в постели. - Нет, правда, - Казуки спохватился, что снова надолго замолчал, а значит, позволил Бё еще больше усомниться в его словах. – Просто неудачный день, - он очень постарался, чтобы его голос прозвучал бодро, но Бё только хмыкнул: - Ты сам себе не веришь. - Бё, тебе кажется, правда, - Казуки с каждой секундой чувствовал себя увереннее, хотя и отдавал себе отчет в том, что его спокойствие продержится ровно до того момента, пока Бё не нажмет на сброс вызова. - Ну хорошо, мне кажется. И вообще, я параноик, который на ровном месте придумывает катастрофы. Просто так, чтобы было не скучно, - продолжал развлекаться Бё, а Казуки просто молча наслаждался временной передышкой, старательно отгоняя от себя мысль, что в данную секунду медперсонал больницы просто не мог ему дозвониться, потому что линия была занята. - Да нормальный ты, - наконец вклинился в поток его слов Казуки, размышляя, какую еще тему можно затронуть, чтобы максимально затянуть разговор. - Я? Да вряд ли, - тут же подхватил Бё и добавил: - Как я могу быть нормальным, если связался с тобой? - Да, действительно, с этим утверждением сложно поспорить, - согласился Казуки, впервые за последние дни искренне улыбаясь. - Вот видишь, значит, и моя паранойя вполне имеет право на существование, - подвел итог Бё и вдруг спросил: - А ты бездельничаешь? - Есть такое, - тут же ответил Казуки, самому себе признаваясь, что работы у него было предостаточно, но сосредоточиться на ней просто не получалось. Как и невозможно было заставить себя взять себя в руки, собраться с мыслями и вернуться к нормальному образу жизни. - Надо это исправить, - заметил Бё, и Казуки не смог с ним не согласиться. Если бы Бё сейчас пошагово рассказал Казуки, что ему делать, как отвлечься, чтобы совсем-совсем не думать и не трястись, как заячий хвост, тот был бы ему благодарен до конца жизни. – И знаешь, что бы ты сейчас мне ни сказал, я уверен, что с тобой что-то не так, - вдруг тоном, не терпящим возражений, заявил Бё, а Казуки тяжело вздохнул, понимая, что снова попался. - Это так заметно? – поинтересовался он, в глубине души надеясь, что жалость к себе в собственном голосе ему показалась. - Незаметно для тех, кто плохо тебя знает, - успокоил его Бё. – Не хочешь поделиться? - Да не знаю я, как это рассказывать, - честно признался Казуки, в очередной раз тяжело вздохнув. - Ладно, тогда отложим на потом, - как-то слишком спокойно принял его нежелание распространяться Бё, хотя Казуки и не понял, к чему относилась последняя реплика. Абстрактное "потом" могло скрывать тысячу смыслов, а догадаться, какой из них Бё имел в виду, Казуки не мог. – Если ты позволишь, я сейчас с тобой попрощаюсь, - между тем продолжил Бё, а Казуки ощутил, как сердце сдавило холодом. - Конечно. Спасибо, что позвонил, - едва выдавил он, прежде чем первым нажать на сброс. Отчего-то снова нахлынули горечь и обида, а еще дикое разочарование: Бё появился, когда Казуки сильнее всего в нем нуждался, заставил надеяться, что сможет хоть немного помочь, и тут же исчез. Аккуратно положив телефон на стол, Казуки сделал несколько неуверенных шагов к постели и завалился на спину. Глядя в потолок, он только теперь подумал, что так и не спросил у Бё, зачем тот звонил, хотя, быть может, особой причины и не было – в последнее время они периодически созванивались просто так. Но когда Казуки нагрузил Бё своим плохим настроением, общаться тому перехотелось, и Казуки не мог винить его в этом. Бё не был ему должен, а следовательно, и требовать Казуки ничего не мог. Ни к чему не обязывающие отношения, которые связывали их, оттого так и назывались, что один не обязан был утешать другого в трудных ситуациях. Они лишь скрашивали друг другу одиночество в светлые периоды жизни, но не более того. От этих мыслей Казуки почти физически почувствовал, как в груди неприятно потянуло, словно сама его душа была против такого положения вещей. И Казуки едва ли не застонал в голос, задаваясь вопросом, о чем он вообще думает, когда, быть может, именно сейчас отсчитывает последние минуты жизни человек, которого он сбил. Последние минуты, когда Казуки еще не был убийцей. Невыносимо захотелось расплакаться, по-детски и навзрыд, из-за несправедливости судьбы, из-за того, что счастливая жизнь в одно мгновение превратилась невесть во что. А еще через мгновение Казуки устыдился своего эгоизма. По его вине умирал человек, а он думал только о себе, позабыв о том, что близким несчастного тоже придется как-то с этим жить. Не сдернув покрывала и не раздевшись, Казуки перевернулся на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза, отмечая, до чего же он устал, и как невыносимо болит голова. Спать было рано, но он не думал об этом: за последние несколько дней понятие режима бесследно исчезло из его жизни. …Пробуждение можно было назвать болезненным. Казуки снилось, что телефон разрывается тревожными звонками, а он смотрит на него и боится ответить. Именно из-за этих трелей, которые теперь Казуки страшили больше всего на свете, он и проснулся, подскочив на месте. Лоб и шея были в холодном поту, головная боль, казалось, и не думала отступать, а сам Казуки испуганно озирался, почему-то не сразу вспомнив, что находится у себя дома. Через несколько секунд он собрался с мыслями и силами, поднялся и на негнущихся ногах подошел к столу, решительно хватая трубку. Пропущенных не было, и Казуки сжал зубы, сам не понимая, какое чувство преобладает в его душе – облегчение или горечь, что все это никак не закончится. При мысли о сигарете желудок дернуло от боли, голова немного закружилась, будто он уже успел закурить, и его начало подташнивать. Казуки отметил, что за эти три дня вообще толком не ел, хорошо, если выпил пару чашек крепкого кофе, да и не спал почти. Но есть все равно не хотелось, а вот покурить было просто необходимо. И пока Казуки обшаривал взглядом комнату в поисках заветной пачки, глухую тишину квартиры разорвал звонок в дверь. Казуки замер, непонимающе уставился на телефон, а в голове всплыл единственный вопрос: с каких пор он трезвонит так, и где привычная мелодия? Но неизвестный визитер снова настойчиво позвонил, а Казуки опомнился и быстрым шагом направился в прихожую. Внезапно в душе поселилась абсурдная, но показавшаяся логичной мысль: это полиция пришла за ним, чтобы арестовать и доставить в участок. Просто господин Матсура скончался, а ему не позвонили, забыли. Но все закончилось, и теперь Казуки понесет заслуженное наказание… Где-то на самом краю сознания остатки здравого смысла подсказывали, что быть такого не может и никто не арестует его просто так, но Казуки проигнорировал его, решительно распахнув входную дверь, чтобы тут же ошарашено замереть на месте. Бё, застывший на пороге и уставившийся на него во все глаза, выглядел необычно. За то время, что они не виделись, он снова перекрасил волосы в чуть более светлый цвет, теперь они длинными непослушными прядями рассыпались по плечам. А еще из-за встревоженного выражения глаз он выглядел совсем юно. Вот только, несмотря на это, Казуки показалось, что более надежного защитника от всех бед и несчастий, внезапно обрушившихся на его голову, судьба не могла послать. Казуки почувствовал, что даже в носу защипало немного, и отступил на шаг, все еще не веря, что перед ним действительно Бё, а не плод больного воображения. И не менее изумленно разглядывал Казуки Бё. Позвонить в этот вечер он решил потому, что уже не первый день его одолевало неприятное предчувствие, словно что-то паршивое вот-вот должно было произойти, но никак не происходило. И почему-то мысли его постоянно возвращались к Казуки. В такие суеверия, как шестое чувство, Бё не верил по умолчанию, но под сердцем настойчиво ныло, и потому, в конце концов, он набрал номер, который уже помнил наизусть. С первых слов Казуки он понял, что какая-то серьезная неприятность все же случилась. Голос его звучал ровно и спокойно, только фразы были отрывочными и невразумительными. Но почему-то у Бё ни на секунду не закралось подозрения, что Казуки просто пьян или занят чем-то – Бё знал, что так тихо и с расстановкой говорят только в одном случае: когда находятся на грани истерики. То, что ничего он не добьется по телефону, Бё понял тоже достаточно быстро. Мысленно окрестив Казуки упрямым ослом, он попрощался и сразу же прикинул, сколько понадобится времени, чтобы долететь до Токио. Сомнений в необходимости этой поездки даже не возникло, и Бё решил, что с него не убудет, если прямо сейчас он отправится в аэропорт, чтобы посетить столицу. Когда он прилетел, город поливал дождь. Казалось, что время в пробке тянулось бесконечно долго: Бё смотрел на потоки воды, сбегавшие