Полюса

Простите, если я написала белиберду про травмы ребят, я не сильна в анатомии!!=// POV Джунмён Музыка медленно растекается по жилам и заполняет меня полностью до краёв и, кажется, вот-вот перельётся. Всё-таки второй курс куда интересней первого. Вот и сейчас, сидя на низкой лавке под академией, и прикрыв глаза, я наслаждаюсь звучащей в наушниках мелодией. На истории вокала мы проходим оперу и… - Так, староста! – рядом на лавку плюхается тело, развалившись в вальяжной позе, и выдёргивает наушник из моего уха. - Джонин, что ты…? – я не успеваю договорить – он вставляет мой наушник в своё ухо. И с мгновенье мы сидим, не шевелясь, прислушиваясь к музыке в наушниках, прижавшись друг к другу плечами, потому что шнурок наушников не такой длинный, как хотелось бы. - Боже, староста, что ты слушаешь?! Что за итальянская опера? – фыркает Джонин, испортив момент. - Мне задали выбрать одну песню и проанализировать её. – недовольно бурчу я, ставя на паузу. - Ну конечно, расскажи, - смеётся Джонин, толкая меня в плечо. – Небось, только Бетховена с Моцартом и слушаешь? - Я вообще-то учусь на факультете эстрадного вокала и так, как музыканты слушают классику, я слушаю оперу. – фыркаю я. – А тебе вот слабо станцевать под классику?! Не под твои тыц-тыц, а под скрипки и виолончель? – интересуюсь я у него. Джонин встаёт, хмыкает, и собирается уйти, когда оборачивается. - Под классику я способен только заниматься любовью! – бросает он через плечо, посмеиваясь. - Фу, Джонин, избавь меня от этих анатомических подробностей! – вспыхиваю я, тут же покраснев до ушей. Меня слегка передёргивает. – Погоди, а зачем приходил? – зову я вслед, когда между нами уже метров с пять. - Репетиция, помидорка! – останавливается Джонин. - Чего это я помидорка? – я прячу плеер в карман, и нагоняю его. - А нужно не краснеть, чтобы не быть помидоркой, староста. – кивает Джонин. Я снова краснею, а он идёт рядом и продолжает подкалывать меня. Когда мы входим в малый актовый зал, ребята уже там и ожидают только нас. - О, Джунмён нашёлся! – улыбается Лухан. Он сидит в одном из кресел зрительного зала, а Сэхун расположился сзади за ним, опираясь о плечи хёна. - Я не терялся, я сидел во дворе академии.- пожимаю плечами и запихиваю плеер в рюкзак Бэкхёна, который нахожу в одном из кресел. - Ага, и слушал песню, под которую… - Молчи, Джонин! – предупредительно прошу я, а он только смеётся. Ребята непонимающе переглядываются, и мы все поднимаемся на сцену, пока Чанёль настраивает громкость. Вот уже полтора месяца, как мы репетируем вместе. Ну как, репетируем, Джонин да Сэхун с Исином правят танец, а нам с Луханом и Бэкхёном остаётся только учить их исправление, да открывать рты, поскольку записи песни в нашем исполнении пока нет. Вот и сегодня, когда мы отрабатываем первый стартовый кусочек танца, который пока самый длинный, всё идёт не так гладко, как хотелось бы. - Джонин, нет, ты останешься стоять возле Джунмёна! – говорит Исин, когда Джонин пытается поменяться с кем-то местами. Я недовольно хмурюсь – вот же несносный мальчишка, портит нервы себе и всем окружающим! - Он забывает три движения, три, Исин, а на четвёртом сбивается в ногах, и как он ещё остаётся в вертикальном положении, мне интересно до сих пор! – возмущается Джонин. - Эй! – подаю я голос. – Я вообще-то здесь, хватит говорить так, словно меня здесь нет. - Лухан с Сэхуном хорошо стоят, и органично смотрятся по росту, к Бэкхёну ты встать не можешь, а нас не сто человек на сцене. – парирует Исин. – И вместо того, чтобы возмущаться, лучше бы помог ему в хореографии, Джонин. Ну что тебе