Отклонения

      Влад проснулся из-за холода, который сковал все его конечности и морозом проникал в легкие, обжигая изнутри нос. Как бы ни хотелось поспать дальше, холод дома не позволял этого сделать, и пришлось открыть глаза. Рюрик спал возле лестницы, изредка подергивая лапами, телевизор не работал, в доме почти звенящая тишина, не считая звука бензопилы, что проникал через закрытые пластиковые окна.       Парень облизнулся, чувствуя сухость во рту и то, как саднило губы. Слегка, но достаточно для того, чтобы замереть, вспышкой вспоминая окончание вчерашнего вечера. И весь холод, что витал в доме, мигом развеялся, уступая место жару, что окатил Влада с головы до ног. И что именно это были за эмоции он не до конца понял, но там точно был страх.       Ему стало страшно вставать с дивана и куда-то идти.       Влад истерично надеялся, что все это бред его больного воображения, что он был пьян и себе что-то надумал, что это сон в конце-то концов. Но то, как саднили губы из-за щетины отца, как именно мозг вспоминал о том, что было, все это быстро говорило об одном — все произошло в этом самом доме, и затеял это первым не Влад, а Николай.       Парню захотелось заснуть и больше не просыпаться. В голове пронеслось столько вопросов, что она пошла кругом. Не хотелось сосредотачиваться на том, что было. Хотелось только понять, как действовать дальше и как теперь вести себя рядом с мужчиной. Что делать, как на него смотреть, что ему говорить? И стоит ли вообще. Ведь Влад был уверен, что ничего хорошего вчерашний поступок не принесет, что все это было одной большой ошибкой, которая в пух и прах разнесла все, что они только сумели объединить.       И что это было вообще?       Николай скучал?       Скучал так, что полез целовать собственного сына?       Влад нервно усмехнулся устало проводя ладонью по сонному лицу. Он в это не верит. Он верит в то, что мужчина был пьяным и с ним сыграл злую шутку факт про Серого. Влад объяснял себе это так, отказываясь верить во что-то еще. Мужчина запутался и был пьян. Настолько пьян, что целовал сына.       — Пиздец, — выдохнул Влад, задерживая пальцы на губах и против своей воли вспоминая каждое касание Николая к своему телу.       Пальцы на шее, на боках, на затылке. И при каждом воспоминании все отзывалось неопределенностью и волнами тепла, что согревали замерзшего человека. Было страшно и приятно одновременно. Будто сон. Будто не было ничего, просто воспоминание. Неосязаемое. Его невозможно проиграть вновь, вновь ощутить на себе, невозможно вернуться и что-то изменить. Просто мысли. Яркие воспоминания чего? Прошлого? Но почему прошлое не может быть наваждением или мечтами?       Влад тяжело вздохнул, закрывая глаза.       Он бы хотел, чтобы это было простыми мечтами. Так было бы легче. А сейчас в душе поселились только неприятие, холод и боль от того, что они идиоты и назад пути больше нет. Даже если Николай каким-то чудом все забыл — Влад не забыл. И больше никогда не забудет.       Он целовал его. Своего отца. И отец с готовностью отвечал на все его поцелуи.       Парень встал с дивана, игнорируя головокружение, и пошел на кухню, чтобы выпить немного воды и поставить себе чая. Похмелье было несильным, но неприятным, и от этого ощущения хотелось избавиться как можно быстрее.       Николай ушел с утра, оставляя сына одного. Даже пледом не накрыл, чтобы спасти от холода, и от этого было странно обидно.       Влад осушил стакан и щелкнул по кнопке на чайнике, выглядывая в окно и хмурясь от очередного солнечного дня. Хотя, может, оно и к лучшему. Они смогут просто пропасть в деревне, а не прятаться дома от дождя. Быть сейчас вдали друг от друга казалось наиболее подходящей идеей. Влад не знал, что делать с отцом, а Николай… Влад боялся думать, чего хотел он. И не думал, слушая как закипает в чайнике вода.       Он отказывался принимать факт того, что они целовались. Что отец трогал его и, может, наслаждался этим. Что позволил парню трогать в ответ. Насколько надо быть пьяным или беспечным, чтобы позволить себе это?       Грязно выругавшись, Влад ударил кулаком по столешнице и замычал от тупой боли в ладони и костяшках. Он не хотел думать об этом, но не мог остановиться, вновь и вновь проигрывая в голове все, что помнил, и чувствовал в то же время, как однозначно реагирует на это тело, но неоднозначно душа. Да, он вновь был влюблен, неосознанно хотел этого, и поэтому факт прошлой ночи бил в сто раз сильнее простых грёз.       Факт.       Это реальность. И мысли о реальности.       Кружилась голова и горело сердце в желании повторить и в то же время уехать как можно дальше от всего этого абсурда.       Николай прошел под окнами и Влад замер, цепляясь пальцами за край столешницы. Ни то в страхе, ни то в напряжении. Буквально секунда, а парень уже был готов бежать. Смотрел на залитый солнцем участок, слушал как зевает проснувшийся пес, как топает отец на крыльце, как хлопает дверью и идет внутрь. Влад не дышал, пока слушал как тот идет по коридору, как открывает дверь в сам дом. Смотрел на улицу и не двигался, судорожно перебирая каждую мысль, что проносилась мимо.       Он надеялся, что сможет сойти за мебель. Наивно и по-детски, но за эту мысль он схватился, когда услышал шаги отца позади себя. Пальцы ныли от того, с какой силой он сжимал край столешницы, грудь горела от нехватки кислорода. Влад был готов на все, чтобы все образумилось, решилось или что-то началось, чтобы новое начало привело хоть к чему-нибудь без его участия и его первых шагов. Но шаги Николая удалились быстро, будто мужчина, увидев сына на кухне, сразу ретировался.       