по стеклу, и считал каждый метр, который удавалось преодолеть такси. Зонта у него, разумеется, не было, и он долго боролся с желанием плюнуть на все и пройти несколько разделявших его и дом Казуки улиц пешком. - Не волнуйтесь, дальше будет посвободнее, - правильно определил причины его накрученного состояния таксист, и Бё только в сомнениях покачал головой. Но водитель не ошибся: едва они завернули за поворот, дорога освободилась, и уже через несколько минут Бё стоял возле дверей в квартиру Казуки. Вид хозяина дома потряс Бё до глубины души, потому что таким он не видел Казуки еще никогда. Бледное лицо, растрепанные немытые волосы, запавшие щеки и заострившиеся черты лица он даже не сразу заметил, переводя взгляд с перебинтованной руки на глубокую царапину на скуле. Но самым страшным было даже не это, больше всего Бё поразило выражение глаз Казуки: затравленное, испуганное, с застывшей в них горечью. На секунду Бё показалось, что Казуки сейчас расплачется. - Ого, - только и смог прокомментировать он, переступая порог, логично рассудив, что приглашения можно не дождаться. - А ты был в Токио, оказывается, - слабо прошептал Казуки и даже попытался улыбнуться, но почему-то вышло немного устрашающе, и Бё только моргнул, не найдя в себе сил вернуть улыбку. - Я не был в Токио, - медленно произнес он, разуваясь и не отводя при этом взгляда от Казуки. - А… А зачем ты тогда прилетел? – снова спросил тот, прислоняясь к стене. Вот только Бё почудилось, будто он даже вжимается в нее, словно боится чего-то. - Ну, у тебя же тут конец света, как я правильно догадался, - объяснил Бё и замер перед Казуки, не вполне представляя, что делать дальше. – Вот и прилетел. - Ко мне? – зачем-то уточнил Казуки, и Бё чуть ли за голову не схватился, отказываясь понимать, что могло случиться с его всегда веселым, неунывающим любовником, чтобы он внезапно превратился в неуверенную дрожащую тень. Но сказать что-либо Казуки ему не позволил, сделал шаг вперед и обнял с таким отчаянием, что Бё сам не понял, от чего перехватило дыхание: от крепкого захвата Казуки или от страха за него. Казуки стискивал его в объятиях, сжимал и разжимал руки, комкая тонкую ткань его куртки, и неровно поверхностно дышал, будто только что вынырнул из воды. "Наверное, кто-то умер. Кто-то близкий и дорогой", - обреченно подумал Бё, не находя другого объяснения такому состоянию Казуки, но тут же решил, что догадка его ошибочна. Казуки чего-то боялся, до липкого ужаса, сжимающего сердце, - Бё ощущал это до того отчетливо, словно чувство принадлежало ему самому. И поэтому отказывался вообще что-либо понимать. - Казуки, - ласково, но настойчиво потребовал он. – Объясни мне, что происходит. Его слова вернули Казуки в реальность. Он выдохнул, сглотнул и наконец выпустил его из объятий, отступая назад. А потом развернулся и побрел в комнату. От всего его вида, этих опущенных плеч и понуренной головы, Бё передернуло, и он подумал о том, что это просто неправильно, Казуки не должен, да и просто не может быть таким. И Бё ничего не оставалось, кроме как последовать за ним в комнату, чтобы выяснить причины таких перемен. Опустившись на диван, Казуки уперся локтями в собственные колени и закрыл ладонями лицо. Открывшееся зрелище показалось Бё жутким: в комнате было не прибрано, а затхлым воздухом с трудом получалось дышать, складывалось впечатление, что Казуки не открывал форточку много недель, но при этом успевал курить здесь же. А вот поза, в которой застыл Казуки, выражавшая крайнюю степень усталости и скорби, о многом рассказала Бё. Неожиданно он понял, что причина такого подавленного состояния Казуки крылась в простом: он о чем-то горько сожалел. - Казу, - вкрадчиво произнес Бё и подошел вплотную. – Что ты натворил? Судорожный вздох заставил Бё вздрогнуть, ему показалось, что Казуки всхлипывает в голос, а через секунду тот, не вставая, крепко обнял его за пояс, притягивая к себе, и уткнулся лицом в его живот. Автоматически Бё провел рукой по волосам Казуки, спутанным и влажным от пота, и почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок: Бё догадался, что ответ его самого напугает. Но, тем не менее, он настойчиво напомнил, что задал вопрос. - Казу, - повторил Бё. – Объясни мне. Он думал, что Казуки так и будет сидеть без движения, что придется потратить еще немало времени, приводя его в чувство, но он ошибся. Казуки, не размыкая рук, поднял к нему свое лицо с горящими, как в лихорадке, глазами и произнес еле слышно, одними губами. - Я убил человека. Признание выбило землю из-под ног, и Бё с каким-то идиотским весельем подумал, что Казуки все же удалось удивить его. Показалось, что он даже улыбнулся на мгновение, показывая, что шутку оценил, но улыбка исчезла в ту же секунду, когда Казуки зажмурился и задрожал всем телом, снова прижимаясь лицом к его животу. Бё показалось глупым спрашивать, как такое могло случиться. Его сознание вообще очень плохо принимало мысль, что Казуки мог бы осознанно причинить кому-то боль. Логичные доводы, что чужая душа потемки, что в жизни может произойти такое, о чем никогда бы и не подумал, разбивались об эту уверенность в невиновности Казуки, как волны о берег. Откуда-то Бё точно знал, что такое Казуки просто не под силу. Однако как сказать об этом, как поделиться своей уверенностью с дрожащим от страха Казуки, Бё не знал. Все, что он мог сейчас сделать, - это просто погладить спутанные волосы, все еще ожидая, что у Казуки хватит сил объяснить подробнее, что же на самом деле случилось. - Прости, - вдруг прошептал Казуки, не поднимая головы, по-прежнему не шевелясь, отчего его голос прозвучал совсем глухо. – Я не ждал… Я не думал, что ты… Но я хотел, - он снова замолчал, будучи не в силах до конца выразить хотя бы одну из терзавших его мыслей, а Бё только тяжело вздохнул. С Казуки нужно было срочно что-то решать. Разумеется, они могли бы провести в такой позе еще бог знает сколько времени, но Бё прекрасно знал, что от этого гнетущего молчания, его непонимания и острого, бьющего через край отчаяния Казуки легче никому из них не станет. - Казуки, посмотри на меня, - Бё намеренно выбрал уверенный и даже слегка холодный тон, понимая, что от сочувствия и демонстративного сострадания Казуки будет только хуже. Тот поднял голову, посмотрел растерянно, явно не догадываясь, что от него понадобилось Бё. Казуки только сейчас начал понемногу осознавать, что произошло. Он думал о том, что просто так не летят в такую даль, чтобы на месте спросить, что случилось. Однако робкая, осторожная и сдержанная мысль о том, что Бё относился к нему как-то по-особенному, тут же была изгнана очередным приступом панического страха. Вот только теперь Казуки уже не знал, чего же он боится больше: этого чертового звонка, который, по его мнению, должен был раздаться с минуты на минуту, либо же разочарования и жалости в глазах Бё. Казуки не хотел, чтобы его жалели. И сейчас, когда первая детская радость, пусть и никак не выразившаяся в словах, оттого, что Бё приехал к нему, что он волновался и явно стремился помочь, рассеялась, Казуки стало безумно стыдно за себя и свою слабость. Безумно нужно было спрятать взгляд, разжать руки, которыми он, как утопающий за соломинку, цеплялся за Бё, вот только силы на этот подвиг никак не находились. - Казуки, - Бё обхватил его лицо ладонями, не позволяя отвернуться, и осторожно погладил подушечкой пальца припухшую кожу возле царапины на щеке. – Давай, пойдем-ка. - Куда? – на самом деле, Казуки было все равно. Все его силы отнимала борьба с подступившими слезами: слишком ласковым и нежным оказалось это прикосновение. - В ванную пойдем, - Бё легонько потянул Казуки на себя и даже вздохнул с облегчением, когда тот послушно поднялся, по-прежнему не разжимая рук. Он больше ничего не говорил, даже не пытался как-то переменить положение относительно Бё, отчего тому было неудобно. – Казуки, отпусти меня, пожалуйста, - попросил он как можно более ласково, однако сам не стал ничего предпринимать, позволяя Казуки решить, выполнит он просьбу или нет. Тот нехотя разжал руки и сразу же как будто ослабел еще сильнее, окончательно поник, словно утратил связь с источником энергии. Бё уже просто не мог смотреть на эту жалкую тень человека. Он резко прижал Казуки к себе и поцеловал. По правде сказать, Бё и сам не знал, что именно он вложил в этот поцелуй. Он по-прежнему не испытывал жалости к Казуки, но он волновался, переживал впервые так сильно, что даже сердце ныло и сжималось тревожно, он хотел, чтобы Казуки как можно скорее стал самим собой, чтобы улыбнулся ему как обычно и предложил что-нибудь одновременно безумное и приятное. Казуки снова