За семью печатями

Пару секунд после ухода Майкрофта никто не двигался, а затем на плечо мягко легла ладонь Джона. — Поверить не могу, что он так легко нас раскусил, — напряженным голосом произнес он. — Это настолько очевидно? — Только для Майкрофта, — Шерлок покачал головой. Проницательность брата неприятно поразила и его самого. Впрочем, тот обладал незаурядным интеллектом, а наблюдательностью, как бы ни хотелось сказать обратное, ни в чем не уступал, а временами, пожалуй, даже превосходил. И все же, разговор рождал неприятные мысли. Если удалось Майкрофту — кто поручится, что не удастся кому-то еще? — К тому же, — здесь он вздохнул и поморщился, — мои чувства к тебе уже давно не составляли для него секрета. Ладонь на его плече чуть сжалась, Джон улыбнулся одними краешками губ. — Запри дверь, — тихо сказал он. — А я пойду разогрею ужин. В третий раз подряд. Надеюсь, теперь нам уже никто не помешает. Шерлок деревянно кивнул и спустился вниз. Парадная дверь, дверь в квартиру. Ключ с тихим скрежетом провернулся в замке. Погасив верхний свет, Шерлок прошел в кухню. Шторы в гостиной были задернуты, на телевизоре по-прежнему мелькали кадры, но звука не было — Джон убрал — а на микроволновке дотикивали последние секунды. Джон фыркнул, покосившись на занятый кухонный стол — пробирки, микроскоп и пластиковый контейнер. — Мне ведь лучше не знать, что в нем? — уточнил он. — Нет, особенно перед ужином, — подтвердил Шерлок. Джон только вздохнул, скорее преувеличивая раздражение, чем на самом деле его испытывая, и вручил ему две исходящие паром тарелки. — Значит, будем есть в гостиной у телевизора. Они расположились на диване бок о бок. Шерлок неохотно ковырял вилкой свою порцию. Рис в этот раз вышел обжигающе острым — хозяин ресторанчика нанял нового повара, а тот, похоже, испытывал страстную любовь к специям и следовал завету о том, что их много не бывает. И не то чтобы Шерлок не любил острую кухню, просто проснувшийся после расследования голод отошел куда-то на задний план, изгнанный повисшим в комнате напряжением. Каким-то новым, непохожим на вязкую трясину дней после его признания. Наверное, все дело было в пережитом сегодня. Разъединившая их на улице толпа, визит Донован, приход Майкрофта — все это вытащило на поверхность так тщательно гонимые в самую глубину страхи. Сейчас особенно ярко ощущалось, до чего хрупко обретенное ими равновесие — один неверный шаг, необдуманный поступок, и всему настанет конец — и потому так остро хотелось взять от этой отпущенной им передышки сполна, пока она не оборвется. У Джона ужин тоже не вызывал особого энтузиазма. Он смотрел прямо перед собой, напоминающий взведенную до предела пружину, и едва ли съел даже четверть. Новостной выпуск подошел к концу, сменившись показом старого фильма. «На тайной службе ее величества» — один из почему-то так любимых Джоном бессмысленных боевиков, начиненных очевидными подсказками с самого начала и незаметными только главному герою. — В детстве никогда так не играл? — неожиданно спросил Джон, повернувшись к нему, и пояснил, когда Шерлок ответил недоуменным взглядом. — Выключаешь звук и сам придумываешь героям все реплики. Шерлок помотал головой. — Мы… с Гарри часто так делали, — отставив тарелку на журнальный столик, Джон уставился на собственные, сцепленные в замок руки. — Садились перед телевизором и… Он не договорил и неопределенно мотнул головой. Исходящее от него напряжение ощущалось кожей, отзывалось звоном в собственных нервах. Шерлок знал, что он не любит говорить о детстве и сестре, и знал почему. Прочесть случившееся почти два десятилетия назад никому не под силу, оно оставляет следы только в воспоминаниях, до которых еще нужно достучаться. Или в досье, которое столь «любезно» принес ему Майкрофт еще в самом начале. Шерлок, разумеется, эту помощь не принял, распечатки сжег, не читая, а вечером в весьма ядовитых красках расписал визит брата Джону. Тот тогда распрямил плечи и по-военному четко и скупо изложил все данные своей биографии — только годы и события, никакой личной оценки. После они где-то дня три держались насторожено, потом все сгладилось и забылось. И пусть Шерлок сейчас понимал, что сама