Отклонения

      — Можно? — осторожно спросил Влад, приоткрывая дверь кабинета и заглядывая внутрь.       — Да, конечно, — быстро ответила девушка, сразу убирая со стола бумаги, которыми занималась. Пыталась разобраться с тестами, которые проводила в девятом классе. И к собственному сожалению не во всех бланках видела ответы. Чаще там были насмешки.       Влад неуверенно прошел внутрь, снимая рюкзак с плеча. Остановился у мягкого обитого стула возле стола психолога и потупил взгляд в пол, будучи и уставшим от того, что происходит, и растерянным, потому что ему придется делиться о наболевшем с кем-то незнакомым. На секунду захотелось развернуться и уйти.       — С вами можно поговорить?       — Разумеется, — сказала девушка, показав свою самую доброжелательную улыбку. — Присаживайся.       Влад медленно опустился на стул и поставил рюкзак рядом. Ладони вспотели, сердце нервно забарабанило о ребра.       Парень не знал, как начать разговор. Сразу вывалить все как есть или начать с какого-то предисловия вроде «жили-были…» или «в далеком царстве-государстве…». Хотелось с плеча рубить. Сразу высказать, что он в отца влюблен, и на этом закончить разговор. Схватить рюкзак, убежать и надеяться, что проблема рассосется сама собой. И пусть женщина ничего не поймет.       Но, чем дольше длилась тишина, тем больше Влад понимал, что он хочет просто говорить. Медленно, размеренно. Поделиться своей жизнью хоть с кем-то. Особенно с тем, кто обязан держать язык за зубами. Не зря же она сидит тут? Психолог обязана помогать детям, а Влад еще ребенок. Ему нет восемнадцати лет. И ему нужна помощь. Кажется, бледный синяк от утреннего удара прекрасно говорил об этом.       — Что-то случилось? — нарушила тишину девушка, видя растерянность ученика. Влад вскинул на нее испуганный взгляд и заметил аквариум с рыбками в углу кабинета. Сразу остановил взгляд там и как-то незаметно для себя успокоился, наблюдая за золотыми рыбками, что плавали туда-сюда среди зелени и не знали бед.       — Нет, — мотнул головой, прикрывая глаза. — То есть, да! Я… не знаю. Я не уверен. То есть случилось.       — Так, тихо. Успокойся, — проговорила тихо и мягко. — Здесь тебя не тронут. Тут людям помогают и создают уютную атмосферу. Постарайся расслабиться, я тебя никуда не гоню. Если надо будет, можем задержаться на урок, учителям я объясню, что мы с тобой работали.       Влад неуверенно кивнул, еще чуть-чуть успокаиваясь. Слова психолога внушали доверие, подогревали желание начать говорить. И Влад, через пару минут поборов нерешительность, закусив почти до боли нижнюю губу и вновь посмотрев на рыбок, вздохнул и наконец-то начал говорить. Сначала неуверенно, будто не знал, что он тут делает и что именно ему говорить, но, чем больше пытался собрать слова в предложения, тем легче это давалось.       Начал с того самого дня, когда к нему пришел Дима с объяснениями и признанием. А дальше пошло по накатанной. Влад думал, что не сможет объяснить и половины, так как боялся и было неуютно, стыдно и страшно, но слова сами вылетали из его рта, в надежде, что его услышат и помогут. Вылетали запертыми в клетке птицами, что давно рвались на свободу. И с каждым сказанным словом становилось все легче и легче. Он почти ничего не утаивал, рассказывал все как было. Как с отцом отношения испортились и как мужчина трепку ему задал, когда поцелуй увидел. Про удар рассказал. Про все. Даже про Виталия и их взаимоотношения, которые закончились тем, что мужчина взял и уехал подальше от парня жизнью рисковать. Что отец пил по-черному и даже с собой покончить хотел, и как сам Влад от этого страдал, бросая все свои силы, чтобы вытащить Николая. И как винил себя в этом. В рассказе был развод, слова отца, что он хочет отказаться от сына, были разговоры о наркотиках, о Леше, о том, что парень Аню использовал, дабы забыть человека, в которого сильно влюблен. Не говорил только кем именно являлся этот человек, понимая, что, наверное, такие откровения будут лишними.       Влад рассказал обо всем, что произошло с ним за этот учебный год, опуская только правду про свою больную любовь. Слова про нее все еще комом стояли в горле и не желали раскрываться незнакомому человеку перед ним. Кому-то, кто не являлся отцом. Ведь, кажется, эти слова принадлежали только ему и больше никому.       — Ты не позволял себе думать, что твой отец испытывает вину, поэтому позволил тебе остаться с собой? — прикинула девушка, делая какую-то пометку на листе бумаги. Отложила карандаш в сторону и посмотрела на ученика, что нервно грыз губы и тряс ногой.       — Вину? — усмехнулся нервно. — Интересно за что…       — Ты сказал, что он часто отсутствовал дома, почти не участвовал в твоем воспитании. Ты ему говорил, что он виноват в том, что ты… вырос таким. Он далеко работал и поэтому не имел возможности больше времени с семьей проводить или не хотел?       Влад пожал плечами, не уверенный что это важно и имело смысл.       — Будем считать, что он военный. Командировки, больницы, обучение, сборы, все дела. Иногда кажется, что я видел его только по праздникам. Потому что в детстве каждый такой день был ебаным праздником, — хмыкнул невесело и вздохнул, чувствуя, как становится несказанно плохо от произнесенных слов. Потому что они были правдой. Присутствие мужчины рядом было одним большим праздником для скучавшего по нему сына. — Поэтому он пил после ухода в запас и в больнице лежал. Ему кошмары снились. Про… что-то про войну. Кто-то снился, — и неосознанно коснулся пальцами груди, где под футболкой и толстовкой были жетоны, которые Николай, несмотря на все, что происходило, не отбирал у сына. — Служба — это его жизнь. Он только к гражданке привыкать начал. Только в жизни моей появился, только у нас отношения наладились, как все вновь испортилось, — усмехнулся громко, почти что весело, а через секунду закрыл лицо ладонями и тихо, горько вздохнул, чувствуя, что хочется пустить пару слез от безысходности происходящего и от собственных слов. Влад посидел в тишине недолго, попытался успокоиться, но все равно всхлипнул, кажется, впервые за месяц. — И я во всем виноват. Везде виноват только я, — почти прошептал, чувствуя, как наружу рвутся рыдания, которые спали все то время, пока Влад пребывал в состоянии спячки и пофигизма.       — Влад, ребенок не может быть виноватым во всем.       — Какой я нахуй ребенок? — рявкнул в ладони. — Мне 18 почти! — выкрикнул сквозь приложенные к лицу руки и нервно всхлипнул.       — Все, что происходит сейчас — отголоски прошлого. Прошлые обиды, когда-то сказанные слова или поступки. Я так понимаю, что твоя главная проблема — это взаимоотношения с отцом?       Влад молча кивнул, смотря в темноту перед глазами и пытаясь взять себя в руки. Он жалел сам себя, а это было опасной вещью. И из-за саможалости расклеивался все сильнее, почти не в состоянии совладать со слезами, что горячими каплями покидали пределы глаз.       — Первым делом я хочу, чтобы ты перестал винить себя, Влад. Я не услышала ничего такого, что могло бы взвалить всю вину только на тебя.       — Вы просто самого главного не знаете, чтобы говорить так, — шепнул и убрал руки от лица, подставляя разгоряченное от слез лицо под лучи солнца, что било в школьное окно. Бок одной из рыбок блеснул золотом и скрылся за водорослью. Влад грустно улыбнулся, чувствуя после жалких слез смертельную усталость, что придавливала его к земле.       — Не поделишься? — спросила осторожно, давая шанс отступить, если ученик того захочет. Не настаивала. Сказала, чтобы парень понял, что это важно, что это ключ к разговору, ключ к помощи, которую она может оказать.       И Влад закрыл глаза, смакуя услышанную фразу на языке. Мир внутри него замер на несколько бесконечно долгих секунд, пока он решался и собирался с мыслями. Сердце барабанило в груди как бешеное от выброса адреналина. Парень будто бы смотрел в глаза зверю, а не должен был рассказать психологу о любви. Хотя, казалось, что встреча с голодным медведем была предпочтительнее, чем предстоящие откровения.       — Я влюблен в своего отца, — выдохнул обессиленно спустя минуту тишины, разрезая ее настоящей и важной правдой. И, переведя неуверенный взгляд с рыбок на психолога, увидел, как изменилось ее выражение лица. Почти незаметно. Едва-едва, но Влад видел. Видел все. Непонимание, испуг, неприятие и подозрение, словно парень мог шутить на эту тему со слезами на щеках. В секунду все это промелькнуло в чужих глазах, и парень ухмыльнулся, выпрямляясь на стуле, чтобы размять затекшую спину. — Да, именно влюблен. Как в Виталия был влюблен или бывшую. Даже не влюблен, а люблю. Я хочу его… Хочу быть с ним, несмотря ни на что. Знаете, там… времени вместе проводить много, жить с ним, быть с ним. Любить, все ему отдавать, сексом с ним заниматься. Я люблю его как отца и как мужчину. Да, как отца все еще люблю, сильно, конечно, но… — покачал головой и вновь откинулся на спинку стула, отмахиваясь от собственных слов. Он не мог объяснить того, что чувствовал.       Влад не думал, что расскажет это хоть кому-нибудь, но сейчас слова вылетели на удивление легко, будто он говорил сам с собой в мыслях. Ни страха больше не было, ни стыда — ничего. Сказал их так, будто описал то, как он утром почистил зубы.       Или он действительно так сильно устал, что обесценил серьезность происходящего, либо просто разговорился, ценя то, что его слушают и не перебивают. И слушает его человек совершенно далекий от его жизни и жизни его семьи. Это… внушало доверие.       Девушка молчала. Только моргала и смотрела на парня. Влад почти что слышал как судорожно она пыталась собрать в голове всю информацию, которую когда-либо слышала и усвоила за годы учебы и практики.       — Я уже почти 7 месяцев из этой параши выбраться пытаюсь и все безрезультатно. И гнобил себя за то, что вляпался в это, и запрещал себе любить, пытался забыться всячески, Виталия, блять, ранил своей тупостью. И я так же позволял себе его любить, втайне грезил о нем, о том, как у нас все хорошо будет и мне позволят коснуться его. Ни хуя из этого не работает. Отец далеко — я не могу жить без него. Он близко, и я умираю потому, что ближе быть не могу, — умыл лицо и встал со стула, чтобы дать кругаля по кабинету. Он нервничал от собственных слов, надо было успокоиться. — Хочется не вам это говорить, а ему. Но он убьет меня, если я рот открою. Классный синяк, да? — ткнул себе в челюсть и поморщился от ноющей боли. — Утренний. Это он еще слабо. И я не виню его. Я не понял, за что именно был удар, но, видимо, было за что. У меня экзамены на носу, а все, чего я хочу, это чтобы он обратил на меня блядское внимание. Все, чего я хочу, это подойти к нему, обнять и прошептать «пап, я люблю тебя». И чтоб он понял, как именно я его люблю. Блять, — вновь сел в кресло и закрыл лицо ладонью, прячась от солнца и пытаясь сдержать новые слезы. — Пиздец, как это тяжело. Я просто хочу сдохнуть. Пойти по пути Димы. Теперь понимаю его. Я понимаю папу, что тоже хотел уйти из жизни. Я теперь прекрасно понимаю, что может чувствовать человек, чтобы принять решение уйти из этой жизни. Она становится невыносимой. А все потому, что я просто, блять, люблю. Искренне, сильно и безответно. И не какую-то девчушку из соседней школы, а собственного, нахуй, отца…       И вновь тихо заплакал, услышав своим голосом только что сказанные слова.       Владу хотелось, чтобы его обнял хоть кто-то. Хоть кто-нибудь. Обнял, погладил, поцеловал в лоб и сказал, что все будет хорошо, все образумится. Что это ерунда. Решение проблемы — вот оно, легкое, прямо перед носом. И в то же время он не хотел подпускать к себе никого. Хотел покрыться пылью где-нибудь далеко от дома и умереть. Потому что он не хотел прекращать этой пытки, что проживает день за днем. Не хотел прекращать любить мужчину. Влад хотел взаимности, жил ради этой мечты, грел ее, хранил, как что-то более ценное, чем собственное благополучие. Любовь как «прости» за все, что Влад когда-либо сделал. И не только за это. Просто потому, что любит. Безвозмездно, открыто и сильно.       — Влад…       — Не хочу ничего слышать, — всхлипнул он и услышал звонок на второй урок. — Ничего не говорите. Я… на хуй все. Я устал. Нихуево так устал, — продолжал говорить приглушенно из-за приложенной к лицу ладони, что скрывала половину рта и искажала слова. — Реально устал. Его равнодушие, его удар сегодня за… за что-то. Его удар по губам, когда он встал на сторону суки… Я не выношу больше. Я не хочу прекращать этого, я упиваюсь этой слабостью. Я хочу, блять, быть с ним. Рядом с ним я не чувствую ничего другого. Мне, блять, воздуха не хватает. Я умираю, как сильно хочу быть с ним, — сказал опустошенно, сразу сгибаясь пополам и пряча лицо уже в обеих ладонях. Он ярко ощущал, как вновь начало полыхать сердце от неозвученных и безответных чувств. — Мне бы одной его улыбки хватило, одного слова доброго, чтобы прожить с легким сердцем еще немного. Я на все готов ради хотя бы дня взаимности. Не могу думать о том, кого именно он любит, не могу смотреть на них вместе. Я даже мать ненавижу за то, что она ему больно сделала. Себя ненавижу, что больно делал. Хочется собой пожертвовать ради его благополучия. Сука, какая же это нездоровая хуйня… По какой же, нахуй, тонкой грани я хожу, — отнял ладони от лица и посмотрел на то, как они дрожат. Его бил настоящий мандраж.       Говорить все эти вещи вслух было странно. Но почему-то было плевать, несмотря на то, что еще час назад он боялся. А какое-то время назад думал, что все это умрет вместе с ним.       — Не знаю, зачем я говорил о Диме, не знаю, к чему было предисловие. Вот она главная проблема моей жизни, — всхлипнул и утер слезы со щек. Вновь начал смотреть на рыбок. Вновь пришло приятное опустошение. — Я устаю. Все. Предел, — проговорил тихо, обессиленно. — Я порежу себя, — решил внезапно и нахмурился, повторяя только что сказанную фразу про себя.       Да, в этом что-то было.       — Может, это привлечет внимание отца ко мне. Может, он задумается. Раз ему все равно на остальное. Может… это что-то изменит. Жаль, что я мертв буду и не увижу этого. Жаль, что я ему в очередной раз больно сделаю из-за своего больного эгоизма. Но я говорил, я готов на все ради него и его внимания. А фантазия у меня хуевая, — улыбнулся безрадостно и встал. — Да. Спасибо, — посмотрел на психолога. — Разговор реально помог, — усмехнулся грустно и поднял с пола рюкзак. — Хотя бы решил, что именно нужно для жизни.       — Влад, я не могу отпустить тебя в таком состоянии. Давай ты еще немного посидишь тут и мы поговорим?       Влад закачал головой.       — Да все со мной нормально, — отмахнулся безразлично. — Я трус. Не робей, — улыбнулся тускло и накинул лямку на плечо. — Ничего я с собой не сделаю, — сказал неуверенно и перевел взгляд в окно, продолжая думать об этом. — Досижу до конца уроков. Пойду домой, поем, с собакой погуляю, музон послушаю. Посмотрю на когда-то забытую тетрадку друга… — проглотил ком в горле и посмотрел на взволнованного психолога.       Ее волнение, ее чертово беспокойство о его жизни — бесило. Хотелось прямо здесь вытащить перочинный ножик из рюкзака и полоснуть себе по венам.       — А потом лягу спать. И так изо дня в день… Я этот урок досижу в туалете, ладно? Успокоюсь. А вы скажите, пожалуйста, учителям, что я у вас был? — попросил спокойно, вежливо и улыбнулся так искренне, как только мог.       Девушка молчала, внимательно следя за учеником, ища за ним опасное поведение. Влад понимал, что она не хочет его отпускать и ее надо было как-то успокоить.       — Ну что, мне расписку написать, что все ок будет? — развел руками и поймал сползший с плеча рюкзак.       — Влад, у меня есть несколько оснований полагать, что все более серьезно.       — Ну так полагайте, мне-то какое дело? Ваше дело слушать и помогать. Все. Вы выслушали и помогли. Спасибо вам, — поклонился шутливо, приложив одну из ладоней к сердцу. — Я, правда, пойду. Мне стало легче после разговора. Я думал, что никогда никому не скажу об этом, — хмыкнул и, не дав психологу времени для действий или слов, просто взял и вышел.       Как и сказал, он пошел в туалет, чтобы остаток урока провести там. Сел на привычный подоконник, достал телефон и до конца урока бездумно листал новостную ленту в соцсетях, стараясь вообще ни о чем не думать. У него еще будет для этого время.       «Я порежу себя» пролетело в голове уроке на четвертом, когда Влад усиленно пытался вникнуть в то, что говорил учитель. Мысль пулей разбила все спокойствие на осколки страха и смятения. Она была такой странной, но живой, настоящей, что не отпускала до конца учебного дня. Влад ходил как привидение по коридорам на переменах, сидел задумчиво на уроках и думал об этом. Что будет, если он решится.       Не было страшно. Не было радостно. В сердце и голове не было ничего. Только мысль, только решение, что это, наверное, верно. Влад был согласен с самим собой хотя бы в том, что он устал.       Психолог не ходила за парнем, не следила за ним по углам, чтобы узнать, как он там, не просила зайти. Влад ее больше не видел и не слышал. Ушел домой и там занялся тем, о чем говорил с девушкой в школе. Поел, с собакой погулял и заперся в комнате, надев на голову наушники. Достал тетрадку Димы, открыл ее и смотрел на знакомый почерк, все еще пережевывая мыслями сказанную в кабинете психолога фразу.       И в какой-то момент почувствовал то, что толкало на поступки. Хорошие и не очень — адреналин.       Холодный как лезвие ножа, резкий как удары боксера, он пробил парня от макушки до пят.       Ведь больше ничего не будет. Да, перед этим будет больно, а потом все. Не будет любви, не будет отца, желания страдать дальше, любить дальше. Все уйдет. Вся неразбериха и собственная глупость. А что будет потом… Влада уже волновать не будет.       И не думая много, парень встал со стула, снял наушники и пошел в ванную. У него не было мысли о том, чтобы запереться там, загуглить в телефоне туториал, как правильно резать вены и умереть. Нет. Он не хотел умирать в тот день. Понимал, что рано. Время не пришло. Да, в ванной он заперся, лезвие взял, разобрав бритвенный станок, руку порезал, чтобы хотя бы понять каково это. Но не сильно. Не пускал кровь так, чтобы залить ей половину ванной, не резал глубоко, не резал много. Пара порезов по запястью, рядом с выпирающей веной. Не больше. Расположил руку над раковиной и стоял наблюдал за тем, как стекает кровь вниз по руке, теряясь алой нитью в длинных пальцах и исчезая в водостоке.       В этом явно что-то было. Но что именно Влад не мог понять.       Отмыл раковину, перебинтовал руку, чтобы не светить подозрительными порезами на святом месте, собрал станок обратно и ушел к себе в комнату, дабы со спокойным сердцем лечь спать.       Будто не было ничего. Вообще. Ни разговора с психологом, который он очень быстро отпустил. Ни мыслей о смерти, трезвых и холодных, не первой попытки порезать себя там, где это делают суицидники. Он накрылся с головой и заснул спокойным сном.       Квартира в тот день была пустой. И от этого было по странному легко.       Следующий день начался тоже спокойно. Отец был дома. Почему-то один. Так как вещей Алёны Влад не видел в прихожей. На этот счет ничего не почувствовал. Хмыкнул задумчиво и пошел завтракать, не сосредотачиваясь на ее отсутствии. Позавтракал, решил помыться, погулял с псом и пошел в школу, петляя по привычным тропинкам и дорогам, чувствуя как немного щиплет порез под еще мокрым после душа бинтом. Менять его почему-то не хотелось. Плевать было на рану. И неосознанно посмотрел на ладонь, которую порезал себе несколько месяцев назад в школьном туалете. Погладил бледную полосу шрама и зашел в школу, чтобы начать новый учебный день.       Аня продолжала игнорировать бывшего, но время от времени Влад ловил на себе ее взгляды. Секундные, будто она оценивала его мимолетными взглядами, обдумывала что-то. Его это вообще никак не трогало. Он смотрел в ответ безразлично, холодно и только под конец мог выгнуть бровь, когда девушка вновь обращала на него внимание.       Это было даже смешно.       «Бабы» — думал Влад с грустной усмешкой внутри себя. «И ты как баба».       