вцепился в него, на сей раз обнимая за плечи, сжимая так крепко, словно их вот-вот должны были растащить в стороны. - Казуки, ну что же ты? – Бё уже устал пугаться этих порывов, поэтому слегка отстранился и посмотрел в его глаза. – Я же не денусь никуда. Просто дойдем до ванной. Уже давно дошли бы, кстати. От звуков его голоса Казуки словно бы опомнился, виновато кивнул и опустил руки. Бё сделал несколько шагов в сторону ванной комнаты и остановился, тяжело вздохнув. Казуки, шедший за ним по пятам и не успевший среагировать, тут же уткнулся ему в спину, мгновенно обнимая и прижимаясь так крепко, будто уже не собирался отстраняться. Бё просто не представлял, как ему что-то делать, пока Казуки находился в столь плачевном состоянии. Нужно было как-то отцепить его от себя, хотя бы воду включить и заставить Казуки забраться в ванну. Потом не повредило бы открыть все окна, чтобы хоть немного выветрить этот удушающий затхлый запах. А еще Бё рассчитывал, что сможет хоть что-нибудь приготовить, потому что хотя бы силой, но Казуки нужно было накормить. А потом, в идеале, уложить спать. Но Бё не представлял, как заставить Казуки все это сделать, когда тот даже на секунду не хотел его отпускать от себя. "Как маленький, в самом деле", - с нежностью подумал он, но вслух сказал совсем другое: - Сейчас я наберу тебе ванну. Приведешь себя в порядок. - А ты? – Казуки рядом с ним все же понемногу оживал, как будто оттаивал, и начинал соображать, что делать дальше. - А я пойду проветривать и приводить в порядок твою берлогу. Заодно поищу, чем тебя покормить, - Бё решил, что пора уже как-то разряжать обстановку, иначе дело могло закончиться эмоциональным взрывом. - Я не хочу есть, - отмахнулся Казуки, неловко теребя край помятой футболки. - Зато я хочу. А у тебя выбора нет. И так уже на моль похож. Или ты в анорексики решил податься? – Бё улыбался, хоть и прилагал для этого немалые усилия. - Посиди со мной, - неожиданно попросил Казуки, а Бё догадался, что тот панически не хотел оставаться один. – Давай потом вместе все сделаем. Только не уходи, пожалуйста, - он вздохнул глубоко, почти всхлипнул, и Бё тут же кивнул, соглашаясь, что все остальное можно прекрасно отложить на потом. - Хорошо, раздевайся давай. Я только окна открою и вернусь, - Бё откровенно задыхался в этом кошмаре, но сказать об этом Казуки сейчас - значило нарушить хрупкое спокойствие. Не дожидаясь хотя бы согласного кивка, Бё вернулся в комнату и настежь распахнул оба окна, впуская в квартиру прохладный воздух. На улице все еще шумел дождь, крупные капли тут же расплылись по подоконнику, намочили занавески, но Бё решил, что лучше так, чем задохнуться в газовой камере. Однако стоило ему обернуться, как тут же захотелось выругаться вслух. Казуки даже не думал раздеваться. Вместо этого он застыл на пороге, напряженным взглядом следя за передвижениями Бё, словно боялся, что тот мог обмануть и уйти, оставить его одного. - Казуки, да что с тобой такое, в самом деле? – Бё все-таки не выдержал, повысил голос, за долю секунды пересек комнату, остановился напротив, пристально глядя в глаза. – Вот только не надо мне снова про убийство. Ты на такое просто не способен. - Почему же? – Казуки повел плечом, опустил голову, пряча взгляд и принимаясь рассматривать пол под ногами. – Очень даже способен. Три дня назад я сбил человека. Короткое признание прозвучало и затихло, но Бё казалось, что он слышит эти слова до сих пор. По-хорошему, они объясняли все. Такая ситуация могла случиться с кем угодно, независимо от душевных качеств и черт характера. - Насмерть? – Бё понимал, что с учетом столь подавленного состояния Казуки ответ мог быть только положительным, но все же решил уточнить, потому что интуитивно никак не мог до конца в это поверить. - Наверное, - Казуки ответил преувеличенно спокойно, даже равнодушно, и пояснил: - Я жду звонка из больницы. Он в реанимации. - Мать твою, Казу, - в сердцах выдохнул Бё, дергая Казуки за плечо, чтобы прижать к себе, так до сих пор и не решив, чего ему хотелось больше: обнять его или задушить. Сама атмосфера этого дома, сперва произведшая тяжелое впечатление на Бё, уже не казалась такой гнетущей, а перепуганный, дрожащий Казуки теперь еще больше ассоциировался с ребенком, испугавшимся не самой беды, а только вероятности ее возникновения. - Успокойся и возьми себя в руки, - строго произнес Бё, потянув Казуки за плечи и заставив немного отстраниться, чтобы заглянуть в его глаза. – Ты паникуешь раньше времени. Он обязательно поправится. - Ты не можешь знать, - слабо возразил Казуки, но Бё в ответ только легонько встряхнул его. - Я точно знаю, что нельзя устраивать истерику, пока ничего не случилось. - Но когда он умрет… - опять начал было Казуки, и Бё ничего не оставалось, кроме как возвести глаза к потолку. - Не когда, а если. - Но… - Казу. С каких пор ты боишься того, что еще не произошло? – Бё попытался изобразить насмешливые нотки в голосе, хотя весело ему отнюдь не было, но, судя по реакции Казуки, который заметно смутился, у него это вполне получилось. - Врачи сказали, что шансы невелики, - теперь не столько отчаянно, сколько неуверенно пробормотал он. - Шанс у него один из двух: или выживет, или нет, - прервал объяснение Бё. – А это не так-то и мало. Слушая его, умом Казуки понимал, что Бё намеренно разговаривает с ним бодро и твердо, прекрасно осознавая при этом, что исход этой истории может быть неблагополучным. Но то ли Казуки самому хотелось поверить в то, что все еще будет хорошо, то ли Бё действительно умел убеждать, но он с удивлением поймал себя на мысли о вероятности того, что не все еще потеряно. - Ты действительно так думаешь? – почему-то несмело уточнил Казуки, заранее зная, какой ответ услышит. - Уверен, - Бё только усмехнулся и сжал его ладонь в своей руке. – А теперь марш в ванную. В этот раз Бё не стал дожидаться, когда Казуки за ним последует, и потянул его за собой. Вышагивая по недлинному коридору от комнаты до ванной, Казуки отмечал, что отвратительное чувство, страх пополам с отчаянием, душившее его на протяжении нескольких дней, отпускает. Логического объяснения этому не было, потому что на самом деле Бё не сообщил ему ничего нового, не рассказал о том, чего Казуки сам не знал. И тем не менее, факт оставался фактом – прощаться с жизнью прямо сейчас ему перехотелось, а в душе поселилась робкая надежда, что пострадавший пешеход выживет. Постепенно возвращалось и понимание происходящего, отчего Казуки тут же стало мучительно стыдно. Мало того, что Бё примчался к нему издалека, теперь ему еще и приходилось возиться с Казуки, как с ребенком. И когда уже в ванной Бё потянул за край его футболки, ожидая, пока Казуки поднимет руки, он отступил на шаг назад и стащил ее с себя сам. - Так-то лучше, - покачал головой Бё и едва заметно улыбнулся, наверняка безошибочно разгадав, о чем Казуки подумал в этот момент. Казуки чувствовал себя странно, когда раздевался на глазах у Бё, а тот просто спокойно наблюдал за ним. Прежде любая их встреча сопровождалась такой страстью и необузданным желанием, что Казуки представить не мог, как может быть иначе. Но сейчас все было по-другому. В эту минуту, несмотря на всю интимность момента, Казуки не испытывал возбуждения, и если ему чего и хотелось, так это того, чтобы Бё обнял его и еще раз убедительно объяснил, почему все будет хорошо. А потом не уходил и просто посидел с ним рядом, пока он принимает ванну. Но от этих мыслей Казуки решительно отмахнулся и даже рассердился на себя: мало Бё успел с ним провозиться с момента приезда, не хватало еще выпрашивать у него утешений. Потому, ничего не сказав и не попросив, Казуки забрался в ванну, откинулся на спину, осторожно пристраивая перебинтованную руку на бортике, и прикрыл глаза. - Ты весь в синяках, - негромко заметил Бё, стоя по-прежнему рядом с ванной, не присаживаясь, но и не уходя. - Да я, когда… Когда врезался в него, сам с байка свалился, - произнес Казуки, осознавая, что, несмотря на некоторое облегчение, говорить ему о случившемся все равно трудно. Однако Бё и не стал требовать подробного объяснения. Опустившись на колени прямо на пушистый коврик у ванной, он осторожно потянул за край бинта, собираясь снять повязку. - Не боишься кровавых ран? – не открывая глаз, поинтересовался Казуки и, несмотря на насмешливый тон, невольно дернул рукой: не хотелось, чтобы Бё кривился и пересиливал себя, глядя на его травму. - Не боюсь, - совершенно спокойно ответил Бё, разматывая бинт и не разделяя наигранного веселья Казуки. В этот момент Казуки задался вопросом, как давно он делал перевязку, и тут же вспомнил, что, несмотря на рекомендацию врача наносить мазь