Влад смог дышать, когда услышал как отец вышел, кажется, даже не сделав того, чего хотел. Только Рюрика с собой забрал. Влад это понял потому что увидел пролетевшее за окном серое пятно. А следом крик мужчины «стой, паскуда». Улыбка появилась на губах без воли парня, но следом горло сковало страхом и злобой на самого себя, потому что какого черта он ведет себя так? Он хотел этого годы назад. Он мечтал об этом, представлял, он дрочил с мыслями об отце, смотрел на его промежность одним вечером и не ощущал ничего противного. А сейчас они поцеловались, а Влад готов рвать и метать от непонимания того, что происходит внутри него, у отца, в их жизни. Что с этим делать? Как себя вести?       Глупые мысли улетели довольно быстро, стоило Николаю вновь пройти под окнами, сжимая в руке край цепи, на которой сидит пес. Должен сидеть.       Влад боялся всего. Прошлого, настоящего и будущего. Всего, что касалось отца и самого парня. Всего, что касалось их вместе. Он, кажется, был не готов ни к чему. Ни к каким выводам и фактам. Ни к анализу, ни к мыслям. «Пошло бы все к черту» — думал Влад, но мысли как наваждение не покидали голову, заставляя раз за разом перемалывать осознание того, что именно случилось, как случилось и с кем.       Влад выпил чай, слепо глядя на стол. С пустым взглядом помыл кружку и в какой-то момент, вешая ее за ручку на сушилку, понял, что ему бы уехать, потому что смысла в его пребывании тут больше нет. Глупо было надеяться, что отец захочет обсудить произошедшее. Влад сам был не уверен в том, что он готов к этому. Все слишком… странно и непривычно. Хочется сбежать от ответственности и абсурда. Он безумно хотел произошедшего годы назад, но был не готов встретиться с реальностью и последствиями лицом к лицу в данный момент. Не думал, что будет так тяжело и страшно. Он будто был не готов морально. И ладно бы все было на трезвую голову…       Влад даже так был к этому не готов. Его тошнило от страха и непонимания всего. Абсолютно. Себя не понимал, отца не понимал, погоду, собаку, что не давалась хозяину, бегая по участку.       Парень любит его. Как отца, как мужчину, как человека в целом. Но не мог смириться с тем, что все произошло так непонятно, необъяснимо и быстро. Разум выкрикивал время от времени: это неправильно и мерзко, чувак, одумайся! И Влад соглашался. Будто медленно, но верно осознавал, что это в конце концов его отец, а не незнакомец с улицы. И они вроде как целовались.       Проверив заряд на телефоне, парень вышел из дома, сунул сигарету между губ, втянул запах осени и деревни и осмотрелся, пытаясь понять, где отец, чтобы не сталкиваться с ним. Не знал, зачем вышел, куда пойдет, что будет делать, о чем думать. Закурил, щелкнув зажигалкой, и увидел силуэт рядом с собой, что быстро сменил траекторию движения, вырывая из парня раздраженный смешок.       Это было красноречиво.       Николай трус, парень трус, но Влад не мог в открытую назвать так ни себя, ни его. Все сложнее. Был бы отец другом — вероятно, можно было бы поговорить, объясниться, продолжить. Но это папа… И не то, чтобы парня это останавливало раньше. Просто раньше это были мысли и желания. Теперь все взаправду, и било в голове иначе. Может, они не занимались сексом, не перешагивали какие-то границы более тесного контакта, но и поцелуй с прикосновениями к голой коже нельзя было так просто списывать со счетов. Они, опять же, не друзья, и Николай четко выражал свою позицию отвращения пару лет назад. И плевать на Серого, что у отца, может быть, был опыт. Но и то было ошибкой: война, суматоха, мозги набекрень, далеко от семьи, мужчина сам это понимает и стыдится.       Когда к нему подбежал Рюрик, Влад улыбнулся и протянул собаке ладонь. А затем улыбнулся еще шире, когда ему дали себя погладить.       — Ну что, чертила, шалишь? — усмехнулся он, закусив фильтр. — Рад был с тобой познакомиться, хоть ты еще тот гондон. Жаль, поздно мы с тобой смогли контакт наладить.       Кобель фыркнул будто в ответ и обернулся, когда к террасе подошел Николай, держа в руке все тот же конец от цепи. Длинной и тяжелой. Влад не стал прятаться и замирать, хотя почувствовал, как ледяной струей пронеслись страх и неприятие по венам. Спокойно докурил сигарету и скрылся в доме, не смотря на мужчину и даже не думая с ним говорить. Не он эту кашу заварил, не ему ее расхлебывать. С ним захотят поговорить — он выслушает. Не больше.       Вообще все казалось по-детски глупым. И от этого злило.       Два взрослых человека, не могут поговорить и разговором решить проблемы — это уму непостижимо. Все куда-то прячутся, чего-то боятся и будут бояться еще долго, потому что не могут решить все здесь и сейчас. Потому что не понимают, как на это реагировать. И ничто не пугает так, как неизвестность, собственные чувства и эмоции. А еще ошибки. О, Влад многое знал об ошибках.       Он не знал, что делать. Что из всего выбрать и что будет правильным? Остаться, дальше жить молча? Растрясти его на разговор? Или просто разойтись раз и навсегда и закончить весь этот спектакль больного инцеста.       Влад все еще ничего не понимал и не знал, что делать и правильно ли он все-таки поступает. Казалось, что он снова очень профессионально обманывает себя.       Все это заранее казалось таким глупым… Вся эта поездка на охоту. Как предлог все сломать опять. И кто виноват? Кажется, что никто. Просто обстоятельства так сложились. Совокупность их жизней. Влечения друг к другу.       — Надо валить, — шепнул под нос Влад, стоя на первом этаже и рассматривая лосиные рога, на которых висело два ружья.       И внутри против воли парня все скрутило и защемило, потому что это всё-таки было неправильным. Просто сбегать. И неважно, кто все начал. И насколько это противоречит здравому смыслу. Главное ведь то, кто все исправит и сделает первый шаг в попытке наладить общение и все расставить по местам. Но Владу было страшно делать этот самый шаг. Так страшно, что он не мог перестать смотреть на рога. Он не знал, куда сделать шаг, в какую сторону, зачем им это вообще нужно, и согласится ли отец на хоть какое-то движение со своей стороны, чтобы обсудить все.       