фраза у Джона сорвалась скорее невольно, он не мог не спросить, ведомый каким-то инстинктом: — Какая она была? Джон молчал где-то минуту, разглядывая собственные пальцы, а потом вновь повернулся к нему. — Хорошая. Веселая. Не любила, когда ей указывают, что делать, — неловко пожав плечами, он облизнул губы. — Упрямая. Шерлок мог примерно представить, что за картины мелькают у Джона перед глазами сейчас. У него и самого проносилось в мозгу то же самое. Невыносимо живые образы того, что может случиться и с ними тоже, настойчиво толкали увериться, что этого нет, пока еще нет. Страх, отчаяние, вера, нежность, безысходность, потребность быть как можно ближе — противоречивые эмоции сплелись в тугой клубок, вынуждая действовать, вслепую подчиняясь порыву. Шерлок отставил свою тарелку в сторону, обхватил лицо Джона ладонями и склонился ближе, приникая к губам в поцелуе. Он действовал медленно, осторожно, едва касаясь и тут же отстраняясь. Не давая себе бездумно рвануться вперед, как будто ступал по тонкой проволоке на невыразимой высоте. А затем вокруг талии уверенно сомкнулись крепкие руки, Джон притянул его к себе, размыкая губы, и Шерлок с головой окунулся в поцелуй. Десятки вероятностей всего, что может пойти не так, по-прежнему жгли рассудок. Стремясь изгнать их, он крепче прижался к Джону, и туго закрученная пружина лопнула. Джон крупно вздрогнул, с силой притиснул его к себе и принялся осыпать жадными, лихорадочными поцелуями щеки, губы, лоб, подбородок. — Я не могу потерять тебя, — на мгновение отстранившись, произнес он. — Просто не могу. Шерлок хотел что-то ответить, но голос внезапно отказал, и он только молча опять приник к губам Джона. Его язык скользнул внутрь, исследуя, изучая, но этого было мало. Сейчас, как никогда раньше, он хотел быть с Джоном до самого конца. Было бы ложью утверждать, что мысль об интимной близости ни разу не приходила ему в голову за эти две недели. Но за притиранием друг к другу в этих новых отношениях, расследованиями, несколькими сверхурочными дежурствами Джона в клинике, а главное — глупой, слепой уверенностью, что все еще успеется, он так ни разу и не поднял этот вопрос. Прежде угроза смутно маячила где-то на периферии сознания, проступая лишь в минуты упадка настроения, но сегодня приблизило ее, заставив проступить во всей своей неприглядности, и вынудило признать неумолимый факт: их здесь-и-сейчас конечно, причем внезапно конечно. Мгновение не остановить, но можно почувствовать, прочувствовать, быть вместе как можно более полно, убрать последнюю границу. И больше он не желал ни на минуту это откладывать. — Я хочу тебя, — проговорил он, чувствуя, как замирает сердце в нервном предвкушении и страхе перед возможным отказом или неловким обсуждением. Не существовало слов, чтобы полностью выразить все, что проносилось в мозгу и стояло за этой простой фразой — только острое желание действовать, и Шерлок, не найдя ничего лучше, просто положил ладонь на пояс джинсов и замер, не отстраняясь и не заходя дальше. — Ты уверен? — от хриплого шепота по коже побежали мурашки. В тусклом свете торшера и бликах экрана глаза Джона стали совсем темными, будто провалы на лице. Затаив дыхание, Шерлок кивнул. Он отчетливо слышал тихий шелест дождя за окном, отсчитывавшего утекающие секунды. Чувствовал, как колотится о ребра, точно птица о прутья клетки, собственное сердце, и слышал, как отзывается ему удар в удар сердце Джона. Как поскрипывают деревянные перекладины дома, немало повидавшего на своем веку. Казалось, еще чуть-чуть, и он сможет различить, как сонно ворочается внизу миссис Хадсон, такая прозрачная тишина настала вокруг. А потом на его руку легла ладонь. — Я тоже тебя хочу, — ответил Джон. В ушах зашумело, утягивая куда-то на глубину, но Шерлок всеми силами уцепился за это ощущение чужой руки поверх его собственной. Огрубевшая кожа, мозоли — не такие, как у него, на кончиках пальцев от постоянной игры на скрипке, а другие. Судя по расположению, некоторые из них оставила рукоять пистолета. Они явно появились еще во время службы Джона в Афганистане, но так и не сошли за то время, что он провел в Лондоне. Не удивительно. Слегка надавив, Джон