каждый день, он по возвращении домой ни разу этому совету не последовал, просто позабыв о том, что и о собственном здоровье следует заботиться. Однако рана медленно заживала и без его участия: на месте содранной об асфальт во время падения кожи уже образовалась тонкая подсохшая корочка, которую Бё почти не потревожил, аккуратно и медленно снимая повязку, и только усмехнулся, откладывая в сторону бинт: - По-моему, кто-то опять преувеличил масштабы бедствия. - Просто когда я на нее в последний раз смотрел, там был страх и ужас, - проворчал Казуки, чуть сползая в ванной так, чтобы вода достигала ему до плеч. - И море крови? – с иронией уточнил Бё. - Именно так, - с деланной обидой подтвердил Казуки и снова закрыл глаза. - Мне кажется, можно больше не бинтовать, - вынес свой вердикт Бё. Логично было предположить, что Бё, убедившись в том, что состояние Казуки нормализовалось, сейчас развернется и выйдет, чтобы приготовить поесть, как собирался, или еще зачем-то. Но Бё не уходил. А еще через секунду Казуки не столько услышал, сколько интуитивно почувствовал, как тот, так и не поднявшись с пола, придвинулся чуть ближе, чтобы потом и вовсе опустить собственные ладони в воду. Спросить, что он делает, Казуки не успел: намочив руки, Бё осторожно, почти ласково провел пальцами по волосам Казуки, а потом снова, и еще раз. Прикосновения, больше похожие на ласковые поглаживания, доставляли неожиданно сильное наслаждение. Головная боль, не отпускавшая все эти дни и чувствовавшаяся до сих пор, словно отступила немного, когда Бё начал легко массировать виски Казуки, непостижимым образом догадываясь, какое по силе удовольствие доставляет этой простой лаской. Казуки не сразу понял, что Бё задумал действительно искупать его, как положено, и когда тот потянулся за шампунем, открыл глаза и даже приподнялся немного. - Не надо, - смущение возросло, когда Казуки увидел, как Бё выдавливает на ладонь шампунь: ассоциации лезли в голову исключительно неприличные, и на фоне этого от понимания, что сейчас Бё просто собирается вымыть его волосы, становилось совсем неловко. – Я же не какой-то немощный… - А мне хочется, - возразил на это Бё и улыбнулся, снова проводя раскрытыми ладонями по волосам Казуки, отчего тот моментально зажмурился. Что ответить на это заявление, Казуки не знал. Чувствовать, как Бё водит руками по его голове, несильно массируя, путаясь пальцами во влажных прядях, было приятно. А еще Казуки казалось, что момент этот удивительно интимный. При том, что он был совершенно обнажен, да и обстановка располагала не к целомудренному купанию, а к совершенно иным действиям, Казуки думал, что сейчас его близость к Бё намного крепче простого влечения. Ведь заниматься сексом можно с кем угодно, а чтобы вот так бережно перебирать волосы, поглаживать лоб и шею, да и в принципе простыми прикосновениями выражать свою заботу, требуется что-то намного большее. - Казу, ты сейчас замурлычешь, - негромко рассмеялся Бё, и Казуки тоже улыбнулся, отстраненно отмечая, что голова уже почти не болит. - Ты что-то имеешь против кошек? – Казуки сам удивился, насколько кокетливо у него это получилось. - Ничего не имею, - Бё осторожными прикосновениями принялся смывать с волос тонко пахнущую пену. – Только ты на кошку не тянешь, по крайней мере, на домашнюю. Они такие ухоженные, гладкие, довольные жизнью, - Бё намеренно взъерошил влажные темные волосы, а затем провел по плечу Казуки кончиками пальцев. – В отличие от уличных… - Хорошо, что хоть помоечным не назвал, - Казуки насупился, попытался уклониться от прикосновения и резко дернулся, рискуя уйти под воду, но тут же был подхвачен Бё. - Что ж ты мне не сказал, что собираешься утопиться в собственной ванной? Я бы с тебя стребовал предварительно записку, - Бё по-прежнему крепко держал его за плечи, а Казуки вдруг, к своему удивлению, почувствовал, как расслабляется и ощутимо успокаивается. Напряжение покинуло не только тело, но и сознание, отступило, пусть и неокончательно, зато давая долгожданную передышку. - Не собираюсь я топиться, - все еще сердито пробурчал Казуки, вновь устраиваясь поудобнее и закрывая глаза. Казалось, что хватит буквально нескольких минут относительной тишины, чтобы он смог уснуть прямо в горячей воде. Легкие прикосновения рук Бё только усиливали это впечатление, незамысловатые ласки успокаивали, расслабляли и буквально усыпляли. Бё сразу же заметил, какое впечатление его действия оказывают на Казуки, но позволил ему какое-то время понежиться и ненадолго забыть обо всех своих переживаниях. Впрочем, в планы Бё не входило караулить спящего в ванной любовника, а потом надрываться в попытке перенести его тело в спальню. Поэтому он дождался, пока дыхание Казуки выровняется, а потом брызнул ему в лицо прохладной водой. - Сволочь! – возмущенно зашипел разбуженный Казуки, а Бё только тяжело вздохнул. Такой сердитый, сонный, теплый и вкусно пахнущий шампунем Казуки выглядел так трогательно, что тут же захотелось его поцеловать. - Спать будем в постели, чуть позже, - Бё все-таки не удержался, легко прикоснулся своими губами к губам Казуки и тут же отстранился, принялся преувеличенно внимательно рассматривать стоявшие на бортике ванны флакончики и баночки. Однако Казуки, к его удивлению, больше ничего не сказал, только посмотрел недоверчиво. Казуки в действительности моментально расхотел возмущаться и сердиться. В его голове по-прежнему звучали сказанные минутой ранее слова о том, что спать они будут позже. Отчего-то слышать их было одновременно тревожно и томительно сладко. Это значило, что Бё не собирался оставлять его в ближайшее время, намеревался и дальше возиться с ним, отчего Казуки вновь смутился. - Ты еще не сварился? Давай быстренько закончим и будем ужинать. Я сам что-то проголодался, - Бё то ли не замечал его смущения, то ли слишком хорошо притворялся. В этот момент он комкал в пальцах небольшую мочалку и о чем-то напряженно думал. Казуки смог догадаться, о чем именно, только когда Бё с уверенностью отложил ее в сторону и выдавил гель для душа себе на ладонь. Сильнее смущаться было уже просто некуда. Поэтому Казуки просто закрыл глаза и позволил Бё прикасаться к себе так, как тому будет угодно. В каждом движении он чувствовал только безграничную нежность. Бё действовал крайне внимательно, ни разу не задел ни одной ссадины, не надавил на лиловые с легкой желтизной по краю синяки, но при этом, кажется, успел прикоснуться к Казуки везде, где только можно. Когда ладони Бё заскользили по животу, поглаживая и описывая круги, Казуки подумал, что в возвращении в нормальное состояние есть и один несомненный минус. Тело реагировало, отзывалось на прикосновения, возбуждение подступало неспешно, но и неотвратимо, как подступает к берегу приливная волна. - Казу, - Бё разговаривал с ним мягко, как с ребенком, однако это мало помогало взять себя в руки. – Не сейчас. Разумная часть Казуки не могла с этим не согласиться. Мысленно напомнив себе, в каком состоянии он был всего пару часов назад и о чем думал до приезда Бё, Казуки смог отвлечься от подступавших неприличных мыслей. - Дальше справишься сам? – тот факт, что Бё погасил едва успевшее появиться напряжение, еще не означал, что сам он остался равнодушен. Казуки согласился, понимая, что так действительно будет проще. - Конечно, - Казуки уверенно кивнул, но торопиться выбираться из ванны не стал, прежде позволил Бё подняться с колен, вытереть руки и выйти. Дверь Бё за собой закрывать не стал и наверняка еще какое-то время стоял неподалеку, прислушиваясь, все ли в порядке. Казуки усмехнулся, выбираясь из воды и заматываясь в пушистое полотенце. О предстоящем совместном ужине он думал уже с удовольствием и некоторым нетерпением. Переживания, до сих пор заглушавшие большинство потребностей организма, временно поутихли и отступили на второй план, позволяя Казуки вспомнить, что последний раз он ел давным-давно. С кухни донеслось недовольное бурчание, вынудившее Казуки поторопиться. - Что случилось? – внезапно он совсем уж развеселился: Бё наполовину скрылся в его пустом холодильнике, отчего голос его звучал как-то странно: - Случилось то, что из продуктов у тебя в наличии только грибы - Какие еще грибы? – Казуки удивился, потому что до сих пор был свято уверен, что ничего подобного в его хозяйстве не водилось. - Плесневые, - Бё вынырнул из холодильника и посмотрел на него с укоризной. - А больше ничего нет? – именно в этот момент Казуки ощутил, насколько он успел проголодаться, и поймал себя на мысли, что судорожно вспоминает, насколько опасно употреблять в пищу продукты с истекшим сроком годности. - Есть еще вот этот монолит, - Бё помахал в воздухе