Но он вчера был таким…       Влад не мог подобрать слова. Он чувствовал своим нутром как тепло отзывалось внутри от вчерашнего состояния отца. Его слова, взгляды, прикосновения. Будто все это что-то значило.       И те слова, просящие больше не уходить.       Грело и пугало.       «Насколько ты был пьян, пап…»       Было страшно, но нужно было хоть что-то сделать. Взять все в свои руки, подойти к дорогому человеку и, возможно, спасти хоть что-нибудь, что у них осталось. Отношения, как отца и сына, или сохранить зачаток чего-то нового. Романтического, интимного, очень опасного, но такого привлекательного и отталкивающего.       Влад провел пальцами по гладкому кончику рогов, словно пытался снять напряжение. Провел подушечками вверх, ощущая всю текстуру поверхности, и задел ремень ружья. Холодный, гладкий и жесткий. Парень надавил на кожу пальцами, царапая поверхность коротко стриженными ногтями. Злился, боялся и пытался в судорогах мыслительных процессов понять, что делать. Думал и слушал как поднимается по ступенькам отец. Как он хлопает дверью, как идёт дальше. И очень громко прозвучал звук того, как мужчина открывает дверь в дом.       Сердце шумом стучало в висках и дробью в груди. Влад отпустил рога, как только вошёл Николай. Стрельнул в него неоднозначным взглядом и заметил секундный испуг в его глазах. Стоял в проходе и не давал пройти глубже. Мужчина тоже замер, глядя на сына. Не сбегал обратно на улицу, не предпринимал попыток зайти внутрь дома. Только стоял и молчал с испугом в глазах. Как олень посреди дороги.       Влад смотрел на мужчину и слушал тишину в голове. Будто мысли разом вылетели из нее, стоило Николаю оказаться рядом. Ни воспоминаний, ни желаний, ни страхов. Не было вообще ничего. Парень лишь бегал спокойным взглядом по родному лицу. Смотрел в синие глаза с нотками страха, на морщинки рядом, рассматривал упавшие на лоб пряди черных волос, что выбились из прически. И, конечно, смотрел на губы, которые ему посчастливилось или нет, поцеловать той ночью. Тонкие, кажущиеся жёсткими, но оказавшиеся такими мягкими и податливыми. Они целовали с такой отдачей, с таким напором, что все ещё вело сознание. Николай был таким жадным, будто ждал этого все то время, пока сын был вдали. Влад смотрел на них и пытался смириться с тем, что это губы его отца. И Николай целовал в ответ все то время. Он все начал, он задал провокационный вопрос, он этого хотел. Хотел!       А теперь бегал от сына и молчал.       Влад смотрел на отца, вспоминая ночь, и следом вспоминал свое детство. Как часто мужчина пропадал на службе, как уроки проверял, когда был дома, как они всей семьёй переживали каждый раз, когда он оказывался под пулями, а потом лежал в госпиталях. Помнит каждый отпуск мужчины, который он старался провести с детьми, помнит каждое его возвращение после контракта или командировки. Счастливые, наполненные историями, улыбками и хлопками по плечу времена. Теплые, семейные и дорогие сердцу.       Парень смотрел на губы отца и вспоминал, как они целовали сына в макушку, по-отечески, с любовью и заботой. Опустил глаза на руки, что изучали ночью его торс с каким-то ненасытным наслаждением, как сжимали горло, и вспоминал, как эти руки нянчили его, обнимали и давали подзатыльники. Влад смотрел на отца, на человека, что был родным. Знакомым с рождения. Что зачал, воспитывал и любил парня как сына. Николай был отцом в первую очередь, и Влад смотрел на него как на отца. И на языке вертелось родное и теплое «папа», святое для любого ребенка и особенно для сына. И этого человека, которого Влад уважал и любил всем сердцем, он с готовностью и полной самоотдачей целовал. Эти самые губы, что целовали в лоб, он сминал мокрым поцелуем. Влад с наслаждением подставлялся длинным цепким пальцам, выгибаясь им навстречу. Тем самым пальцам, что держали его в детстве за руку и не отпускали, чтобы ребенок не потерялся.       Влад так хотел, чтобы ему ответили, он так мечтал о поцелуе, но теперь, после пережитого, он смотрел на отца и понимал, насколько это неправильно. И, понимая, представлял большее. То, что может зайти далеко за поцелуи. Представлял тяжёлый ствол отца в руке, его стоны и вздохи, как он будет толкаться в кулак сына или, еще лучше, в рот. Влад смотрел на пряжку ремня на штанах отца и представлял его уже вялый член, когда он кончит. Свою руку в его сперме, глубокое дыхание мужчины после оргазма и лёгкую улыбку на губах. И почему-то резко стало так страшно, что захотелось сбежать.       Он конкретно испугался того, что они натворили и могут натворить.       Но как же это привлекало в своей запретности.       — Чт…       Влад быстро сократил расстояние между ними и, прижав отца к стене позади него, поцеловал сам, обхватывая лицо и вклинивая ногу меж бедер, чтобы было не так легко сбежать.       Он не знал, когда успел собраться силами и мыслями, и не думал. Просто почувствовал толчок будто изнутри и сделал это, начиная наслаждаться процессом сразу, как почувствовал чужие губы под своими и цепкие пальцы на боках.       Он отвечал. Николай с готовностью и прежней жадностью отвечал, расслабляясь в руках сына, и не думал убегать или отталкивать, и Влад почти не верил в это, вновь ощущая, как стремительно уплывает реальность. Целовал, закрыв глаза, чтобы не испугаться, и не собирался останавливаться, пока его не оттолкнут, хоть и понимал, что пора останавливаться.       Это ли ответ Николая, что все хорошо?       