стоит? – просит его староста. - Не нужна мне помощь! – тут же нахожусь я. - Молчи. – шикают на меня с обеих сторон Лухан и Бэкхён. - Толку, если когда я рассказываю, он не слушает, а когда показываю – не смотрит? Только не говори, что хореография такая сложная, - Джонин всплескивает руками. – Почему-то у остальных всё получается, не получается только у старосты. - Выдели полчаса своего драгоценного времени и научи его лично. – говорит Исин. – Джонин, мы все прекрасно знаем, что ты научишь и слона на льду танцевать, а это всего лишь Джунмён. Я виновато гляжу куда-то в пол, сжимая кулаки. - Джунмёни, может, ты расскажешь? – мягко в ухо спрашивает Бэкхён, и Лухан так же вопросительно заглядывает мне в лицо. Но я молчу, продолжая глядеть в пол. - Я не буду учить его, он сам этого не хочет. – фыркает Джонин, указывая на меня пальцем. - Джунмён? – с надеждой глядит на меня Исин. - Я не нуждаюсь в его помощи. – мягко говорю я. - Я же говорил! – всплескивает руками Джонин снова. – Оно ему не надо! - Джунмён, может ты, хотя бы, попробуешь? – продолжает настаивать Исин. Я несколько раз отрицательно киваю, спускаясь со сцены. - Ну вот! – снова голос Джонина. - Не ёрничай, Кай, - взрывается Бэкхён за моей спиной, и все тут же затихают. – Он не может много танцевать из-за детской травмы! Но я уже не жду лишних слов, молча выхожу из зала. На часах около одиннадцати вечера, я только-только закончил разговаривать с тётей по телефону и хватаюсь сейчас за книгу, когда входная дверь негромко скрипит, и в комнате вырастает Бэкхён. Он молча снимает куртку, и уходит в душ. Возвращается он оттуда уже в пижаме и тут же усаживается возле меня на кровати. - Извини, Джунмёни. Он вывел меня из себя. – тихо шепчет Бэкхён. - Всё нормально. – киваю я. - Правда? – с надеждой поднимая на меня виноватый взгляд, интересуется Бэкхён. - Ложись спать, Бэкхёни. – я взъерошиваю ему волосы и укладываюсь на подушку. Он ещё немножко сидит рядом, а потом буквально падает на свою кровать и быстро засыпает. Я смотрю в потолок ровно десять минут, ожидая, пока сон Бэкхёна станет крепким, и его не разбудишь даже пушечным выстрелом, а потом встаю. Быстро переодеваюсь из пижамы в обычную одежду и незаметно выскальзываю с комнаты. Когда я вхожу в академию и прошу у дежурного ключи от танцевального зала, он смотрит неверяще и шокировано, но всё же даёт их, и я поспешно записываю своё имя в журнал. В академии круглосуточно работают несколько классов, включая музыкальный и танцевальный, малую студию да инструментальный. Люди творчества, а точнее наши студенты могут быть в академии в любое время суток. Поднимаясь на нужный этаж, я вставляю ключ в замок и толкаю поддавшуюся дверь. Принесённый с собой диск оказывается в магнитофоне и негромкая мелодия песни мягко льётся, поднимаясь под потолок и отбиваясь от совершенно зеркальных стен. Я несколько раз повторяю запомнившиеся движения. На самом деле я их запомнил, просто иногда мне и правда тяжело танцевать и… - Я очень удивился, когда дежурный сказал, что ключи от моего зала забрали. – выросшая на фоне открытой двери тень не может быть никем иным, как Джонином. – Но когда я увидел твоё имя в журнале, понял, что, видимо, зря удивлялся. Что ты здесь делаешь? – он входит в почти тёмный зал, и прикрывает за собой дверь. - Не поверишь, но танцую. – отвечаю я. - Ты? Вокалист? В моём танцевальном зале? Танцуешь? – Джонин хмыкает. - Хватит постоянно напоминать мне, что он твой, - фыркаю я. – Чего это он твой вообще? Джонин негромко смеётся, сбрасывает куртку и становится рядом, поймав своё отражение в зеркале. - Ключ от этого зала записан на меня, и я всегда тренируюсь здесь, если ты ещё не успел заметить. И когда я оставляю свой ключ от него в общежитии, я пользуюсь тем, что в академии. В конце концов, мне всё равно нужно записываться в журнал, так положено. – спокойно рассказывает он. - Странно, что ты вообще делаешь что-то, как положено. – замечаю я всё ещё возмущённо. - Ты не поверишь, староста, но есть ещё много вещей, которые я так делаю. Хожу на пары и дежурю в своём блоке в общежитии, провожу запланированные занятия на первом курсе и даже хожу на пересдачи. – он усмехается на последних словах, замечая, как скачут вверх мои брови. В зале почти темно, только одна голубоватая лампа горит в углу, а мы глядим друга на друга в зеркало. - А тебе что ещё и двойки ставят, что ты ходишь на пересдачи? – удивляюсь я. Он снова негромко смеётся. - Представь себе, да, по истории хореографии. Я такой же человек, как и ты. – он несколько раз кивает. А я гляжу на него и не могу понять, куда подевался тот Джонин, к которому я уже привык: наглый, языкатый и заносчивый. Сейчас передо мной просто мальчишка, который тоже хочет чего-то добиться, у которого тоже что-то не получается. И он даже выглядит почти мальчишкой, обычно зачёсанные назад волосы, выглядят сейчас немного по-другому. Тёмная чёлка зачёсана на одну стороны и слегка спадает волнами на лоб, он мягко улыбается уголочком губ, едва заметно, и даже в полумраке видно, как блестят его чёрные глаза. И вот тут-то я понимаю, точнее, замечаю, то «что-то», то особенное, что есть в нём, разглядываю и запоминаю, словно завтра он снова станет прежним. А здесь, в темноте танцевального зала на его территории, он позволяет себе побыть настоящим, наверное, таким Джонином, какой он есть на самом деле. Я ловлю себя на мысли, что во время танца, когда он отдаётся тому, что любит и имеет, тому, чем живёт, он тоже оголяется. Оголяет свою душу, предстаёт перед зрителем совершенно настоящим, таким, какой есть. Он не кривляется и не хамит, он не грубый и не вульгарный, и даже его редкие, но меткие взгляды в зал, полные дерзости, ярких усмешек и закусываний губы не делают его иным. И я признаю, что мне нравится такой Джонин, настоящий. Наверное, я бы смог подружиться с ним таким! - Странно, недавно ты говорил мне, что совершенно не человек, а дэнс машина. – замечаю я. Почему-то именно настоящему Джонину хочется погрубить и похамить, чтобы посмотреть на его реакцию, чтобы он почувствовал себя на моё месте, когда мне, спокойному, размеренному человеку приходится выслушивать всю его бредовасию. Да и в конце концов, сейчас, настоящий Джонин отвечает на моё хамство не хамством. Он только смеётся и всё объясняет мне. - Так и есть, - кивает он снова. – Машиной быть куда легче, чем человеком. Машина ничего не чувствует. - Но ты же чувствуешь, когда танцуешь. – отмечаю я. - Я чувствую танец и то, что несёт непосредственно он. И если мне больно, то стоит закрыться в танцевальном зале, чтобы позитивные эмоции от танца накрыли с головой. - задумчиво рассуждает он. – Что случилось, староста? Что за травма детства, о которой говорил Бэкхён? – теперь он глядит на меня не через зеркало. - Ничего страшного, – отмахиваюсь я. – Лучше посмотри, и укажи на ошибки. Я дожидаюсь нужного момента в песне и делаю несколько движений, на которых моё… - Ах, значит колено. – выдыхает Джонин, когда видит, что я едва не теряю равновесие. Я сдаюсь и усаживаюсь на пол, опираясь спиной о зеркало, а он опускается рядом и выжидающе глядит на меня. - Просто я неудачно упал, и произошло смещение коленной чашечки. Не ходил месяца