чем-то твердым и завернутым в целлофан. – Не знаю, чем или кем это было при жизни, но могу попробовать узнать. - Попробуй, - Казуки кивнул, потуже закрепляя полотенце. – А там что? – он совсем уж неинтеллигентно ткнул пальцем в сторону небольшой кастрюльки. - Рис. Вроде бы, - Бё внимательно посмотрел на содержимое через стеклянную крышку, но, видимо, так и не смог окончательно определить, прав ли он. - Почему вроде бы? – Казуки старательно убеждал себя, что два-три дня вынужденного голодания не смертельны и вообще в цивилизованном мире давным-давно существует отработанная система доставки продуктов и готовых блюд на дом. - В двух пакетах из трех я обнаружил счастливые маленькие миры обаятельных насекомых, третий проверять не стал, - честно признался Бё, а Казуки содрогнулся, представив себе экзотическое блюдо из сваренных в кипятке жучков-паучков. – Но пока вроде бы можно считать, что мне повезло, - Бё снова посмотрел в кастрюлю, подождал еще немного и выключил газ. – Ты бы оделся что ли, а то я ощущаю себя героем голливудской мелодрамы, - вдруг хмыкнул Бё, окидывая взглядом переминающегося с ноги на ногу Казуки. - Странно, что не порнофильма, - он прекрасно понимал, что Бё прав, но не ответить не мог. Казуки наслаждался каждой секундой этой передышки, старался ничего не упустить, потому что не знал, как все сложится дальше. К тому же он интуитивно ощущал, что еще не раз будет вспоминать этот вечер, неожиданный, если не сказать случайный, спонтанный и доставшийся ему исключительно благодаря не самым приятным обстоятельствам. Прислушавшись к себе и убедившись, что терзавшие его мысли временно отступили, Казуки направился к шкафу, где его и нагнал ехидный ответ: - Героем порнофильма я уже был. И ты тоже, кстати. И что-то я не припомню, чтобы в подобном кино персонажи ломали голову, из чего приготовить ужин, чтобы не отравиться. - Не напоминай, - Казуки в который раз за последнее время ощутил, как к щекам прилила кровь. - Я, кстати, так до сих пор и не видел, что там получилось, - похоже, Бё нравилось обсуждать подобные темы. Тем более, он прекрасно понимал, что таким образом Казуки только надежнее отвлекался от своих переживаний. - И не увидишь, - донеслось из шкафа, в котором Казуки явно собрался сегодня заночевать, лишь бы только не встречаться с Бё глазами и не демонстрировать ему свое смущение. - Почему же? Я имею право, - деланно возмутился Бё. – Помнится мне, когда мы делали это, кажется, в третий раз, ты поставил камеру на полку, и… - Кажется, мы собирались поесть, - недовольно заметил Казуки, усердно пытаясь за своим сердитым тоном скрыть смущение. Он сам не понимал, отчего так реагировал, ведь никогда он не был стеснительным, но почему-то в исполнении Бё описание их давнего приключения звучало слишком волнующе, а пополам с воспоминаниями о том, что именно сохранилось на видео, совсем сбивало Казуки с толку. "О чем я думаю?.. Я же человека сбил", - одернул себя он, но с удивлением отметил, что не отступавшая все последние дни тошнота, подкатывавшая к горлу от этих мыслей, куда-то пропала. - Собирались. Да есть оказалось нечего, - вернул его к реальности насмешливый голос Бё. - Давай пиццу закажем, а? – жалобно попросил Казуки, выглядывая из-за дверцы шкафа, наконец найдя в себе силы смотреть ему в глаза. - Ну уж нет, - решительно возразил тот. – Пиццу мы полночи будем ждать, потом долго есть, а тебе надо поспать. Сейчас придумаем, как быть. Казуки старательно закивал головой, не имея ничего против того, чтобы Бё придумал хоть что-то, а сам тихо порадовался тому, что удалось сменить щекотливую тему. Казуки было даже немного стыдно из-за того, что он расслабился и отвлекся от тревожных мучительных мыслей, но это не меняло того, что в присутствии Бё ему действительно было намного легче. Загадочным свертком оказалось замороженное мясо, вполне пригодное к употреблению, и Бё потратил немного времени, чтобы разморозить его, мелко порезать и обжарить. Казуки больше мешал, чем помогал, топтался рядом, но Бё не нашел в себе сил попросить его отойти и посидеть в сторонке. Он только радовался тому, что Казуки немного пришел в себя и даже улыбался неуверенно. Бё безостановочно что-то говорил, увлекая Казуки в диалог. Смущать его снова напоминанием об их давней безумной выходке уже не было необходимости, потому Бё просто старательно перебирал нейтральные темы, от погоды до музыки, и через какое-то время Казуки искренне и с интересом поддерживал разговор. После длительных поисков им удалось обнаружить на одной из полок кухонного шкафа консервированную спаржу, и в результате ужин получился вполне сносным. Казуки быстро уплел все, что приготовил Бё, успевая при этом с набитым ртом нахваливать повара, и собрался еще и выпить чаю, но Бё только головой покачал: - Так мы еще долго просидим. Иди в постель. Несколько дней, поди, не спал. - Я спал, - возразил Казуки, но Бё лишь головой покачал. - То, что ты валялся на постели, не раздеваясь и пялясь в потолок, это еще не означает, что ты спал. Казуки не стал спрашивать, как Бё догадался, что все так и было, а при мысли о том, что можно забраться под одеяло, улечься на живот, как он всегда любил делать, и обнять подушку, Казуки почувствовал, что его моментально окутывает дрема. - Ну хорошо, - сдался он. – Только ты пойдешь со мной. - Пойду, - согласно кивнул Бё. – Посуду вымою и пойду. - Да ладно, завтра можно, - возразил Казуки, правда, убедительность фразы несколько померкла из-за того, что, не договорив, он сладко зевнул. - Казу, - вкрадчиво произнес Бё, вставая из-за стола и глядя на него сверху вниз. – По-моему, ты уже в порядке и в состоянии дойти до спальни самостоятельно. Напоминание о том, что Бё и так пришлось с ним изрядно повозиться, отрезвило Казуки, отбив желание капризничать, будто он избалованный ребенок, и, поднявшись со стула, он покорно отправился в постель. Только когда Казуки вышел, улыбка Бё заметно померкла, а сам он устало провел рукой по лбу. Не осознавая толком, какие именно чувства обуревали его в этот момент, Бё пообещал себе подумать обо всем позже и принялся, как и собирался, мыть посуду. …Когда он вошел в комнату, Казуки уже засыпал. По крайней мере, Бё так показалось: его любовник раскинулся на постели, натянув одеяло до подмышек, закрыв глаза, и только неглубокое дыхание выдавало, что он еще не уснул окончательно. Сперва Бё хотел присесть на краешек постели, но тут же подумал, что может потревожить пока еще некрепкий сон, и потому подошел к приоткрытому окну. Проникавший свежий после дождя воздух не успел достаточно проветрить комнату, Бё все еще ощущал запах сигарет, которых Казуки за последние дни скурил, должно быть, несчетное количество. И неожиданно понимание этого натолкнуло Бё на мысль, что уже ни с кого не убудет, если он закурит прямо здесь, не выходя на кухню: по необъяснимым причинам оставлять Казуки одного ему не хотелось, но еще более острым было желание сделать хоть пару затяжек. Зажигалка и изрядно помятая пачка нашлись в заднем кармане джинсов, хотя в переполохе, связанном с его внезапным приездом, Бё и не помнил, как засунул их туда. Прислонившись плечом к откосу окна, он задумчиво смотрел за стекло и мусолил в руках сигарету, думая при этом совсем о другом. Обманывать себя Бё не привык, и теперь, когда Казуки спал, а у него не было необходимости изображать бодрость и веру в лучшее, он чувствовал себя усталым и разбитым. Но причиной этому, как определил сам Бё, была не беда, стрясшаяся с Казуки, точнее, не она была основным фактором его смятенного состояния. Безусловно, Бё понимал, что если несчастный, пострадавший от мотоцикла Казуки, не выживет, жить его любовнику со знанием этого будет непросто, и пройдет немало времени, прежде чем Казуки станет похожим на себя прежнего. Однако в эту минуту, неторопливо затягиваясь и выпуская дым, Бё думал о другом. Когда он понял, что с Казуки случилось что-то плохое, Бё запаниковал и перепугался так, как вряд ли переживал бы за кого-то из родственников или близких друзей. Разумеется, в такой ситуации Бё не стал истерить и метаться, и действовал четко и решительно, но этот факт отнюдь не отменял эмоций, которые обуревали его в тот момент. Тогда у Бё не было времени задумываться о своих чувствах и порывах, как не было его и потом, и лишь теперь, когда Казуки был более-менее приведен в норму, Бё задался вопросом, как это все понимать. Бё было не пятнадцать лет, чтобы сомневаться и гадать, как называются в совокупности реакции и эмоции, которые вызывал в нем Казуки. Вот только разве возможно было подобное, ведь Казуки был просто любовником, никем более, Бё хватило бы пальцев рук, чтобы пересчитать