Влад поддел чужую футболку под распахнутой курткой и коснулся горячей кожи. Провел пальцами по напряженному прессу и остановился на ребрах, чувствуя как с каждой секундой все сильнее и сильнее напрягается мужчина, чтобы следом наконец-то окончательно расслабиться. Сам аккуратно, почти нежно, обхватил ладонью чужую шею и сдавил, лишая свободного доступа к кислороду и пережимая артерии. Отстранился от губ и открыл глаза, чтобы на секунду позволить себе взглянуть на мужчину. И, решив глянуть мельком, завис.       Влад ничего не понимал. Смотрел на уплывшего, готового, кажется, на все отца и пытался понять, что и когда он успел упустить. Когда мужчина стал таким, когда изменил себе и захотел происходящего? Ведь было ясно, что ему нравится, по темному прикрытому взгляду, по тому, как сам охотно потянулся за лаской и прекратившимся поцелуем, цепляясь пальцами за парня как за спасательный круг. Носом по шее провел нежно, втянул воздух и заботливо и в то же время хищно поцеловал, прижимая сына теснее к себе. Теснее и теснее, будто хотел слиться с ним. Влад туманным взглядом смотрел в дверь перед собой, только и чувствуя как развязно и мокро целуют его шею и сминают кожу сквозь футболку на боках. Как покусывают, вжимаются в него, дышат им. Это ни то пугало, ни то плавило разум. И закрывая глаза от сладкого и низкого стона, что вырвался из отца, когда тот жадно поцеловал его где-то под челюстью, прикусывая тонкую кожицу, в последний раз подумал: стоит ли зацикливаться на этом. Есть ли тут что-то неправильное.       Но что могло быть неправильного в том, что отец вылизывал шею и рот сына, цепляясь за него, как за единственную возможность остаться в живых, а сам сын хотел большего, отпуская недавнее молчание и недосказанность?       Влад не понял, когда все превратилось в борьбу, когда каждый хотел получить и отдать больше. Поцелуи превратились в укусы, пальцы до боли и синяков сминали кожу, рука на шее отца сжалась так сильно, что тот захрипел, откидывая голову назад и врезаясь затылком в стену позади себя. И Влад, скользнув взглядом по обхваченной шее, поборов желание присосаться к ней и двинуть бедром, чтобы притереться к паху отца, прислонился к шее носом, убирая ладонь и наконец-то замирая, вдруг понимая, чем именно они заняты и какие проблемы пытаются замолчать поцелуями. И, нежно водя кончиком носа по мягкой и теплой коже, втягивая любимый запах, чувствовал как становится нестерпимо горько от происходящего.       Ему нравилось, но он не готов заниматься этим без объяснения мотивов. Своих и отца.       — Что это было? — прохрипел Николай не своим голосом, и Влад усмехнулся.       — Это ты мне скажи, — ответил мягко, и оставил легкий поцелуй под ухом податливого отца.       Мужчина молчал довольно долго, замерев в руках парня, так и не открыв глаз. И от молчания, которое было громче слов, стало ужасно горько.       — Пап, — шепнул следом, тоже закрывая глаза и в последний раз прижимаясь к мужчине. — Все это неправильно.       Николай осторожно переместил руки на спину сына и просто обнял его, мягко и аккуратно, заботливо прижимая к себе. Ткнулся носом куда-то в висок и нервно вздохнул. Влад не двигался, наслаждаясь близостью и теплотой мужчины. Горло сковало, внутри все завыло одинокой псиной, но он прекрасно почувствовал разом насколько все это выходит за рамки даже недозволенного. Все слишком неправильно. Слишком тихо и необъяснимо.       Это пугало. Это был не его отец, что ненавидел сына за то, что он поцеловался с Димой.       Влад чуть отстранился и посмотрел на отца. Рассмотрел сведенные на переносице брови, ровный нос, который не так давно щекотал тонкую кожу на шее и заставлял видеть перед глазами только темноту. Смотрел на покрасневшие губы, что жадно целовали в ответ, на синие глаза, смотрящие куда угодно, но не на сына. Любимые глаза, любимые губы, любимое все. Теплое, привычное, настолько родное, что это не хотелось забывать и всегда хотелось видеть перед собой.       Не думая дважды, следуя порыву нежности и любви, Влад вновь поцеловал его. Так мягко, как только мог. И каково было его удивление, когда его так же нежно и охотно поцеловали в ответ, закрывая с готовностью и наслаждением глаза.       Влад устал ничего не понимать, тая от осторожного поцелуя и нежности, что исходила от мужчины.       — Ты идеален, — почти неосознанно шепнул в губы отцу и отстранился, сразу замечая, как изменился взгляд Николая с мягкого на запуганный.       Хотелось поцеловать еще, показать как этот человек дорог парню, как его любят несмотря ни на что. И Влад быстро вспомнил вчерашние слова отца, что тот хотел бы научиться любить снова. Но он умел. По-своему, как мог. И детей и жену. Сына устраивало. По крайней мере недавно он отлично это почувствовал.       Влад до боли сжал челюсти, когда заметил неподдельный страх в глазах отца. Захотелось выкрикнуть: «да что с тобой происходит», но вопрос оказался глупым спустя всего секунду, потому что парень быстро понял, что мужчина просто боится. Он боится абсолютно всего и, наверное, включая самого себя. Влад понимал. Он тоже боится. И не хотел пугать его и себя еще больше.       Надо собраться и быть более смелым и решительным. Плюнуть на все, и, если Влад желает хоть что-то сохранить, исправить, ему придется взять на себя ответственность за это. Сделать тот самый страшный первый шаг в неизвестность. И он сделает. Будет осторожным, любящим и мягким. Внимательным и заботливым, пока Николай не успокоится и не захочет поговорить сам. Влад наконец-то почувствовал ответственность за все, что происходит. И даже если он не виноват в том, что полюбил, он виноват в том, что Николай треснул. Где-то глубоко-глубоко внутри он треснул и сделал шаг вперед, к сыну. В новой болезненной привязанности. Горячей, как подожженная смола и смертельной для рассудка.       Это не простая любовь. И Влад, глядя на мужчину, ощущал это в стократном размере.       — Люблю тебя, — сказал мягко, бегая взглядом по растерянному лицу отца. Влад не смог сдержать мягкой улыбки из-за этого взгляда. Мужчина становился слишком уязвимым, открытым и нежным из-за одной только растерянности, и парню сразу хотелось обнять его или хотя бы поцеловать. Особенно после того, как уже ощутил эти губы на своих. — Я не буду давить и настаивать, — все говорил, мягко, тихо и успокаивающе, не сводя взгляда с лица мужчины, что продолжал смотреть куда угодно, но не на сына. — Только не бегай от меня. Не делай вид, что ничего не было и что я — чума. Давай признаем тот факт, что это случилось, хорошо? Я прошу только этого. Посмотри на меня и кивни, не надо говорить, если не хочешь. Просто кивни. Ведь ты меня поцеловал ночью? И ты ответил сейчас. Да, пап? У нас все хорошо? — спросил с надеждой и толикой страха и в напряжении поджал губы.       Николай поджал губы, хмуря брови и опуская взгляд к мыскам своих ботинок. Влад сделал шаг назад, позволяя мужчине вдохнуть и подумать. Решиться на этот страшный, но важный для них двоих кивок. Принять произошедшее хотя бы внутри себя, если вдруг мужчина бегал от этого и даже не пытался подумать обо всем. Парень молчал, смотря на отца. Надеялся, что тот кивнет, посмотрит на сына и кивнет. И никуда не убежит. Это главное. Чтобы не сбежал, принял и остался рядом. Ведь если все будет иначе… Влад сбежит на службу. Он не вынесет того, что будет, если Николай пошлет его или развернется и уйдет. Точно не после всего того, что он пережил и что получил ночью и сейчас.       Мужчина молчал долго, прижавшись поясницей к двери позади себя. Смотрел в пол, скрестив руки на груди, а потом закрыл глаза, будто прячась от сына в темноте.       — Прости, — вздохнул, и от этого «прости» Влад почувствовал, как из пальцев ускользает нить, что держала их вместе, и которую он отчаянно пытался удержать попыткой поговорить. — Это заранее обречено на провал.       Парень облокотился рукой о стену рядом с отцом, пытаясь понять, как на это реагировать и найти точку опоры в покачнувшемся мире. Он ускользал прочь и беззвучно рушился, погружаясь в холод и темноту. Медленно, но ощутимо. Влад не моргая смотрел на рукав куртки отца и пытался собраться силами, чтобы стойко принять правду.       — Ты вот шутишь сейчас? — произнес неуверенным голосом, надеясь, что ему послышалось. Слова отца, собственные мысли, летавшие в голове и кричавшие только то, что нет, отец не шутит.       — Я не шучу, Влад, — подтвердил мысли мужчина, и парень закрыл глаза, собрано вздыхая. — Я пытался смириться с тем, насколько это неправильно. Но мне кажется, что я не смогу с этим смириться, как бы ни пытался. Твои слова только подтвердили это.       — Ты сам меня поцеловал вчера, — почти что зарычал Влад, почувствовав, как об него и об его чувства вытерли ноги. — Ты, блять, сам спросил, люблю ли я тебя еще.       — Да, — согласился Николай. Спокойно и просто. — Я думал, что будет легко, но отвечать за свои поступки тяжелее, чем думать о том, к чему приведут твои действия. Я признаю, что облажался, — говорил спокойно, краем глаза следя за сыном рядом. Влад поражался ровному тону и словам, но молчал сам, хотя дрожал изнутри от обиды и злобы. — Ты мне нравишься, Влад. Я хотел тебя целовать, но я не хочу рыть яму еще более глубокую, чем она уже есть. Раз уж разговор зашел об этом, то извини. Я в первую очередь твой отец. Не должен был. Мне, правда, жаль, — попытался поймать взгляд сына, но Влад смотрел куда угодно, но не отца. — Я обязан был пресечь это, но сам стал тем, кто заварил эту кашу. Я не хочу, чтобы ты уезжал, но мне не по себе, и в то же время я хочу тебя целовать дальше, держать рядом с собой, но… — вздох. — Нам лучше разъехаться, — выдержал паузу и покачал головой. — Ты прав, это неправильно. Нам лучше остановиться, пока мы можем. Пока не поздно.       Парень пару раз моргнул, прогоняя поток мыслей в голове. Отказывался верить в услышанное и думать над словами мужчины сейчас. Решил пожить с первыми впечатлениями, а там — как пойдет.       — Я не знаю, что еще сказать, — вздохнул Николай. — Я скучал по тебе, это правда, но это все… Я правда думал, что будет легче. Что будет просто. Стоит только сделать шаг, и все наладится. Но лично для меня стало хуже. Я запутался, Влад…       — Пошел ты, — только и сказал парень, обходя отца и выходя в открытую дверь.       — Влад!       В одну секунду он принял решение уехать отсюда.       Вышел и спокойно пошел в сторону домов друзей отца, даже не переодеваясь в свою одежду, что все еще валялась в спальне на втором этаже.       За ним никто не шел, никто его не окликал, и парень спокойно спрашивал то у одного, то у другого по поводу электричек и автобусов и кто может его отвезти на станцию или остановку. И друг отца по имени Максим вызвался довезти парня до станции и рассказал, как он может вернуться домой. Не расспрашивал, почему он принял решение уехать, не спрашивал, что с отцом. Просто встал и сказал «поехали». И Влад молча его благодарил за готовность помочь не задавая лишних вопросов.       Парень не знал что будет, увидятся ли они еще с отцом, смогут ли жить с этим в памяти и нормально общаться. И не хотел думать. Вообще ни о чем. Внутри такое опустошение после того, что сказал Николай, что не хотелось дальше мучить себя бесполезными размышлениями. Влад не хотел думать и все равно вскользь раздумывал, когда это началось, почему, почему Николай позволил этому случиться. И не один раз, а трижды. И все три раза отвечал с готовностью и полной самоотдачей.       Как глупо. Будто разум покинул обоих.       Ответов уже даже не хотелось. Хотелось успокоиться и унять тоску, что грызла изнутри как червь.       Влад был абсолютно потерянным, когда ехал домой. Едва понимал, где сделать пересадку, путал слова, когда приходилось общаться с людьми и проводниками, не забрал сдачу с билета на автобус и в Москве пришлось топать пешком в ночи, чтобы добраться до дома, так как на такси денег больше не было. Влад шел, сунув руки в карманы, и не спускал взгляда с асфальта, перемалывая в голове минувшие дни, которые он мог бы назвать лучшими и худшими одновременно.       