Полюса

POV Джунмён Уже третий день я вижу только белый потолок. Это единственное, что я успеваю уловить между сумасбродом от ванной до кухни. До спальни я попросту не дохожу, валюсь на полпути – алкоголь берёт своё. Это и хорошо, что дом абсолютно пустой. Соджу заканчивается так же быстро, как и появляется. Я забываюсь, только бы не думать, не чувствовать, не помнить. В один из таких дней меня застаёт звонок в дверь – настойчивый и звонкий, и если бы не пьянство, я бы не открыл, но голова гудит, и единственным способом прекратить это – есть именно открыть. На пороге вырастает Джанлин-а. Она моментально оценивает моё состояние и входит в дом, закрывая за собой дверь. Что-то говорит, кричит, возмущается и буквально силой волочёт меня в ванную Включает воду и наполняет ванную, ледяную, а потом просто толкает меня в том, в чём и был – в спортивных штанах и старой футболке. Я прихожу в себя достаточно быстро: сначала, холодная вода кажется спасением, потом слегка покалывает кожу, а потом я вылетаю из ванны, словно ошпаренный, только наоборот. И тут же падаю на пол – голова ещё кружится. Тётя доводит меня до ближайшей комнаты – гостиной, усаживает на диван, заворачивает в плед и приносит какую-то чудо таблетку от похмелья. Голова яснеет буквально в течении получаса, яснеет и с этим возвращается боль. Я начинаю задыхаться, судорожно хватая губами воздух. Весь тот ком, что я пытался спрятать поглубже, лезет наружу и горячая влажная соль быстро мочит щёки, а потом я уже не могу сдерживаться рвущихся наружу рыданий. Тётя обнимает меня, прижимая к себе, и укачивает как маленького, а я всё плачу. Я просыпаюсь, когда за окном уже давно светло, голова на удивление не болит, но глазам трудно смотреть на мир, и глаза не хотят, глазам этот мир, мне этот мир без него не нужен, а ему не нужен я. Я крупно вздрагиваю и поднимаюсь на ноги – откуда-то с кухни доносится тихий галдёж телевизора и, судя по всему, готовки. Когда я вползаю, а я именно вползаю, потому что чувствую себя не спавшим, тётя готовит судя по всему обед и замечает меня не сразу. А когда это случается, она усаживает меня в мягкое кресло, приносит плед, укутав, и вручает снова чудо-таблеточку. Уже несколько минут спустя на столе передо мной вырастает обед – я не ел уже, наверное, около пяти дней: как два дня лежал неживой в общаге и четвертый день дома, поэтому я с таким энтузиазмом набрасываюсь на еду, что тётя глядит на меня с умилением и теплом. - Почему так мало? – спрашиваю я, и не узнаю свой голос – севший, охрипший, не мой. - Нельзя много за раз, после того, как ты давно не ел. Будет плохо. – отвечает она, протягивая мне чашку кофе. - Лучше? - Спасибо, что накормила меня. – вяло улыбаюсь я, делая глоток. - Джунмёни, ты не хочешь поговорить? – мягко спрашивает она. – Рассказать, что случилось? - Я ещё…не готов. – я сглатываю. Каждую ночь, в тот момент, когда я забывался в пьяном сне, я слышал эту чёртову запись, этот чёртов диалог, их голоса, слова, я слышал его. Тётя принимается за уборку и за ужин, а я сижу в уголочке дивана, всё в той же гостиной. - Племянник, он звонил очень много раз. Было написано – «Бэкхёни». Перезвони ему, если у тебя есть силы. Думаю, он волнуется. – тётя протягивает мне телефон, целует в лоб и уходит. Я беру телефон, пересматриваю пропущенные - от Бэкхёна, Лухана и Сэхуна, Чанёля и даже Криса, и Исина. Из деканата, от родителей. Удаляя смс от оператора, читаю Бэкхёновское «ты