все их встречи. Но что-то в глубине души не соглашалось с доводами разума, и совсем неуместно Бё подумал о том, что он вполне мог бы переехать в Токио. Не к Казуки, конечно, просто перебраться в столицу, многие люди так делают. "На всякий случай. Вдруг с этим дураком опять что-то случится?" – с нежностью подумал он, непроизвольно улыбаясь, но тут же одернул себя. - Бё, - вдруг негромко позвал его Казуки, и Бё даже вздрогнул от неожиданности, тут же выбрасывая окурок за окно, даже не глянув, как тот полетел вниз. - Я думал, ты спишь, - почему-то шепотом ответил он и шагнул к постели. Казуки действительно чуть было не уснул, когда впервые за несколько дней разобрал постель, отбросил ненужное уже полотенце – переодеться он так и не удосужился – и забрался под одеяло. Лишь приглушенный шум из кухни будто держал его в реальности, не позволял провалиться в сон, потому что напоминал о присутствии Бё в его квартире, и Казуки очень хотелось дождаться, пока тот придет к нему. Бё двигался почти бесшумно, подходить не стал, а вместо этого закурил, но едва он переступил порог комнаты, сон как рукой сняло. Через смеженные ресницы Казуки наблюдал за своим любовником, но в темноте комнаты видел только его силуэт, а точнее – профиль на фоне относительно светлого окна. Казуки думал о том, какой Бё красивый и что даже в простых движениях, в том, как он подносит сигарету к губам, читается необъяснимая грация. А еще Казуки признавал, что, несмотря на кажущуюся хрупкость, Бё намного сильнее его. И дело было не в том, что в трудную минуту тот смог поддержать, выдернуть из черного омута, куда с каждым часом мучительного ожидания Казуки затягивало все глубже. Просто в Бё чувствовался стержень, который, казалось, невозможно сломать, и какие бы неприятности ни выпали на его долю, Бё точно нашел бы в себе силы справиться – почему-то теперь Казуки ни секунды не сомневался в этом. И хотя никогда прежде Казуки не признался бы даже себе, что ему хочется быть слабым, пусть ненадолго, лишь бы его защищали и оберегали, лишь бы не тащить одному внезапно обрушившуюся тяжесть, сейчас он понимал, что чувства его вполне однозначны. Хотелось, чтобы Бё подошел, взлохматил волосы и пообещал, что все обязательно наладится, хотелось почувствовать его силу, хотелось принадлежать ему. От последней мысли Казуки сглотнул и почувствовал, как в солнечном сплетении сворачивается комочком чувство, очень похожее на страх, но, еще толком не осознав, что делает, он окликнул Бё, точно зная, что едва он сформулирует свое внезапное желание, как тут же пойдет на попятную. - Не сплю, - прошептал он, когда Бё подошел, и немного подвинулся, давая ему возможность присесть. Устраиваться на краю постели, будто Казуки был тяжелобольным, а Бё – его сиделкой, тот не стал, забрался на кровать и сложил ноги по-турецки. Против света Казуки не мог рассмотреть выражение его лица, но почему-то казалось, что Бё улыбается самыми уголками губ, пристально глядя на него. - Напрасно. Тебе надо отдохнуть, - ласково произнес он, но Казуки не стал слушать, резко прервав его: - Я тебя хочу. Он прекрасно понимал, что чувства, которые испытывал в этот момент, произнесенная реплика не передавала. Желание Казуки было немного не таким, как подразумевали эти слова. Правильнее было бы сказать, что он хотел принадлежать Бё, быть его, но рассказать вслух о подобном Казуки точно не хватило бы сил. Бё, видимо, почувствовал что-то неладное, замер на мгновение, но потом решил не спорить и лишь склонился к Казуки, намереваясь поцеловать. - Хорошо, - еле слышно прошептал он за мгновение до того, как их губы должны были соприкоснуться, но Казуки мотнул головой, уходя от поцелуя. - Ты не понял, - выдохнул он, чувствуя, что если до Бё сейчас не дойдет, что имеется в виду, он сам струсит и от всего откажется. – Я хочу… - Вот как? Казуки только выдохнул, закрыл глаза и кивнул. Мысленно он поблагодарил высшие силы, наделившие Бё догадливостью, а еще отругал себя самого за то, что ведет себя как девочка на первом свидании. Он был так взволнован, что когда Бё провел кончиками пальцев по его щеке, даже вздрогнул немного, все так же не открывая глаз. Внутреннее напряжение было просто невыносимым, и Казуки сам не знал, стоило ли в таком состоянии затевать подобное, ведь опыт его как пассивного партнера был крайне невелик и, к тому же, безрадостен. Но откуда-то Казуки точно знал: либо сейчас, либо уже никогда. - Я надеюсь, ты не наказываешь себя таким образом? – негромко спросил Бё, и Казуки едва не застонал в голос, молча умоляя его прекратить разговоры и переходить к действиям. - Почему наказываю? Ты собрался делать мне больно? – вымученно веселым тоном поинтересовался Казуки, и Бё только тихонько хмыкнул: - Я хоть раз делал тебе больно? Казуки задумался. До сих пор ему даже в голову не приходило, что за годы их знакомства у него ни разу не нашлось повода разозлиться или обидеться. Конечно, стоило уточнить, что долгое время, на которое растянулись их странные отношения, состояло исключительно из случайных эпизодов, однако каждый раз они встречались и расставались, испытывая друг к другу исключительно теплые чувства. - Не делал, - Казуки посчитал обязательным сказать это вслух. Он ожидал еще вопросов вроде "ты доверяешь мне?", но больше ничего не услышал. Бё слишком хорошо понимал его состояние, чтобы тратить время на никому не нужные разговоры. Он чувствовал, насколько сильно Казуки устал бороться, справляться со своими трудностями самостоятельно, сохранять на лице улыбку, когда больше всего хотелось просто лечь и не просыпаться, пока все не закончится. Бё не мог ошибиться, потому что не раз испытывал это на себе. Вот только ему не везло: рядом не оказывалось человека, в чьем присутствии он мог позволить себе слабость. Впрочем, ничего подобного с ним не случалось. Мельком подумав, что еще неизвестно, как он сам вел бы себя в этой ситуации, Бё снова наклонился, на сей раз сжав лицо Казуки в ладонях, чтобы тот не смог отстраниться. До сих пор он не испытывал какого-то особо возбуждения и нетерпения: состояние Казуки не позволяло окончательно поверить, что все пройдет так, как задумано. С нежностью Бё подумал о том, что с него сталось бы банально уснуть от усталости. Казуки больше не сопротивлялся, только глаза закрыл, как будто его желание до сих пор тревожило и смущало его. Бё легко целовал его лоб, виски, переносицу, глаза, скулы, подбородок и едва сдерживал улыбку: длинные ресницы трепетали и подрагивали, щекоча щеки. А потом Казуки вздохнул, весь напрягся и подобрался, словно перед прыжком в воду, распахнул темные глаза. И с силой прижал Бё к себе, обнимая за шею. Теперь уже не хотелось нежничать, тянуть время, обмениваясь едва заметными ласками. Поцелуи стали горячими, страстными, несдержанными, Бё с удовольствием трогал языком пирсинг Казуки и наслаждался его порывистыми вдохами и выдохами. Ему было неудобно в этой позе: казалось, что позвоночник согнут под немыслимым углом, поясница ныла, а еще хотелось поскорее ощутить близость Казуки всем телом. Своей кожей почувствовать, какой он. Бё подумал, что Казуки наверняка успел согреться и слегка задремать, пока он возился с посудой, а значит, должен быть теплым и приятно пахнущим. И ничего общего с той дрожащей бледной тенью, что встретила Бё на пороге несколькими часами ранее. Вывернувшись из крепких, даже судорожных объятий, Бё поднялся и рывком сдернул одеяло, открывая своему взгляду обнаженное тело Казуки. Тот еще шире распахнул глаза, задержал дыхание и едва ли не прикрылся, но в последнюю секунду опомнился, попытался расслабиться, подумав, что Бё давным-давно все видел и все знает. Бё принялся раздеваться, медленно и неторопливо, в большей степени потому, что им некуда было спешить, и вовсе не задумываясь, что своими движениями буквально сводит Казуки с ума. Он давно знал, что Казуки считает его красивым, и не видел оснований сомневаться в этом: Бё не нуждался в искусственных комплиментах, а Казуки не особо умел врать. Но отчего-то было безумно приятно осознавать, что его вид так заводит любовника, разжигает в глазах особый блеск и вынуждает забывать обо всем. Бё улыбнулся, подумав, что Казуки все же наказал себя, хотел он этого или нет. Отдав инициативу в его руки, он фактически лишил себя возможности диктовать свою волю. Откуда-то он точно знал, что Казуки едва ли не ерзал на месте от нетерпения, так сильно ему хотелось снова сжать Бё в объятиях, буквально уронить на себя, лишь бы почувствовать его так близко, как только возможно. Впрочем, он долго и не выдержал, рванулся к Бё сразу же, стоило тому только приблизиться к постели. - Осторожнее, - Бё не удержался