И заходя домой, стараясь никого не будить кроме пса, который воем сам всех разбудил, решил дать себе время пережить случившееся и потом уже думать, как с этим быть. Но, поглаживая пса, пряча лицо в его шерсти на шее, понимал, что ничего хорошего в будущем не будет. Что прошедший разговор — это точка, которую он недавно стёр и на ее место поставил новую маркером. Они не могут быть вместе, так как это неправильно, Николай не позволит, как бы вдруг самому ни хотелось, Влад тоже не позволит, потому что… потому что боится. Просто боится. Как бы ни хотелось обратного. И всё-таки это неправильно. Чертовски неправильно хотеть отца и наслаждаться поцелуями с ним же.       На следующий день парень выслушал упреки от матери, что он уехал и ничего не сказал, а она все узнала от бывшего мужа через несколько дней и места себе не находила, и дозвониться никому не могла. Он почти устал это выслушивать и ощущать себя снова ребенком, а еще устал от ощущения опустошения со вчерашнего дня, поэтому разругался с ней в пух и прах, в грубой форме высказал что опека ему не нужна и он уже взрослый мальчик, чтобы самому решать куда и с кем идти и не предупреждать никого перед этим.       Влад сидел в комнате и не знал, что делать. Почти в панике пытался придумать как смириться с происходящим и стоит ли вообще мириться с ним. Что делать с отцом. Как жить? И вновь зацепился мыслями за службу, но понимал, что нельзя делать поспешных выводов, особенно вновь бросаться в огонь. Он знает теперь на своей шкуре как сильно может быть плевать на звук автоматной очереди вблизи, если неосознанно убегать от своей жизни, как может быть плевать на себя, на свое будущее. Влад прекрасно осознал, что значит жить одним днем, и не сказать, что его не привлекала мысль вновь убегать от себя и бросаться грудью на опорники врага. Но пока только думал и ждал, давая себе время решить хоть что-нибудь и немного остыть.       Водя пальцами по коротким волосам, Влад смотрел на пол и пытался принять мысль того, что он целовал Николая. Что тот отвечал и как отвечал. Как жадно целовал в ответ, трогал и смотрел на сына. Влада то и дело прошибало волнами возбуждения и желания повторить, он закрывал глаза и замирал каждый раз, когда будто вновь ощущал на коже прикосновения грубых пальцев. Воспоминания забирали трезвость ума. Заставляли сжимать до боли пальцы, что все еще были на голове, заставляли растерянно и грустно бегать глазами по полу под ногами. И не давали забыть.       Стоило ли надавить и узнать, что это было, а не бежать, испуганно поджав хвост?       Стоит ли гадать сейчас, почему это произошло и почему отец стал таким, от чего сломался?       Влад рухнул спиной на кровать и закрыл глаза, стараясь прогнать воспоминания и мысли об отце.       Голова шла кругом. Сегодня особенно, потому что издали все было как-то трезвее. Понимал, что это был не какой-то левый мужик, а отец. Что его губы ненасытно сминали губы сына, он трогал то, что сделал сам с таким желанием обладать, что сводило скулы и ныли бока. Он позволял трогать себя в ответ и он точно наслаждался всем этим, так же желая большего и продолжения. Но, видимо, держал себя в руках, цепляясь за малую часть адекватности, что где-то глубоко, но подвывала, не давая забыть о себе. И адекватность победила…       Только не так просто забыть о том, что был влюблен в отца и что посчастливилось поцеловать его. И особенно не просто забыть то, как сильно того же жаждали с другой стороны.       Влад бездумно взял телефон с кровати, который лежал на зарядке и так же бездумно открыл список контактов, начиная листать его, вспоминая когда-то забытые имена. Может, позвонит кому, позовет встретиться. Листал и с грустью застыл на «Виталик ОМОН», совсем забыв о том, что случилось с этим человеком и кем он приходился Владу то недолгое время, пока они были знакомы. И вспоминая, забывал о том, от чего бежит.       Он всегда был по-своему дорог Владу. Он помогал и был рядом несмотря ни на что. Добрый, веселый, отзывчивый и по-своему ставший родным. Виталик всегда протягивал руку помощи, всегда чем-то помогал и находил нужные слова, чтобы скинуть напряжение парня. Влад впервые увидел его рядом с отцом, когда мужчина забыл ключи. Он улыбался своей фирменной улыбкой, уже тогда будто успокаивая одним своим присутствием, хотя Влад был не в настроении. Он поговорил с ним вечером, попытался хоть что-то объяснить. И потом всегда защищал его от отца. Всегда помогал. Всегда. Даже тогда, когда не хотел видеть. И Влад потерял его. Оттолкнул, когда ему признались, что любят, что он стал дорог. Любят по-настоящему, если вспомнить поведение мужчины, что терпел рядом глупого подростка и несмотря на это, продолжал жертвовать своими нервами и временем, чтобы в очередной раз вытащить его из ямы дерьма. И Влад тоже любил его какое-то время. Как прекрасного человека и клевого мужика. Любил, хотел быть его другом, но не ценил того, что для него делают, пока цеплялся за отца. Влад оттолкнул. И теперь Виталий тоже был мертв.       Мертв.       Похоронен в Ираке или на каком-нибудь заброшенном кладбище в США или России, куда он прибыл в цинковом гробу. Кому он был нужен? Семье, что отвернулась по непонятной причине? Жене, которая не ставила мужчину ни во что? Другу, что оттолкнул его, когда ему признались в симпатии к сыну? Владу, что выбрал другого человека, когда ему буквально сердце на ладонях протянули? И даже тогда Виталий думал о парне. Что все, что хотел глупый пацан — будет ошибкой. Он по-настоящему любил парня. И именно из-за любви к нему он остановился тем вечером на кухне, потому что понимал неправильность их отношений и что они навредят человеку, которого он любил.       