повел его ладонь ниже, к твердому выступу под джинсовой тканью, и несильно сжал пальцы. Шерлок замер на полувдохе, но он как будто этого не заметил. Убрав руку, он крепко обхватил Шерлока за плечи, а затем резко повернул, прижимая к диванной спинке, перекинул ногу через его бедра и навис над ним, приникая губами к участку кожи за ухом. Большего подтверждения Шерлоку было и не надо. Теперь уже сам он скользнул рукой выше, задел холодный металл пряжки, торопливо протолкнул в петли пуговицы рубашки, одну за другой, расстегнул ремень и, нетерпеливо дернув язычок молнии, запустил руку внутрь. Ладони Джона, пробравшиеся под футболку, замерли на мгновение, перед тем как снова продолжить с силой гладить, обводить и ласкать, с суматошной жадной неловкостью. А сам он откинул голову, судорожно втянул воздух и задышал, тяжело и часто. Шерлок не смог сдержать улыбки: какая-то низшая, примитивная часть его существа довольно зарычала от осознания, что именно он приводит Джона в такое состояние. Запах и вкус кожи Джона, шершавой от пробившейся к вечеру щетины на щеках и мягкой на шее, жар и легкая пульсация под дразняще двигающимися пальцами, живая тяжесть его тела — от этого вело голову, и хотя казалось, он счастлив был бы провести так вечность, нестерпимое желание большего толкало вперед. Зубчики молнии проскребли по костяшкам пальцев, и, недовольно зашипев, Шерлок стянул вниз по бедрам Джона джинсы вместе с бельем, наконец-то получая полный доступ, наслаждаясь тихим ругательством и шумным дыханием. А затем рот обожгли твердые губы, под резинку пижамных штанов скользнула рука, и пришел уже его черед захлебнуться воздухом, прикусывая губы, чтобы не вырвалось ни звука. Не прекращая размеренных движений, он то водил свободной ладонью по груди Джона, то ерошил волосы ему на затылке, то прочерчивал ногтями полосы на его спине. Иногда они неловко сталкивались костяшками пальцев, и тогда в воздухе разносился тихий смех. Всякий раз, когда губами Шерлок прижимался к шее, базовый, животный инстинкт настойчиво требовал сомкнуть зубы сильнее, оставляя свой след, но с этим желанием — иррационально, опасно, может навлечь беду — удавалось справиться. Джон был с ним, принадлежал ему, произносил, задыхаясь, его имя. Это было главным, а остальное просто не имело значения. Тяжело сглотнув, он облизал пересохшие губы, ускоряя темп. Пальцы Джона с силой впились в его плечо. Утром там наверняка выступят синяки, но это было даже к лучшему. Боль слегка отрезвляла, отодвинув от края его самого, и Шерлок ухватился за это ощущение, стремясь остаться на поверхности. — Ш-шерлок, — запинаясь выдохнул Джон, резко дернулся вперед, уткнулся головой в изгиб между его плечом и шеей, и задрожал, напрягшись всем телом. В ладонь плеснуло теплым, а затем Джон обмяк, навалившись на него всем весом и щекоча дыханием чувствительную кожу. Широко распахнув глаза, Шерлок впитывал всю картину до мельчайших деталей: расслабленный, разгоряченный Джон, ходящая резкими толчками на вдохе и выдохе грудь, отсветы телевизора, скользящие по его телу. Чувствуя, как у него самого скручивается внизу живота горячая спираль, Шерлок поднял руку и провел ею по лбу Джона, смахивая выступившие капли влаги, а затем нежно прижался к нему губами. — Ты замечательный, — прошептал он, и Джон слабо улыбнулся в ответ, а затем, неуверенно пошевелившись, выпрямился, вновь обхватывая его член. — Теперь ты, — в самые губы пробормотал он. Шерлоку хватило всего нескольких движений. По раскаленным нервам пронесся разряд, а затем как будто лопнула натянутая внутри струна, обдавая жаром все тело. Он с силой стиснул кулаки и сжал зубы, не давая себе издать ни звука, и все же какой-то хрип вырвался из горла. А в голове в это время билась одна-единственная мысль: Джон. Когда-то — какие-то пару недель назад, казавшиеся сейчас веками — он и в самых смелых мечтах не мог бы представить себе подобное. Уже после, вытершись, насколько это было возможно, и приведя в порядок одежду, они долго сидели на диване, обмениваясь ленивыми поцелуями, а по экрану медленно ползли титры. — И все-таки мы так и не поужинали, — хмыкнул Джон, перебирая его волосы. — М-м, — сонно согласился