от замечания, попросил сдавленно, потому что от падения на кровать – а если быть совсем уж честным, то на худое, с выступающими ребрами, ключицами и тазовыми косточками тело Казуки – из легких вышибло воздух. - Прости, - Казуки уткнулся носом куда-то между шеей и плечом, глубоко вдохнул и слегка прикусил тонкую кожу. Бё только вздохнул, понимая, что должен дать Казуки возможность обрести уверенность, убедиться, что он никуда не исчезнет, не оставит его сейчас наедине со слабостями и страхами. Поэтому снова принялся целовать, чутко прислушиваясь к дыханию Казуки, к биению сердца, которое эхом отзывалось в его груди. И только когда объятия Казуки перестали ощущаться как судорожные попытки утопающего спастись, Бё позволил себе отстраниться. - Повернись, - он постарался, чтобы его голос прозвучал твердо и уверенно. Казуки посмотрел на него с тревогой, даже шевельнул губами, словно хотел спросить, зачем это нужно, но в последний момент опомнился и подчинился. От осознания происходящего, от мыслей, что по собственной инициативе он согласился на пассивную роль, от то и дело накатывавшего смущения Казуки откровенно нервничал. Стоило ему перестать видеть Бё прямо перед собой, как показалось, что чувствительность его тела возросла едва ли не в тысячу раз. Бё даже не успевал прикоснуться к нему, а Казуки уже предвкушал, предугадывал это прикосновение, вздрагивал, напрягался. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что ему обязательно нужно было поблагодарить Бё за проницательность и чуткость. Он даже не пытался успокоить его банальным и отчасти даже пошлым "расслабься", не выдумывал ничего сверхъестественного, чтобы отвлечь, а просто ласкал, своей неспешностью подчеркивая, что будет продолжать столько, сколько потребуется. - Отпусти подушку, - вдруг попросил Бё, прежде чем поцеловать Казуки в шею под волосами. - А? – Казуки не понял сразу, чего от него хотят: даже когда Бё просто ерошил пальцами короткие волосы на затылке, Казуки млел и был готов соглашаться на все, что угодно. Теперь же он вообще думать ни о чем не мог, кроме как о прикосновениях губ Бё и ощущениях, которые они дарили. На эту незамысловатую ласку отзывалось сразу все тело: Бё словно ключик подобрал к двери, за которой до этого момента скрывались чувственность, отзывчивость, горячность и страстность Казуки. Кое-как собрав разбегавшиеся мысли, Казуки разжал пальцы, до сих пор цеплявшиеся в ткань наволочки, и вытянул руки вперед. Бё не нашел лучшего момента, чтобы грудью потереться о спину Казуки, отчего тот не то застонал, не то замурлыкал: по телу словно прошла волна, зародившаяся где-то в позвоночнике. За ней, еще не успевшей потухнуть на кончиках пальцев, поспешила следующая: Бё провел ладонями по плечам Казуки, погладил предплечья, чтобы потом с заметной силой сжать запястья. От острого ощущения подчиненности, принадлежности, зависимости от чужой воли Казуки буквально выгнуло дугой. Бедрами, вплотную прижатыми к бедрам Бё, он ощутил его возбуждение и желание, отчего стало еще горячее. Казуки успел пожалеть, что не видит, как это выглядит со стороны: он, уткнувшийся лицом в подушку, и Бё, целующий его спину. Между тем Бё с каждым поцелуем спускался все ниже, то и дело поглаживая Казуки по плечам и как бы намекая, чтобы тот не смел менять позу. Казуки даже мысли не допускал, что может не подчиниться. Теперь ему казалось, что эта идея, это спонтанное и во многом необъяснимое желание оказаться снизу несмотря на весь прошлый неприятный опыт – едва ли не лучшая в его жизни мысль. Между тем давление и ощущение постепенно соскальзывавшего все ниже тела Бё пропало: властным и уверенным движением он развел в стороны бедра Казуки, чтобы расположиться между ними. Его руки ни на секунду не переставали касаться вновь задрожавшего от волнения Казуки: ему было неловко от понимания, что Бё рассматривает его обнаженного, и хотелось уже, чтобы Бё сделал что-нибудь, лишь бы можно было снова отвлечься, перестать думать и понимать что-то, кроме того, что его хотят до безумия. Однако уже через мгновение Казуки пожалел о своем опрометчивом желании: устроившись поудобнее, Бё прикоснулся губами к коже на пояснице, так легко, что Казуки еле почувствовал его дыхание. А потом Бё медленно провел языком в том месте, где только что целовал, и Казуки замер, догадавшись, что последует дальше. Неосознанно снова вцепившись в подушку, он почувствовал, что к лицу приливает кровь, и хотел попросить остановиться, просто потому что не выдержит ни накатывающего смущения, ни возбуждения от такой интимной ласки. Но произнести что-либо вслух не получилось, и он лишь полузадушено застонал, когда Бё, разведя еще шире его ноги, притронулся кончиком языка к напряженным мышцам. В голове Казуки не осталось ни единой мысли, воздуха не хватало, и он приподнялся на согнутых локтях, только дышать от этого не стало легче. Вроде бы он попытался отстраниться, но Бё крепко удерживал за бедра и не позволял сделать ни единого лишнего движения, будто и не замечая, какой сокрушительный эффект возымела его необычная ласка. А Казуки неконтролируемо дрожал и никогда в жизни не смог бы объяснить, отчего реагировал так остро, и что именно испытывал в этот миг. Одновременно он и представлял, как они с Бё выглядят сейчас со стороны, и задавался неуместным вопросом, почему Бё решился на такое, и боялся того, что последует за этой лаской, но все эти мысли путались и не задерживались надолго. - Хватит… - голос прозвучал словно сам по себе, Казуки не сразу понял, что произнес это вслух, не знал, как Бё расценит просьбу, показавшуюся, наверное, грубоватой. А еще Казуки подумал в этот миг, что Бё не отреагирует и будет продолжать сладкую пытку. Но он ошибся: стоило попросить, и Бё тут же остановился, но руки не разжал, только чуть отодвинулся, рассматривая его и наверняка улыбаясь – в последнем Казуки был почему-то убежден. Справиться с дрожью никак не получалось, ласки Бё еще больше взволновали его и возымели эффект противоположный тому, которого Бё добивался. Быть может, он сам догадался об этом и именно поэтому остановился. - Казу, - шепот прозвучал над самым ухом, и Казуки даже не сразу сообразил, что Бё снова прижимается к нему всем телом. Еще через мгновение он зарылся носом в волосы на его затылке, а после зачем-то подул, из-за чего по телу Казуки побежали мурашки. - Щекотно, - будто недовольно пожаловался он, а Бё только снова поцеловал его, прежде чем отстраниться. В эту минуту Казуки не думал ни о чем и с некоторым удивлением понимал, что уже и не волнуется. Наоборот, теперь казалось, что уже давно стоило довериться Бё, стать еще ближе. Обо всех страхах последних дней Казуки вообще не вспоминал, растворяясь в собственных эмоциях, в предвкушении близости, и даже не вздрогнул, когда Бё снова прикоснулся к нему, чуть надавливая пальцами. Все, что происходило дальше, Казуки впоследствии вспоминал весьма смутно. Бё долго ласкал его, неторопливо и с удовольствием, будто сам не сгорал от желания и получал наслаждение от простых прикосновений. Он ничего не произносил вслух, и Казуки был благодарен за это: любые слова были лишними и наверняка прозвучали бы пошло. Первые проникновения показались Казуки неприятными, вызывая в памяти, казалось, уже подзабытые эмоции, связанные с его первым и единственным опытом, который имел место давным-давно. Но Казуки приказывал себе не задумываться об этом и не вспоминать. Когда Бё убрал руку и прижался головкой члена к растянутым мышцам, Казуки уже не испытывал ничего, кроме острого желания. Опасения и страхи отпустили, едва Бё одним плавным движением подался вперед, и у Казуки только перехватило дыхание. Бё замер на месте, осторожно поглаживая его по бедру, видимо, пытаясь определить, насколько сильную боль причинил, но беспокоился он напрасно: с удивлением Казуки констатировал, что боли как таковой он не испытывал. Ощущения были непривычными, быть может, не совсем приятными, но от самого осознания того, что сейчас он отдается, принадлежит Бё, сердце пропускало удары, и Казуки не думал вообще ни о чем, не сосредотачивался на физическом дискомфорте. Он хотел сказать, что с ним все в порядке, чтобы Бё продолжал, но не успел. Бё толкнулся вперед будто несмело, неуверенно, только при этом так судорожно вцепился в его бедра, что Казуки сразу догадался, с каким трудом ему дается эта сдержанность. А после, видимо, осознав, что с ним все в порядке, что сам Бё не причиняет сильной боли, движения его стали более быстрыми и решительными. По-прежнему опираясь на локти, Казуки закрыл глаза и попытался дышать ровно, но получалось не слишком успешно. Сердце колотилось как сумасшедшее, а