где? Я очень волнуюсь! Перезвони!» и всё в таком же духе. Когда натыкаюсь на одинокую смс с чужого номера. Без задней мысли открываю её: «Пожалуйста, Джунмён, дай о себе знать! Я не прошу разговаривать со мной и не прошу прощать, просто объявись. Я очень волнуюсь. Надеюсь, ты в порядке. Пожалуйста, позвони Бэкхёну! Пожалуйста! Джонин» И меня снова разрывает на части изнутри, на глаза моментально наворачиваются слёзы, но я сдерживаю их. Исполняю его последнюю просьбу – потому что больше он мне никто. Набираю Бэкхёна. - Джунмён! Джунмён! Ты где? Как ты? – взволнованный голос Бэкхёна. - Всё в порядке, я дома, со мной Джанлин-а. Сходи, пожалуйста, к декану, придумай что-нибудь, ладно? Я потом поговорю с ним. - Когда ты вернёшься? – я слышу, как дрожит голос Бэкхёна. - Я не знаю, Бэкхёни! - вздыхаю. По щекам снова прокладывают дорожки слёзы. - Хорошо, я всё понял. Больше не теряйся. - Пока. И как только отключаю телефон, снова рвутся наружу всхлипы, за ними крики и психи – не могу держать всё это в себе. Тётя на мои визги прибегает из кухни. - Тихо-тихо. – быстро обнимает, прижимает к себе, снова укачивает, как в детстве, шепчет что-то успокаивающее. – Мальчик мой маленький, что же произошло, что ты не можешь боль держать в себе? – шепчет она, не надеясь на ответ, и крепко-крепко жмёт меня к себе. Она отпаивает меня успокоительным, и к вечеру, после нескольких часов сна я снова более ли менее в норме. Тётя не пристаёт с вопросами больше, и не лезет под руку, я захожу к ней всё так же в кухню, беру за руку и веду за собой в гостиную. Усаживаю рядом, устраиваюсь под боком. - Мне кажется, - начинаю я. – Кажется, что к груди приставили пылесос, - я сам улыбаюсь от своих ассоциаций. – И высосали всё чувства, эмоции, слова, людей, оставили только дыру – чёрную. - С чем это связано, милый? – спрашивает она тихо. – Что-то в академии? - Что-то во мне, Джанлин-а, - говорю я. – Почему я такой? Почему я такой открытый, верю людям, доверяюсь, привязываюсь, холю и лелею, а они выбрасывают меня, словно я вещь ненужная. Вытирают об меня ноги и уходят, просто используют. Мне так не нравится. Мне что нужно быть откровенным подонком, посылать всех к чертям и плевать на все правила и на людей? Или как ещё? Как ещё сделать так, чтобы не было больно? - Ты обжегся, - выдыхает тётя. – Ты обжёгся и теперь поймёшь, что не стоит доверять людям, что стоит держаться подальше. - Но я не хочу понимать, - выдыхаю я. – Я не хочу держаться подальше. - Милый, я не понимаю. – говорит тётя, продолжая гладить меня по волосам. - У меня…. – мне хочется сказать «есть», но я понимаю, что глагол данного времени не слишком подходит сюда. – У меня в жизни…был…человек…один. Особенный. – голос снова дрожит. - Мальчик мой, ты что, влюбился? – тётя заглядывает мне в глаза и нежно улыбается. - Нет, - тяну я. – Я втрескался по самые уши, как последний идиот. Я верил каждому слову, взгляду, улыбке, прикосновению. Верил, как самому себе. - А потом…? – осторожно тянет тётя. - А потом оказалось, что на меня просто поспорили, ради мести. – голос срывается, я опускаю лицо. - Джунмён, неужели это…? – тётя опасливо закусывает губу. - Да. – киваю я. Я знаю, о чём она хочет спросить. Мы с Дж…ним встречали её, когда гуляли по Сеулу однажды после пар. - Глупенький мой. – выдыхает она. – Глупенький. Ты поменял всё? Поменял все свои взгляды на жизнь, на любовь из-за него? Поменял? - Больше, - киваю я. – Я поменял себя для него. И