Влад поднял пустой взгляд на стену.       Он бы все отдал, чтобы увидеть Виталия сейчас.       Увидеть вновь его улыбку, посмеяться с ним, вновь почувствовать уют, безопасность и заботу, потому что то, что происходит сейчас — достало.       Но Виталий был мертв. И почему-то Влад начал осознавать окончательно этот факт только сейчас.       Сидел, смотрел в стену и пытался увести мысли в сторону. Но не получалось. От слова «совсем». Он скучал по этому человеку. Он помнил о нем и ждал его обратно. Потому что был дорог. По-своему дорог.       Виталий говорил, что все будет хорошо. Что им просто нужно время. И, главное, Виталий обещал вернуться живым. Живым!       Сухо сглотнув, Влад с каким-то диким волнением полез в файлы телефона, чтобы найти фотографии мужчины, которые он присылал парню два года назад. Листал свои фотографии, сохраненные картинки и с трепетным страхом рассматривал каждое фото, в ожидании тех самых. И когда нашел одну единственную, которую сохранил, закрыл глаза, ни то желая ее открыть, ни то порываясь удалить и забыть человека навсегда.       Влад очень сильно скучал по ушедшему и понял это только сейчас. Что Виталий умер. Все. Его нет, как нет и Димы.       Он помнил звонок Тети Насти, которая выла в телефон. Помнит ее слова, что Димка с собой покончил. Помнит весь тот день, будто это было вчера. Даже холод внутри будто вновь ощутил от собственной беспомощности, которую чувствовал, когда думал каково это — Димка умер. Помнит похороны, помнит лицо любимого друга.       А что сейчас? Влад ждал Виталия, тешился мыслями, что мужчина жив, проверял его квартиру и, поняв что там пусто, все равно ждал. Надеялся, что он жив и что они увидятся вновь. Надеялся и в конце концов услышал слова из уст отца, что Виталий пропал без вести летом прошлого года. Узнавать, что человека больше нет именно таким образом было очень странным опытом. Будто все еще может разрешиться. Что Виталий жив, просто живет далеко и решил забыть о друзьях и всех, кого он когда-либо знал. Но это было не в его стиле. Виталий не такой. Он любил каждого, кто ему дорог, и Николай входил в это число несмотря на его слова, которые он мог наговорить другу. Влад уверен в этом. Он бы вернулся, позвонил, написал. Оставил любую весточку.       Но была пустота и слова, что он пропал без вести год назад.       И все равно он будто был жив. Находился где-то рядом. Что вот день или два, и он объявится. Но все было глупой игрой сознания, которое медленно переваривало фразу «пропал без вести год назад». И Влад варился в этих мыслях, открывая глаза и смотря на превью фото сквозь рябь перед глазами. Щелкнул пальцем по экрану и открыл фотографию полностью, рассматривая мужчину в форме. Без улыбки, без доброты в глазах. Серьезный, сосредоточенный и пока живой. Смотрел на фото и понимал, что если Димку он оплакал из-за четких фактов его кончины вроде рева его матери, похорон, гроба и его бледного лица, то оплакать Виталия не мог, потому что надежда, что он жив, продолжала жить. Он не видел трупа. Никто не видел его мертвого тела. И смотря на фото, Влад чувствовал, как надежда на что-то светлое окончательно разбивается.       Именно сегодня, именно сейчас.       — Ну как так, — просипел севшим голосом. — Виталик, блять…       Провел пальцами по телефону и, закрыв глаза, позволил себе чувствовать и переживать этот момент. Всю боль обиду и тоску. Что человека больше нет, хотя сейчас он мог бы сидеть рядом с парнем и смеяться. Что Влад мог бы дать ему шанс и все было бы хорошо. Все обернулось бы иначе. Но Влад все еще любил Николая, несмотря на сказанные им слова. Влад любил его сильно, но в этот момент не так сильно, как умершего человека, на фото которого смотрел и на фото которого ронял горячие, тяжелые капли слез.       Влад бесился от собственного бессилия. Он ничего не мог сделать с прошлым, а будущее казалось таким туманным, что о нем не хотелось думать. Хотелось быть умным. Он думал, что повзрослел за два года, что жизнь понял и излечился от всего, что тянуло на дно, но, как оказалось, он как был глупым, таким и остался. Повелся на слова отца, на его теплоту и поцелуи. Почувствовал взаимность и отключил здравый смысл. А Николай, кажется, его отключил очень давно, как только шагнул на землю, обагренной кровью.       — Пошли вы все, — шепнул со стиснутыми зубами и встал с кровати.       Он клокотал от горя и обиды. Плакал по Виталию и ненавидел отца, что поступил как последняя сволочь. И самое ужасное, Влад отчасти был с ним солидарен. Ведь Николай был отцом. Это заранее гиблое дело. Глупо было надеяться на полную взаимность и продолжение больных отношений.       Но Николай начал. Он продолжил. И ответил во второй раз. Влад хотел понять его мотивы. Почему сделал шаг вперед, а потом два назад.       Влад послал мать, что спросила куда он на ночь гладя, на три буквы и вышел из дома, сдернув с вешалки свою служебную куртку.       Хотелось разбить чье-нибудь лицо, чтобы остудить пыл и выплеснуть обиду на двух мужчин, что были дороги, но пропали. Кулаки горели, чесались, грудь рвало от возмущений, негодования и обиды. Горькой и горячей обиды, что, спустя столько лет, столько боли и после ответа Николая, все обернулось непонятно чем. Бредом больного рассудка, такой нелепицей, что самому себе хотелось в лицо дать, что он позволил этому случиться. Пошел на поводу, поверил и сдался. Сам оказался дураком, и теперь шел и пытался понять сквозь пелену гнева, не входило ли это в планы отца. Не пытался ли он вывести парня на чистую воду, чтобы вновь сделать больно?       И вспомнил поцелуи. Жадные, горячие, настолько развязные, что возбуждение теплом, без воли хозяина, прошило все тело от макушки до пят, смазывая картинку перед глазами.       