два, потом потихоньку восстанавливался. Теперь иногда не получается что-то сделать, нога не сгибается так, как хочется мне. – говорю я, глядя куда вперёд. - Сколько лет тебе было? - спрашивает Джонин. - Двенадцать. – отвечаю я. - Давненько, – кивает он. – У меня тоже травма была, ну, не совсем в детстве. Три года назад. На тренировке я серьёзно повредил поперечные мышцы поясницы, я не просто потянул их, что было бы куда лучше, я надорвал их, мышцы. И все врачи говорили, что я не смогу не то, что танцевать, а даже ходить. Потому что эти мышцы принимают непосредственное участие в любом движении тела, так что спокойно я мог шевелить только руками, наклонять голову в лево-право было так же больно. Любое движение сразу же отзывалось болью внизу спины. А меня всё лечили, возили на процедуры, массажи, прогревания, мазали кучей мазей, а потом мой учитель по хореографии как-то сказал, что к нам в школу танцев приезжают люди из Бродвейской школы танцев, и они заберут с собою троих. Троих, которым посчастливится учиться у мировых профессионалов. До их приезда оставалось 3,5 месяца, а на восстановление до нормальных движений врачи дали мне в трижды больше – год. Но мой учитель сталкивался с таким, у него самого была подобная проблема, только с ногой, но он переборол её, быстро переборол, вместо запланированных пяти месяцев он восстановился за полтора. Я слушал его тогда с таким восторгом, он знал, что я хотел бы попасть в Бродвейскую школу, и он хотел меня туда отправить, ведь такой шанс выпадает чуть ли не раз в жизни. Как они доехали до Кореи, мы удивляемся и по сей день. – Джонин негромко хмыкает, слегка улыбаясь, а я неотрывно гляжу на него, впитывая каждое слово. – И тренер сказал одну простую вещь. Он сказал, что все эти прогревания, массажи и мази не помогут. Сказал, что чтобы мышцы вернулись в былой вид, чтобы начали восстанавливаться, их нужно заставить, разогреть, а сделать это можно единственным способом – движениями. И каждый день на протяжении всех этих 3,5 месяцев он часами просиживал со мной. Я учился заново ходить, наклоняться, двигаться, оборачиваться, приседать, прогибаться, становится на мостик и садиться на шпагат, делать растяжку и сальто с переворотами. Я учился заново танцевать. Все движения были для меня в новинку, я чувствовал себя ребёнком, который только всему учился, но при этом всё прекрасно понимал. Время пролетело так быстро, что я не уследил за тем моментом, когда прошли обещанные 3,5 месяца, когда был назначен день визита и день прослушивания, если его можно так назвать. И когда я пришёл в указанное место, на указанное время и наблюдал с остальными из зала, я чувствовал, что дрожу. Мне едва было шестнадцать, и за последние несколько месяцев я вытерпел слишком много, и пока я наблюдал за всеми мальчишками и девчонками с моей школы танцев, я думал о том, что все они готовились, репетировали, придумывали со своими преподавателями танцы. Я занимался танцами достаточное количество времени, для того, чтобы меня взяли в Бродвейскую школу танцев, у меня был профессиональный учитель, известный в танцевальных кругах, я знал азы чуть ли не всех основных танцев, я знал досконально более двух десятков наборов движений из любых стилей танцев, я легко поддавался плавным движениям балета и резким движениям хип-хопа, но я не был готов. Не был готов в тот момент, когда вышел на сцену. Единственное, что я знал, что песню поставят ту, что я попросил, спасибо и за то. - Джонин снова улыбается. Он глядит куда-то вперёд, словно видит всё это перед глазами, и эта картина завораживает. Он расслаблен и спокоен, и