думал, что изменил его. - Так любишь? – тётя вздыхает. - Не могу дышать без него! И тётя понимает, она всё понимает, потому что всё видит своими глазами, и крепче обнимает, и плачем уже вместе: я из-за боли, а она из-за меня. Проведя в рыданиях всю ночь, утром я решаю вернуться в академию. Собираю нужные вещи, привожу себя в порядок, и тётя отвозит меня. Пары у всех уже закончились, так что я заношу вещи в общежитие, в нашу пока ещё пустую комнату и иду в деканат. Иду коридорами и ловлю на себе взгляды – в тот день, в столовой было очень много людей, и очень много людей видели и слышали мой позор. Иду по коридору и мечтаю, как бы ни встретить его. Иначе я не смогу. Не смогу глядеть ему в глаза. Я просто упаду, упаду и, унижаясь, буду молить кого угодно, только бы не было так больно. Стучусь, и вхожу к декану – разговор предстоит долгий. Что-то говорю, пытаюсь отмазаться, оправдываю Бэкхёна за то, что он говорил про меня, обещаю догнать, обещаю, что такого больше не повторится. Он верит, охотно, кивает, обещает помочь, договориться. И я облегченно возвращаюсь в общежитие. Когда осторожно толкаю дверь своей комнаты, то через небольшую щёлочку вижу Бэкхёна, который расхаживает по комнате из угла в угол. - Куда он делся? - В деканат, наверное, пошёл, - оправдывает меня Чанёль, который сидит на Бэкхёновской кровати, и наблюдает, как старший меряет комнату шагами. - Да, я был в деканате. Решил не таскаться с сумкой. – улыбаюсь я с порога и закрываю за собой двери. Оба: и Чанёль, и Бэкхён, тут же срываются ко мне и заключают в крепких объятиях. - Господи, Джунмён! – со спины наваливается Лухан, за ним Сэхун, тоже обнимают. - Мне тяжело дышать. – улыбаюсь я им. Рад их видеть, соскучился. Мы усаживаемся на мягкий ковёр прямо на пол, с чаем и пиццей, и ребята вполне забавно стараются обходить больную тему, но она всё же больная, так что. - Макне, что ты там всё строчишь? – спрашивает Бэкхён. - Да одногруппник пишет. Забыл, какие пары завтра.- Сэхун неловко пожимает плечами. А потом ему приходят ещё одно смс и он быстро читает. Лухан сидит надутый рядом. – Ооо, это от Исин-хёна, - кивает Сэхун. – Джунмён-хён, он хочет поговорить с тобой! Попросил отвести тебя в его беседку! – макне кивает. - Сейчас вернёмся, хорошо? – улыбаюсь я ребятам, поднимаясь на ноги вслед за Сэхуном. - Сэхун-а! – зовёт Лухан, когда мы почти вышли за дверь. – Если ты… - Спокойно, Лу-хён! – отвечает ему макне и мы закрываем за собой дверь. Молча идём по коридору, спускаемся вниз, выходим во внутренний двор общежития. И направляемся к беседке. Когда до неё метра с два, макне останавливается - Хён, как всё решите, возвращайся! – кивает он и разворачивается, направляясь обратно в общежитие. И только подходя к беседке вплотную, я понимаю, что это та самая, в которой любит сидеть Джонин, а какое же удивление накрывает меня, когда я вижу в беседке именно его, не Исина. Слишком поздно бежать, я уже сделал первый шаг в беседку. Джонин здесь! Это и правда он! Глядит на меня блестящими, уставшими глазами, ссутулившись, в неудобной позе. И прежде чем я успеваю спросить, чего он хочет на этот раз, он срывается с места и обнимает меня, устроив голову на моей груди. Крепко-крепко. Тепло. Жмётся, как котёнок к хозяину, обвив руками талию, устроившись так, как ему удобно, если учесть, что он немного выше. - Джонин, - выдыхаю я. Снова слёзы. – Прекрати! - Я не мог найти тебя, – шепчет он. – Мы обыскали