Кошка, которая приходит всегда

Спи-усни. А где-то, где — уже не важно, остался день вчерашний. Он уйдет. И девочка уснет. Тебе не будет страшно — ведь на твоей постели спит кошка, которая приходит всегда. Они собирались. Это было совершенно явно — они собирались. Хотя и собирать-то им было нечего. Чистили оружие. Проверяли байки. Светлые, ясные, гонимые чем-то, непонятным Нэлле. Они не говорили. Она не спрашивала. Плюшевая кошка сидела на застеленной кровати. Стопка дисков аккуратно сложена на столе. Гостевая пуста. Книги стоят на полках. Они уходили, не оставляя и не забирая ничего, кроме памяти. Срывались с места внезапно, как листья в первом порыве бури. Йазу улыбнулся Нэлле, почти глядя в глаза, наклонил голову набок. Вчера они разбирали чердак. Это было очень смешно. Нэлле улыбнулась в ответ. Чердак — это было еще и красиво: пыльная паутина, подсвеченная закатным солнцем, и Йазу — в старом плетеном кресле-качалке, с ветхой книжкой в руках, наклонивший ее и наклонившийся сам к свету. И перламутр радуги, запутавшейся в его волосах. Кадаж надел под куртку тонкий, но теплый свитер. Не то чтобы Нэлле об этом просила, просто глупо было бы заболеть и ему — теперь, когда, кажется, они подходили к финишной прямой. А Лоз долго пытался придумать. То ли — что-то оставить, то ли — что-то унести. Ему было... как-то отчаянно и почти хорошо. И машину Нэлле отлаживал по большей части он. Он так и играл в кота и волка всю зиму. И вывихнул — как удалось? — «лапу», озадачив Кадажа. И с открытым ртом слушал про праздники и дни рождения. А Кадаж не знал, что сказать. Впереди была цель, и до цели — финишная прямая, а здесь — оставалось тепло. Оставалась Нэлле. Но там была Мать. Мама? — Мальчики-мальчики... — в первый раз вслух произнесла Нэлле. — Делайте, что должно, только оставайтесь живыми. — Мы заедем, — сказал Кадаж. Йазу кивнул. Нэлле улыбнулась. В такие чудеса она не верила ни на грош. Жили бы — и достаточно. Йазу поднял взгляд. Кивнул еще раз и отвернулся. Лоз уже оседлал байк. Кадаж окинул взглядом дом, и долинку, и Нэлле — одним движением взлетел на байк и дал по газам. Она ушла в дом, как только они сорвались с места. Когда рев байков смолк, бросилась на постель и заплакала — навзрыд, громко, некрасиво, выплакивая не только их уход — что-то гораздо, гораздо большее. Прошлое осталось в прошлом. Где ему еще оставаться? Уже почти пятнадцать лет Нэлле жила одна. Пятнадцать лет пустоты, заполняемой... чем может заполнить пустоту бездетная книжница? Нэлле плакала. А раньше — не получалось. Мальчики, мальчики... Да разве дело только в вас? Вы просто пришли. И оказалось, что плакать — еще не поздно. Она никогда не возвращалась в прошлое. Научилась этому в Вутае. Никогда не считала свою опустелую жизнь бессмысленной. Никогда не взывала к памяти тех, кого не вернуть. Но ведь было же... Она даже почти никогда не вспоминала. Только касалась руками оставшихся — ставших памятью — вещей. И никогда не позволяла себе пожалеть, что слишком рано некого стало любить... а потом некого стало обнять... что потом не стало ничего... А теперь — мальчики, мальчики... — ворвались, оживили и ушли. И как — теперь? Что бы их ни гнало, они могут не вернуться. Могут — хотя бы потому, что отвержены всем нелепым миром. Могут — хотя бы потому, что то, что они ищут, может увести их за собой невозвратно далеко. Могут — потому что... ...не думать об этом. Лишь бы жили. За их нелепое счастье — стоило оживать.