Шерлок и совершенно не в тему добавил. — Знаешь, в детстве я как-то швырнул в Майкрофта тарелку с кашей. * * * Теперь, каждую ночь, когда у Шерлока не было расследования, не нужно было в сотый раз просматривать материалы дела, пытаясь увязать все нити вместе — увязывал как обычно Шерлок, попутно разгромив пару предположений Джона, — или срываться в ночи через полгорода — быстрее, завтра он уже сядет на поезд! — они были вместе. Гас свет, проворачивался ключ в замке, и весь мир на время оставался снаружи. А иногда, если это точно было безопасно — привыкшая к тому, что дверь в их квартиру почти никогда не запирается и порой заглядывающая с утра оставить «совершено случайно» образовавшуюся лишнюю выпечку миссис Хадсон уехала на выходные к сестре, а на следующий день вроде бы не предвидится никаких визитов — они рисковали уснуть вдвоем. И все равно в такие дни будильник выставлялся на пораньше — просто на всякий случай. Ласки, поначалу несшие в себе отпечаток какой-то несмелой новизны — простые прикосновения рук, губ, языка — становились все более уверенными, желания росли, заставляя двигаться все дальше. Перейти к полноценному сексу предложил тоже Шерлок. Прервался посреди поцелуя и заявил: «Джон, я все обдумал и пришел к выводу, что нам среди прочего следует проверить и убедиться насколько для нас приемлем секс с проникновением», — почти клинически-сухо, и Джон, пожалуй, даже купился бы на этот тон. Если бы не предательски блестящие глаза и едва заметная краска, проступившая на скулах. И, что греха таить, тон или нет, голова поплыла от одной только мысли. Они тогда закрылись в его спальне, максимально удаленной комнате, забрав с кухни полупустую баночку с вазелином — его Шерлок совершенно не стесняясь покупал для каких-то экспериментов и раньше. Вопрос, что за необходимость была на днях проверять, за какой максимально короткий срок можно равномерно покрыть этой скользкой субстанцией всю поверхность обеденного стола так и остался открытым. Они любили друг друга с исступлением людей, понимавших, что счастливое время может закончиться в любой момент, а после секса подолгу лежали рядом, обмениваясь поцелуями и просто разговаривая. Постепенно, не сразу, Джон рассказал Шерлоку про Гарри. Как она в девятнадцать ушла из дома, и, как уже в свои девятнадцать именно он вынул из почтового ящика уведомление, что Гарриетт Ханна Ватсон арестована. Про свою поездку в Миллбанк за несколько дней до суда, которого сестра так и не дождалась. Шерлок делился историями из своего детства и юности — какие-то были мрачными, какие-то веселыми. Время от времени обоим снились кошмары, и Джон точно знал, когда снизу доносилось характерное, не похожее на обычное, вызванное приступом раздражения или скуки пиликанье, что в этот раз дурной сон пришел к Шерлоку. Он спускался и делал чай для них обоих, находя успокоение в этих простых, привычных движениях, и чувствуя, что они успокаивают и Шерлока тоже. По молчаливому согласию, тот не рассказывал, что именно ему снилось, а Джон не спрашивал. Точно так же, как не говорил о своих кошмарах. Порой в них возвращался Афганистан, но все чаще его сменял новый, вытеснивший прошлое страх, и один из снов повторялся с неприятным упорством. В нем Джон лежал, затаившись в высокой траве на берегу и держа наготове винтовку, а Шерлок, раздевшись донага, медленно приближался к краю темных вод и заходил в реку по пояс. Сверху нещадно жарил бронзовый диск солнца, а на той стороне колыхались ветви кустарника, среди которых можно было различить лицо и черный зрачок направленного на Шерлока ствола. Джон стискивал до боли рукоять эсашки, точно зная, что ни ему, ни Шерлоку ничем нельзя выдавать, что они знают о том, кто сейчас целится с другого берега, иначе тот тут же нажмет на спуск. Пока они изображают неведение, пока он лежит на своем посту, готовый рвануться по первому сигналу, а Шерлок с видом полной безмятежности плещет в лицо речной водой — им ничто не грозит. Джон знал это, но все равно ждал, каждую секунду ждал, что вот-вот брызнет из-за кустов, сломает беззащитное тело. Но кусты молчали. Время шло, и каждый день неуловимо отдавал привкусом последнего. Конец первой части