На втором уроке встретился с психологом, чтобы поговорить с ней. Буквально на пять минут. Сказать, что ему стало лучше, спокойнее. А потом пошел обратно на перемену, заметив напоследок ее настороженный взгляд, что упал на перебинтованную руку. Объясняться не посчитал нужным. Порезался, когда овощи нарезал или поранился, когда с собакой гулял. Что такого? Необязательно он должен с собой кончать и вены резать. Жизнь может повернуться по-всякому, чтобы поранить. И лезвие бритвы не единственная вещь, что могла нанести увечье.       — Мы улетаем с Алёной. Через неделю. Говорю, чтобы… Да просто, чтобы знал, — сказал отец вечером, когда зашел на кухню за чаем.       Влад взгляда на него не поднимал. Смотрел на разогретый плов, который приготовила девушка, и без аппетита ковырялся в нем вилкой. От отца пахло гелем для душа. Свежестью, чистой кожей и теплом. Хотелось сгореть прямо на кухне от переизбытка нежности и желания обнять.       — Куда полетите, — спросил без интереса. Вежливости ради.       Николай пожал плечами.       — В Карелию.       — Там красиво, — прошептал и проглотил ком в горле.       После ужина оставил еще два пореза, ненавидя себя за эту гадкую слабость. Хотелось думать, что он не такой, как все те, кто тоже режут себя, когда стоят на грани жизни и смерти. Когда из последних сил цепляются за нормальность, но уже приняли факт того, что хотят уйти.       Все было странным и опрокинулось на бок ненормальности очень внезапно. Влад не уловил момента. Неужели одна мысль могла повлиять на что-то?       Он не верил, утешая себя отрицанием.       Единственным, кто обратил внимание на перебинтованную руку, был охранник. Влад улыбнулся ему по-доброму и сказал, что занимается ремонтом мотоцикла, вот и повредил ее. Прошел дальше и пошел в класс, который еще был пуст. Уронил голову на парту и не заметил, как заснул.       В школе было на удивление спокойно, несмотря на шум на переменах. Парень утопал в бытовухе и тишине в душе.       До экзаменов оставались считанные дни. Влад выбрал физику, которую более-менее знал, географию, так как она была легкой, и все. Это он должен был сдать, а вот насчет алгебры уже был не уверен. Чертовы логарифмы, что они проходили во втором полугодии, так и не осели в голове. Да и вообще все, что было в новом году не осело в голове. По всем предметам. Он даже перестал пытаться вникнуть хоть во что-то. А учителя отчаянно заставляли своих учеников повторять все темы и решать на уроках тестовые задания.       Влад не пытался сделать хоть что-то, чтобы подтянуть за последние дни темы, которые будут на экзаменах по тем предметам, что он выбрал. Он вообще ничего не делал. Чаще сидел в комнате и смотрел в стол, покачиваясь на стуле из стороны в сторону, почесывая царапины под грязным бинтом. Смотрел на тетрадки, разбросанные по столу, ручки, пустые кружки, выключенный монитор и понимал, что это конец. Настоящий, окончательный конец. У него нет сил, чтобы жить так дальше. Влад наконец-то безвозвратно истощен.       Даже запах весны, свежая зелень и тепло, что будят желание жить в каждом, кто выходит на улицу, в парне не трогали ничего.       Стук в дверь оказался очень неожиданным и почти оглушающим. Влад дернулся на стуле и обратил все свое внимание на дверь, которая пока не открывалась. Наверное, человек ждал ответа, но Влад настолько отвык от того, что к нему вообще кто-то может постучаться, что не сразу сообразил, что нужно ответить. И так как дома были и отец и Алёна, Влад даже предположить не мог, кто именно это мог быть. Наверное девушка, так как отец обычно влетает в комнату, а не стучится.       — Да? — прохрипел севшим голосом, после наблюдая за тем, как приоткрывается дверь в комнату.       На пороге встал Николай, удивляя уставшего сына еще больше. Мужчина вернулся домой буквально двадцать минут назад и за это время еще не успел переодеться в домашнюю одежду. Но не это привлекло внимание парня. Отец был взволнован и не мог этого скрыть. И волнение мужчины медленно передалось сыну, что смотрел в ответ и молчал, не понимая, что происходит и что именно нужно отцу.       — Ты… не занят? — спросил неуверенно, все еще не выпуская из пальцев ручку двери. Влад хотел сказать «да», чтобы вернуться в состояние апатичной задумчивости, но на физическом уровне уже не мог сказать отцу «нет», особенно когда он сам пришел. И не важно с какими вестями. Поэтому покачал головой и опустил взгляд в пол, ожидая продолжения. — Хорошо, — выдохнул Николай и закрыл за собой дверь. — Поговорим?       Все внутри парня скрутило от взволнованного и пропитанного надеждой голоса. Он так давно не слышал такого тона по отношению к себе, что не сразу поверил в реальность происходящего.       — Поговорим, — сказал послушно, следя за тем, как отец прошел к разобранной кровати сына и сел на край.       Влад не тешил себя надеждами. Просто ждал.       