всё. - Прекрати, мне неприятно. – говорю я. Ох, мне ещё как приятно, мне чёрт возьми так приятно не было уже почти неделю. Он тёплый и такой трепетный, жарко дышит куда-то в ключицу, жмётся, как ребёнок. Держит крепко, но бережно, поглаживает спину кончиками пальцами, и прикрыв глаза, слушает, как под футболкой в бешеном ритме колыхается моё сердце от его присутствия. И у меня руки начинают дрожать. Поддаюсь какому-то желанию и слегка опускаю голову – вот он, его запах. Совсем близко, под кожу закрадывается. Он пахнет сладко – собой, туалетной водой, мускусом, потому что постоянно танцует, почему-то мёдом, меня всегда удивляло это. - Сэхун нарочно привёл меня сюда, да? – спрашиваю я. Джонин отрывается от меня, но остаётся стоять близко, достаточно близко, чтобы его губы так и манили меня поцеловать их. - Он пообещал мне, что напишет, как только ты найдёшься! - кивает Джонин, и я заставляю себя сделать шаг от него и присесть на лавочку. – Где ты был всё это время? - Тебя это волнует? – удивляюсь я. - Не думай, что мне всё равно. – говорит он. - За то время, что ты играл со мной, ты успел убедить меня в обратном. – я киваю. Откуда во мне проснулась язва? - Я не играл… - Ну да! – я хмыкаю. – Знаешь, я недавно понял, что значило твоё «Всё это оказалось куда приятней, чем предполагалось в начале!». Забавно, наверное, было наблюдать, как я влюбляюсь в тебя, как последний идиот. Повеселились с Кёнсу? – я не смотрю на него. - Да, - откровенно кивает он, и я перестаю дышать. Наконец, ты признал это! – Да, мы веселились в тот момент, когда я, якобы пьяный, поцеловал тебя. Да, веселились, когда я увёл тебя со столовой и мы прогуляли пару, веселились, когда репетировали вместе, и когда ходили по магазинам вдвоём. Да, было весело, когда ты устроил сцену из-за ревности. Но когда я выходил к тебе на трибуну, перед всем потоком целуя – тогда было уже не смешно. Потому что я понимал, что я жертвую своей репутацией, для того, чтобы доказать тебе. Доказывать было тогда ещё нечего, но я понимал, что иду на определённые жертвы и принимал их. И когда, ты сказал, что любишь меня, тогда тоже не было смешно. И в Пусане, - он делает паузу. – Не было весело, потому что было серьёзно. Потому что я падал в этот омут, с головой падал, ты тянул меня вниз! Не я влюблял тебя в себя, Джунмён! Всё было наоборот – это ты менял меня, ты влюблял меня в себя! – он прерывисто дышит. - Знаешь, если бы давали награду за лучшую ложь, у тебя бы уже не было места, куда ставить статуэтки, – я вздыхаю и встаю. – За проект мы решим, когда соберёмся группой. Пожалуйста, избавь меня от своего общества. Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать, если это не по делу. Я не хочу тебя знать. - Джунмён…, - он ловит меня за кисть и разворачивает к себе лицом. – Пожалуйста, последний раз… - тянет к себе и не нужно озвучивать, что именно он хочет. И я готов, готов подарить ему этот поцелуй, только я потом не встану с кровати. Я упаду и умру от своей боли, а ты и не узнаешь. - Нет! - перебиваю я. – Мне слишком больно сейчас быть рядом с тобой! Я вырываю руку и ухожу. Внутри всё кричит, так и порывает развернуться и сигануть в его объятия. Когда я возвращаюсь в комнату, там полнейшая тишина – Лухан и Сэхун сидят по разным углам, обиженные друг на друга. - Не злись, на него, Лу, - прошу я друга. – Макне пообещал ему, что напишет, когда я найдусь. - Всё нормально? – спрашивает Бэкхёни. - Да. - киваю я. Киваю и вру!