Казуки в этот момент почему-то особенно ярко чувствовал не проникновение, а то, как Бё отчаянно, наверняка неосознанно царапал кожу его бедер, должно быть, сдерживая себя из последних сил. Дыхание Бё совсем сбилось, Казуки слышал, как тот буквально глотает воздух, и на краю его сознания даже мелькнула тревожная мысль, все ли с ним в порядке, но додумать ее Казуки не успел. Неожиданно Бё отпустил его, почти оттолкнул, выскальзывая из его тела. На мгновение в груди Казуки похолодело от разочарования и страха, что что-то пошло не так, но толком испугаться он не успел, потому что Бё резко дернул его на себя, заставляя перевернуться на спину, и тут же навис над ним, опираясь на вытянутые руки. Никогда прежде Казуки не видел у Бё такого выражения лица, никогда раньше тот не смотрел на него так. Глаза казались непроницаемо черными, и в них читалось столько всего, что Казуки растерялся на секунду, не в силах выделить ни одну конкретную эмоцию. До дрожи в кончиках пальцев Казуки хотелось прикоснуться к нему, что он и сделал, почему-то несмело опустив ладонь на затылок Бё. Его волосы были чуть влажными, а может, так показалось от того, что у самого Казуки взмокли ладони. И он несмело поглаживал длинные спутанные пряди, заворожено вглядываясь в лицо Бё, ни в силах предпринять что-либо еще. Наверное, это длилось не дольше нескольких секунд, но время будто загустело, тянулось медленно и неспешно, и определить, как долго они смотрели друг на друга, Казуки не мог. Впрочем, разглядывать его Бё не стал. Казуки ожидал, что тот склонится и поцелует, может, произнесет что-то, но и этого не случилось – Бё только притянул его за бедра ближе к себе, резко проникая внутрь. Только теперь, почувствовав несильную саднящую боль, Казуки понял, что позже тело наверняка отзовется неприятными ощущениями. Но сейчас на это было плевать: Казуки забыл обо всем, глядя в лицо Бё, который быстро двигался, не закрывая при этом глаз. И Казуки, словно загипнотизированный, тоже был не в силах отвести взгляд. Ощущения буквально разрывали на части своей остротой и необычностью. Казуки дышал все поверхностнее и чаще, отстраненно отмечая, что воздуха едва хватает, чтобы оставаться в сознании. Перед глазами все плыло, но Казуки изо всех сил старался не зажмуриваться: он не знал, сможет ли когда-нибудь еще увидеть что-то подобное. И хотел навсегда запомнить этот взгляд, это серьезное и сосредоточенное выражение лица, тяжело вздымающуюся грудь и тонкие завитки волос, прилипшие к шее. В какой-то момент Бё приостановился, замедлил движения, не то пытаясь немного передохнуть, не то рассчитывая, что Казуки тут же попросит его продолжать. Неосознанно он погладил Казуки по бедру, а потом поцеловал колено. Не столько от ощущений, сколько оттого, как это выглядело, как воспринималось, какую нежность рождало внутри, Казуки застонал, тут же закусывая губу и снова смущаясь: он никак не ожидал от себя такого. Этот стон, приглушенный, едва слышный, словно подстегнул Бё, заставляя его снова нарастить темп, отчего у Казуки потемнело в глазах. Он выгнулся, комкая пальцами простыню под собой, и закрыл глаза, пытаясь хоть немного замедлить, отдалить надвигавшуюся волну цветных пятен и всполохов, но не смог. Бё еще несколько раз двинулся, врываясь в расслабленное, обессиленное тело под собой, а потом едва не рухнул сверху, из последних сил удержал себя, опустился осторожно, даже нежно, мазнув губами по влажному от пота виску Казуки. Исключительно ради собственного удовольствия Бё просунул ладонь между их животами, подхватил несколько теплых еще капель и тронул пальцами приоткрытые губы Казуки, оставляя на них белесый след. Правда, долго любоваться получившейся картиной он не смог, снова стал целовать Казуки, с радостью отмечая, как тот отзывается, крепко обнимает его за шею и обвивает ногами бедра. …Их разбудил телефонный звонок, но если Бё хотя бы нашел в себе силы сесть, путаясь в сбитых за ночь простынях, то Казуки просто накрыл голову подушкой и пробурчал оттуда: - Пошли все вон. Я сплю. Отогнав от себя нахлынувшее умиление, Бё поднялся и подошел к разрывающемуся аппарату, чтобы ответить. Мельком взглянув на ряд цифр, Бё догадался, что звонили из больницы. - Слушаю. Казуки практически уснул снова, когда ему в голову пришло понимание, кто и почему может звонить ему в это время. Он подскочил, словно ужаленный, и замер в явно неудобной позе, глядя на Бё широко распахнутыми глазами. Бё ничего не говорил, только слушал, и Казуки напрасно искал на его лице проявление каких-либо эмоций. - Что? – Казуки поразился тому, что от нахлынувшего страха у него совершенно пропал голос: силы остались только на движение губ, но Бё все равно прочитал и понял правильно. - Спи. Все хорошо, - он вернул телефон на стол и подошел к постели. - В смысле? Подожди! Как? Да скажи ты нормально! – Казуки завелся, подхватился, но тут же был возвращен обратно, а для пущей убедительности еще и прижат к постели за плечи. - Ну как тебе еще сказать? Я же не врач, я и десятой доли не запомнил. Очнулся, стабильное состояние, перевели в палату. Хочешь подробностей, перезвони, - Бё убрал руки только когда убедился, что Казуки перестал трепыхаться. - Подожди, это значит… - Казуки не договорил, только посмотрел на Бё жалобными глазами, будто попросил: повтори еще раз. - Это значит, что все хорошо. Все закончилось, Казуки. Понимаешь? Все закончилось, - Бё намеренно повторил эту фразу, чтобы Казуки мог обдумать ее, принять и разложить в голове. - Даже не верится, - заключил в итоге Казуки спустя минуту молчания. - Ну, у тебя выбора нет. Придется поверить, - Бё какое-то время просто стоял у постели, ожидая, пока Казуки очнется от раздумий и заметит его, а потом принялся одеваться. - А ты куда? – вдруг спохватился Казуки, снова подскочил и едва не свалился с постели, запутавшись в простыне. - На кухню, куда ж еще. В отличие от тебя, нервного, я проголодался. Ночь была… - Бё не стал уточнять, какая именно, но Казуки прекрасно понял его без слов. - Подожди, я с тобой, - он выпутался из вороха ткани, схватил джинсы и поспешил следом за Бё, как будто боялся, что тот исчезнет, стоит лишь на секунду упустить его из виду. - Да не убегу я, - Бё прекрасно справлялся с чтением его мыслей, но именно сейчас Казуки испытывал по этому поводу чистое удовольствие. - Мало ли, - он неопределенно повел рукой, улыбнулся и небрежно плюхнулся на стул, чтобы тут же скривиться. - Я чувствую себя чудовищем, - болезненная гримаса не укрылась от Бё, а Казуки только снова отмахнулся, потому что, к своему удивлению, даже в этом нашел для себя что-то приятное. - Тогда я красавица, - Казуки вспомнил известный диснеевский мультфильм и засмеялся: настроение, и без того хорошее, только поднималось и поднималось. – А ты нарисуешь мне что-нибудь? – внезапно вспомнив о сложившейся у них традиции, Казуки даже привстал от волнения. Ему безумно хотелось посмотреть, как Бё рисует, даже просто рядом посидеть. - Может, позавтракаем сначала? – судя по тону, Бё сам не верил, что Казуки на это согласится. - Да ну, давай потом. Рисуй, - детская непосредственность, нетерпение и невероятное облегчение, что все наконец разрешилось, буквально переполняли Казуки, заставляя его ерзать на месте. - Хорошо, чудовище, - Бё все-таки щелкнул кнопкой электрического чайника, прежде чем пойти искать свою сумку, в которой всегда был блокнот для эскизов и несколько карандашей. - Эй, мы же договорились, что чудовище у нас ты, - нарочито обиженным тоном проговорил Казуки, глядя ему вслед, но Бё спор не подхватил, только обернулся слегка и показал язык. Ему и самому хотелось кое-что нарисовать, так что желание Казуки только подстегнуло, вынудило поторопиться, осознанно отказавшись от предварительного обдумывания и предвкушения. Кое-как приткнувшись у стола – Казуки умудрился занять большую часть свободного пространства – Бё положил блокнот перед собой, потом на секунду прикрыл глаза, будто вспоминая, и принялся рисовать. Он даже не задумывался о том, что обычно ему не нравилось, когда кто-то наблюдал за его работой. Отчего-то внимание Казуки воспринималось как естественное, ненавязчивое и приятное. Казуки же, между тем, даже дышал через раз от стиснувшего грудь волнения. Бё рисовал будто бы небрежно, легко прикасаясь кончиком грифеля к тонкой бумаге, но с каждым последующим штрихом Казуки все больше убеждался в том, что на рисунке в итоге будут изображены они оба, как будто увиденные глазами стороннего наблюдателя прошлой ночью. Именно такие, какими Казуки их и представлял в своем воображении. На белом листе постепенно появлялось то, что он так сильно хотел увидеть. И откуда Бё только знал?