Николай осмотрел комнату сына, которая стала одним большим бардаком. Разбросанные вещи, незакрытые створки шкафа и выдвинутые ящики. Тетрадки на полу, тетрадки на столе, грязная посуда, разобранная кровать, мертвые цветы Лены на подоконнике и пыль, которую не убирали с полок и стола уже полгода. Мужчина не заметил, как порядок в комнате сына превратился в это. Влад всегда следил за чистотой. Всегда убирался сам, не позволял грязи разрастаться. И даже мелкий бардак и кучу вещей разбирал довольно быстро. Его не приходилось тыкать в это носом. Сейчас же Николай видел, что что-то не в порядке. Давно он не заходил сюда, давно не обращал на это внимание. Комната сына стала тем единственным местом, которое было чисто его. Спрятаться, побыть одному, его мир, его склеп. И только сам Бог знал, что здесь происходило, пока он сидел взаперти.       Прокашлявшись в кулак, мужчина поднял глаза на сына, поймав его пустой взгляд. Влад продолжал молчать, в ответ смотря на отца, гуляя вольным взглядом по красивому для все еще любящего сердца лицу.       — Я… — начал было Николай, но осекся. — Кхм, я в школе был.       — Ммм, — промычал равнодушно и отвернулся обратно к столу. Собственные оценки парня не интересуют. — Я уж думал тебе нет до… а, неважно, — отмахнулся и взял со стола учебник по физике, чтобы сделать вид, что он типа учится и готовится к экзаменам.       — Влад, я… да, я дерьмовый отец, — выпалил Николай, и Влад опустил книгу на стол. — Но можно ведь было… Прости! — развел руками, обрывая предложение на половине, и нахмурился, не представляя даже, что именно ему стоит говорить. Влад обернулся через плечо к отцу. Конкретного ответа в голове не было. На речь мужчины. Влад не понимал, о чем он говорит и при чем тут школа. «Прости», что он двоечником стал и экзамены завалит? — Пожалуйста, давай просто поговорим. Нормально.       — Ты о чем вообще?.. — решил спросить, чтобы не ломать голову. На это не было сил. Развернулся корпусом к отцу, повернув стул, и тоже нахмурился.       «Прости» — это казалось какой-то шуткой.       — Мне психолог звонил. Позвал в школу, там объяснил ситуацию. Это же то, о чем мы с ней думаем? — кивнул на перебинтованную руку и выгнул бровь.       Влада будто облили ледяной водой. Ну конечно…       — То есть теперь тебе есть до меня дело… — выдохнул безэмоционально и устало провел ладонью по лицу. Все казалось таким абсурдным, что не укладывалось в голове. Но, если отец был спокоен, значит про любовь она не говорила. Влад немного успокоился.       — Ты делал это, чтобы привлечь мое внимание? Влад, прошу… — почти прошептал мужчина, — поговори со мной.       — Зачем? — удивился искренне, начиная злиться от того, что мужчина захотел поговорить с ним только тогда, когда сын захотел что? Умереть? Еще и психолог, что рассказала обо всем отцу. Злило. Устало так, почти игриво, но этого хватало, чтобы хмурить брови и звучать раздраженно.       — Влад… Я понимаю, что может быть тяжело настолько, что руки опускаются, но…       — Не надо вот только этого, а, — вздохнул и закатил глаза, откидываясь на спинку стула. — Я не понимаю одного… — начал уверенно, но быстро остановился, пытаясь собрать в кучку мысли. — Ладно, она тебе что именно сказала? Что я порезать себя хочу?       Николай кивнул.       — Ага, — почти промычал. — И теперь ты схватился за голову, что с твоим сыном что-то не так? А до этого что? — запустил пальцы в волосы и встал со стула. Нет, он отказывался принимать такую жизнь. Отказывался понимать происходящее. Даже думать об этом не хотел. Эмоции душили. Ему было все равно на свою жизнь еще пять минут назад. Он хотел умереть, да. А теперь Николай пришел сюда поговорить сам, заставляя сына вновь вспоминать, как ему дорог мужчина. Узнал, что происходит с сыном, волнуется и решает поговорить, будит желание жить дальше. С Влада хватит этого говна в жизни. Он устал от качелей. Он хочет заземлиться, желательно навсегда. Желает, чтобы все было прозрачно. Но рта для откровения открыть не мог. — Знаешь, пап, я на все готов был пойти, чтобы ты вновь меня хотя бы человеком считал. А теперь ты приходишь и просишь поговорить, и, знаешь… ты бесишь сейчас. Как только я решил сделать это, ты очнулся? Знаешь, па, поздно. Да, я хочу умереть. Потому что я устал.       — Давай просто поговорим! — тоже встал с места и вновь развел руками.       — О чем, пап? О чем ты сейчас хочешь поговорить? Не день назад и не два. Не неделю назад, не тогда, когда я из дома сбежал. Тогда тебя не волновала моя жизнь, ты пропускал мимо ушей все мои слова, игнорировал сообщения, что я люблю тебя, — говорил на удивление возмущенно, глядя прямо в глаза отцу. Спокойствие было только на лице, внутри же его била настоящая дрожь. И скоро эта дрожь пробила и пальцы на руках, заставляя кисти подрагивать. — Что сейчас изменилось, я понять не могу? Радоваться должен.       — Не говори так, — сказал тихо, опуская взгляд в пол и садясь обратно на кровать Влада.       — Как? Что тебе должно быть радостно, что твой ненавистный сын хочет с собой покончить?       Николай поджал губы, сцепляя пальцы в замок на коленях. Склонился вперед, облокачиваясь локтями, и прикрыл глаза.       — Почему?..       Влад хмыкнул, все еще стоя на одном месте. Мужчину ни то ударить, ни то поцеловать хотелось. Ни то просто уйти из квартиры хотелось и больше не возвращаться.       — Какая разница…       — Не говори так. Ты все еще мой…       — Сын? — закончил за Николая и выгнул бровь. — Это почему же я сейчас для тебя сын? Стал им потому, что я на грани? Что имеем не храним, потерявши плачем, ага? — вздохнул тяжело и плюхнулся обратно на стул, закрывая лицо ладонями. — Если бы не звонок психолога, ты бы не заметил моего состояния. Это самое печальное… Не было бы разговора, волнения твоего. Даже не знаю, радоваться, что она позвонила тебе, или ненавидеть ее за это.       — Влад, пожалуйста… — все просил Николай, не смея словами пока заходить глубже. Для начала ему нужно простое согласие Влада поговорить.       Влад открыл глаза и посмотрел на отца, что смотрел в ответ. Внутри все неприятно ныло из-за того, что происходит и как на него смотрит отец. Под ребрами тянуло, в груди щемило, и он понимал, что, наверное, стоит просто рассказать обо всем? Убить эту надежду в глазах отца, разочаровать его окончательно. Влад все равно помирать собрался, так можно и признаться, раз уж на то пошло. А потом просто выйти из окна. Не так сложно. И при понимании и, главное, при желании признаться, сердце с каждой секундой билось в груди все сильнее и сильнее.       — Поговорить хочешь? — спросил тихо, дрожащим голосом. Заметил кивок и улыбнулся. Грустно и тускло. — О том, что происходит?       Еще один кивок.       Было страшно. Очень страшно.       Язык отказывался шевелиться, голова адекватно работать. Влад то впадал в оцепенение из-за того, что хочет признаться, то расслаблялся и говорил самому себе «была ни была».       Парень смотрел на мужчину и покусывал кончик языка, снова и снова произнося про себя одну и ту же фразу, которая должна вылететь изо рта и сразу объяснить отцу, что к чему. Чтобы не приходилось объясняться, находиться с ним в одной комнате дольше положенного. Одна фраза. Несколько слов и все. Будет поставлена черная, жирная точка на их общении до конца дней. Николай или убьет сына собственноручно или вычеркнет его из своей жизни навсегда.       И, наверное, это правильно — прекратить мучить всех вокруг себя. Своим поведением, словами. Все, возможно, было бы иначе, скажи Влад отцу сразу, что происходит и почему он такой долбаеб. Может, с этим можно было бы что-нибудь сделать. Может, Николай психолога бы нашел или в психушку сына сдал. А может и убил бы. Влад мог бы сохранить семью в браке и не рушить ее своими выходками. Не гнал бы Виталия к черту на рога, не ломал его, не делал больно Ане. Но он был трусом и хранил признание до последнего. До конца своих жизненных сил. И это тоже казалось по странному правильным решением.       Признаться в конце.       Сказать эти слова и забыть обо всем разом. Отпустить, принять реальность, жизнь, которая после смелости наконец-то все поставит на свои места, откроет новые пути, по которым все, кто когда-то были задеты или ранены состоянием Влада, смогли продолжить двигаться дальше.       Сердце так быстро и тяжело отбивало в груди удары, что, казалось, делает это из последних сил. Терпит, работает, пока парень не осмелится признаться, чтобы потом затихнуть навсегда.       Влад не тешился надеждами. Не ждал тишины и спокойствия, принимал реальность и понимал, что может быть, если он признается. Что это станет, возможно, началом нового конца. Длинного и мучительного. Одной точкой из длинного троеточия.       И это тоже казалось правильным. Перестать наконец-то молчать. Быть мужиком, признаться.       Признаться.       «Признайся».       — Все началось в тот вечер, когда ты позвал меня поужинать после школы, помнишь? — начал неуверенно, пересохшим ртом, не чувствуя слов на языке и не чувствуя самого языка. Страха как такого-то не было в душе, но тело боялось, будто знало, какая боль может быть, стоит ему завершить рассказ. Оно дрожало, бледнело, Влад будто на один миг оказался в арктической пустыне, а не дома, где за окном светило теплое майское солнце.       Николай кивнул, внимательно слушая сына. Не перебивал. Смотрел в пол и терпеливо ждал продолжения истории.       — Я… я в туалет сбежал, когда понял, что что-то идет не так. Я тогда тебя сильно при… — вздохнул и закрыл лицо ладонями, понимая, что он не может это произнести. Физически не может признаться даже в том, что он ревновал отца к какой-то официантке. В парне не было столько храбрости и силы, чтобы сказать обо всем. — Не могу, — выдохнул потерянно и откинулся на спинку стула. — Я не могу… — повторил и уставился в потолок, убирая ладони от лица.       Но ему нужно было продолжать, чтобы закончить хоть что-то в этой жизни нормально. Наверное, отец имеет право знать. Он тоже пострадал. Он первый, кто попал под раздачу и единственный, кто все еще страдает. Он имеет полное право знать почему.       Поэтому Влад вновь взял себя в руки, хмуря брови и чувствуя, как бешено долбит сердце в теле.       — Сначала я приревновал тебя к Алёне, когда ты еще говорил о ней в машине, потом к официантке. А потом понял… Блять, — выдохнул почти что испуганно и закрыл глаза. С темнотой перед глазами было как-то спокойнее. Он не видел отца, мог представить, что его нет в комнате. Попытаться обмануть себя. Но понимал, что сказанные слова не будут искренними, не будут считаться произнесенными, если он не посмотрит Николаю в глаза. Влад хотел его видеть, когда будет говорить это. Сердце требовало. Поэтому открыл глаза и быстро поймал взгляд синих глаз, что, почти не моргая, следили за сыном. — Я понял, что я не могу без тебя…       «Скажи, признайся»       «Люблю тебя»       «Влюблен»       «Хочу быть с тобой»       «Целовать, трогать»       «Хочу сердце свое тебе отдать»       Николай уронил взгляд на ковер в середине комнаты.       «Скажи»              «Ну же»       — Я не знаю, когда все пошло наперекосяк. Ты всегда был мне дорог, тебя всегда не хватало рядом, а потом, когда я едва не потерял тебя, все стало… сильнее… Когда ты вернулся и стал собой, стал вновь смотреть на меня, как на человека, как на сына, я… я на седьмом небе летал от счастья. Кажется, тогда все сломалось, я не знаю.       «Я люблю тебя» — елозило на кончике языка. Невесомое, будто оно ничего не значило, будто это было простое «привет» или «пока». Словно эти слова ничего не весили. Как языки пламени. Только обжигали.       Николай продолжал молчать, глядя в пол.       — Я не шучу, когда говорю, что на все готов, чтобы ты внимание на меня обратил. Потому что это все, что мне нужно. Твое внимание. Я умираю без него. Я хочу сдохнуть, когда ты далеко, и я не могу быть рядом с тобой, пап.       Николай поднял озадаченный взгляд на сына и Влад, не моргая, смотрел в ответ. И, кажется, парень поймал тот момент, когда он был готов сказать то, что давно кусало его за язык и глотку. Что не давало жить все эти месяцы. Чертову правду, такую искреннюю. Самое ценное, что было у Влада.       Синие глаза манили к себе. Вытягивали слова из парня, как рыбу за леску из лунки морозным зимним днем.       — Я люблю тебя, пап, — выдохнул на грани слышимости, но был уверен, что отец услышал. И насколько приятно было произносить эти слова! — Я никого так сильно и искренне не любил как тебя. Я люблю тебя как отца. И я влюблен в тебя как в мужчину, и я ничего не могу с этим сделать, — голос начал дрожать. Глаза застилали слезы, покрывая рябью изображение мужчины, что вновь уронил взгляд в пол. Влад перестал его видеть. Он превратился в размытое пятно. — Меня это убивает, я не нарочно. Прости. Это просто есть. Я так сильно люблю тебя, что хочу умереть. Поэтому я режу себя, — всхлипнул и закачал головой, — в этом причина всего, что происходит. Прости, пожалуйста. Но я не могу иначе… Пап, — произнес одними губами и спрятал лицо в ладонях, начиная горько плакать.       Ожидаемой легкости слова не принесли.       Вместо спокойствия и так растерзанную душу рвало от боли дальше.       — Я не хотел. Я хочу вернуть все, как было. Прости, умоляю, — шептал сквозь всхлипы, сомневаясь, что отец его слышит, что он понимает хоть одно слово, что прорывается сквозь дрожащие губы и ладони, которые он прижимал к лицу. — Я скучаю по тебе. Я не могу видеть тебя с ней. Блять, пиздец… Я просто порежу себя и все. Все закончится…       Взгляд мужчины хаотично бегал по комнате сына, не смея зацепиться ни за один предмет. Не смея задержаться где-то дольше, чем на секунду. Он тяжело дышал, то сжимая, то разжимая челюсти, комкал в пальцах край простыни на постели сына. Он был испуган и не знал, что с этим страхом делать. Внутри гудела тревожная сирена и где-то на заднем фоне он слышал обратный отсчет.       Тик-так.       Тик-так.       Николай встал с кровати прежде, чем Влад пришел в себя.       Парень плакал, вздрагивая всем телом и пряча лицо в ладонях. Старался быть тихим, но разрушал тишину громкими всхлипами и поскуливаниями, словно еще говорил что-то, но не имел возможности произнести это твердо, уверенно, полным голосом. Кажется, у него была истерика. Тихая, внутренняя истерика на одного.       Николай вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь, и Влад, услышав тихий щелчок, замер и поднял голову, отнимая ее от влажных из-за слез ладоней. Посмотрел на кровать, где недавно сидел отец, и не увидел никого.       Внутри уже нечему было падать. Влад не почувствовал ничего. Ни обиды, ни страха, ни горечи. Радости тоже не было. Смотрел на пустое место, примятую простынь и просто был. Дышал, моргал, изредка носом хлюпал.       Он признался в своей больной любви и в ответ получил игнор. Тишину. Пустоту. Отец просто ушел, тихо закрыв дверь. И Влад даже не знал, чего именно ожидал, если не удара. Но ожидания явно не оправдали себя, как минимум потому, что, несмотря на то, что он знал, что взаимности не будет, все равно глубоко внутри ждал ее. Даже простого понимания хватило бы. Но Николай сделал по-своему — ушел, оставляя сына одного пытаться понять, что теперь будет после признания.       До конца дня Влад из комнаты не выходил и даже не слушал, что происходит за дверью. Надел наушники и вернул свое внимание к столу, делая вид, что ничего не было. Ни разговора, ни признания. Пытался поучить физику, пытался почитать и в конце концов сидел, смотрел глупые видео, стараясь всячески сделать так, чтобы мозг не работал в сторону сегодняшнего дня.       Он не ожидал тишины.       И от этого было по странному горько.