могу даже признать, что прекрасен! Он продолжает. - И вот я стою посредине сцены в нашем концертном зале, в школе танцев и передо мной сидят четыре человека– мои спасители или мои каты, а я гляжу на учителя во все глаза и пытаюсь задать немой вопрос – что мне делать? Что мне танцевать? Учитель подходит к установленному у «судей» микрофону, на случай если у тех возникнут вопросы, и говорит: «Делай то, что ты умеешь лучше всего, Джонин! Танцуй!» И я танцую. Танцую первое, что пришло мне в голову, одно за другим. В середине балетного па мне вспоминается связка с хип-хопа, после неё почему-то самба, откуда-то танго, поппинг, техно и диско и ещё много чего. Я импровизировал, как мог, до последнего, пока не упал на колени на сцене: выдохся и устал. И когда пришло время говорить результаты, когда «судьи» листали наши личные школьные дела, а у нас были такие – в таких папках достижения, записи, победы и награды в конкурсах и прочее, один из них, председатель, воскликнул - «Да у мальчишки ведь разрыв поясничных мышц был, и у него ещё длится процесс реабилитации!». Это взбесило меня! Я попросил ребят на сцене отойти в сторонку, сделал несколько сложных движений с наклонами, пару переворотов и растяжек, демонстрируя, что я в порядке. Только доделывая последний, я понял одну простую вещь – мне не нужно это. Они засомневались! Засомневались не во мне, а моём таланте из-за моей травмы, побоялись ответственности за меня, и я отказал им первый. Ребята глядели на меня, раззявив рты, а учитель гордо улыбался. С тех пор, как я поступил в академию, они приезжали уже три раза, всё с просьбами поехать в Бродвейскую школу танцев, как и тогда, три года назад. Они продолжают ездить, а я продолжаю отказывать. – заканчивая рассказ, Джонин переводит глаза на меня. - Зачем ты рассказал мне всё это? – спрашиваю я. – Нет, не подумай, я не хотел сказать, что мне не интересно или... – тут же исправляюсь я, рассеянно улыбаясь. - Я рассказал для того, чтобы ты понял, что какие бы препятствия не появлялись на твоём пути, ты не должен сдаваться. И что ты должен доверять и полагаться только на тех людей, которые ценят тебя, действительно ценят, которые всё что нужно увидят и разглядят сразу. Так что поднимай свою ленивую старческую задницу с пола и марш танцевать! – последнее предложение Джонин произносит совсем громко, задорно, но строго, и я тут же встаю, смеясь. Мы с Джонин расходимся по своим комнатам в общежитии около четырёх утра, и я засыпаю с мыслью о том, что настоящий Джонин и правда отличается от того, которого видят остальные. Ловлю себя на мысли, что нужно прилагать побольше усилий, чтобы все познакомились с настоящим Джонином, чтобы он был таким почаще. Отмечаю, что душа этого, настоящего Джонина прекрасна - он ещё тот ребёнок: слегка наивный, невинный, трепетный и безумно красивый! Утром, когда Кёнсу включает телефон, на него мгновенно приходит смс, отправленная ещё в начале пятого утра: «Мне пришлось рассказать ему слишком много, чтобы расположить к себе! Нам пора поднять цены за это пари, потому что слишком много я жертвую собой в этом случае! И вообще, До Кёнсу, знаешь, я бы не отказался от какого-то поощрения!» Кёнсу смеётся и тут же набирает ответ: «Полмиллиона вон тебя устроит в качестве моральной компенсации!?» Ответ приходит незамедлительно: «Плюс мы идём в клуб за твой счёт, и ты скупаешь для меня половину бара!» Кёнсу снова поудобней устраивается в кровати, щёлкая пальцами по сенсорному экрану: «Только с условием, что в этот поход в клуб ты придвигаешься на ещё один шаг в нашем плане!» И сразу же ответ: «Идёт!»