Влад проходил мимо людей, торопящихся домой. С сумками, с детьми. Спокойные, уставшие, парень на них даже внимание не хотел обращать, ни то что ударить. Будто чего-то не хватало. Например, взгляда глаза в глаза. Но он сразу свистнул, когда увидел полицейскую машину, что выехала из-за угла с приспущенными окнами.       — Эй, уебки! — крикнул в их сторону, и машина притормозила. — Чё, полиция теперь типа мажорнее милиции, да? Как вам полицаями быть? Норм?       Два полицейских в машине переглянулись и пожали плечами. УАЗик тронулся дальше, будто люди внутри решили проигнорировать выкрики в свою сторону.       — Я с вами разговариваю, мусора! — не бросал кричать, чувствуя, как по венам разливается адреналин.       Приятно.       Машина остановилась повторно и двери, водительская и пассажирская, открылись, выпуская на улицу двух полицейских.       — Ой, какой пухленький. Быстро бегаешь? А второй ниче так… — усмехнулся, останавливаясь, чтобы не быть к ним слишком близко. — Эй, здоровяк, как насчет погони? Толстяк за руль, ты за мной, м?       — Ну вот че ты мелешь, а? — пробубнил молодой, подходя все ближе и ближе уверенно и довольно быстро. Кого-то он Владу напоминал, но тень под бейсболкой и темнота ночи со светом тусклых фонарей мешали понять. Влад не видел лица.       — Острых ощущений хочется, — признался парень, делая пару шагов назад, заходя на газон. Выстраивал в голове путь куда бежать, чтобы его не догнала машина.       — О, ты их получишь в отделении.       — Поймай сначала, сладкий.       — Ну дурак… — вздохнул полицейский так устало, что Влад даже огорчился, понимая, что погони может и не быть. — Я не буду за тобой бегать.       — А чё из тачки вышел? Хочешь меня взглядом поразить? — хмыкнул, делая ещё пару шагов назад. — Кепочку сними, чтобы я глазки твои красивые видел. — Оглянулся буквально на миг, чтобы оценить обстановку и сразу повалился на землю от сильного, сбивающего с ног рывка парня в форме. Даже не успел понять, когда тот успел преодолеть расстояние в несколько метров. В миг мир перед глазами накренился, а следом парень уже смотрел в траву, вдыхая запах земли и сухой листвы. — Блять, — рычал Влад, пытаясь вырваться из крепкого захвата и скуля от боли, когда ему начали крутить руки, до красного перед глазами надавливая коленом на поясницу. — А ты неплохо обучен…       — Рад слышать, — ответили сухо и сковали запястья Влада наручниками. — Сладкий, — рыкнул на ухо полицейский, нагибаясь ближе и сжимая чужие запястья до боли в своих же пальцах. — Встал.       — Неа… — выдохнул Влад, прогоняя секундное наваждение. Дыхание у уха, чужой вес на бедрах, боль и злобное, утробное «сладкий», будили что-то нехорошее внутри. — Сядешь сверху вновь? Только переверни меня перед этим.       — Встал, блять! — рявкнул парень и саданул ботинком задержанному в бедро, сам хватая его за руки и дергая вверх. Игнорировал болезненный вопль и слабость в чужом теле от резкой боли. Поднял и толкнул в сторону полицейского Бобика. — И без глупостей.       — Да я ж пошутил, — усмехнулся Влад, хромая на ногу, куда угодил удар.       Парень молчал, под руку ведя задержанного к машине.       Было обидно, что ни драки не было, ни погони. Ничего такого, что ждал Влад. И сидя позади, прислонившись лбом к засаленному окну, чувствуя резь от давившего на кожу наручника, злился на себя и огорчался, что попался так неимоверно глупо. Что все впустую, и злоба, беснующаяся внутри, умерла, так и не попав на волю. Задушена наручниками, утоплена равнодушием ментов спереди, что молчали всю дорогу.       По приезду в отделение уже даже сил злиться не было. Ровно пережил грубый шмон, ровно выслушал претензии по поводу отсутствия документов и ровно вошел в одну из камер обезьянника, опуская взгляд в пол. Рядом был ещё один мужчина, что так же пусто глядел в пол, склонив низко голову и облокотившись о локти, что лежали на коленях. Здоровый как медведь, недовольный как ткнутый палкой бык. Знакомый до тревоги в груди. Влад плюхнулся рядом и вздохнул, оставляя себя на произвол судьбы. К черту отца, к черту свободу. Конечно, он бы выбрал службу вместо изолятора, но и отчего-то не думал, что все будет серьезно. Ну, сглупил, подержат его тут несколько дней, влепят административку. Выплатит штраф, может, отработает что-то. Плевать вообще. На всё и всех.       Скрестил руки на груди, приваливаясь спиной к потертой стене и опустил взгляд на травмированные недавней дракой, забитые татуировками руки мужчины, что были закованы в наручники. Даже скорее руку, так как вторую не особо было видно. Кажется, татуировки нынче в моде. Влад тоже подумал, чтобы сделать себе парочку. Не знал пока где, но, рассматривая руки мужчины, очень хотел хоть где-нибудь и хоть что-нибудь. Надписи читал на английском, узоры рассматривал, рисунки. Где-то ерунда в виде галочек или колючей проволоки, где-то Владу понравились патроны, что как браслет обвивали запястье. Сидел, глазел уставшим взглядом и время от времени вздыхал, слушая краем уха переговаривания двух ментов и не различая ни единого слова. Они были как радио.       Скользил взглядом по шее с кровоподтеком, коротким волосам, седым вискам, что были почти незаметны из-за светлых волос. Рассматривал черную футболку, перемазанную грязью и крошками от поломанных сухих листьев, смотрел на широкую спину и интереса ради захотел привалиться к ней и заснуть. Но если с ментами было бы весело встрять в перепалку на улице, то с этим громилой Влад боялся тесного контакта. Уложит, кажется, одной пощечиной по жопе.       В очередной раз вздохнув, Влад обвел взглядом камеру. Прочитал надписи на стенах, выцарапанные куском бетона, что отвалился от потолка, вдохнул глубже запах пыли, подъезда и немного блевоты и прикрыл глаза. Ждал неясно чего, неясно где, в погоне неясно за чем. И как бы ни было обидно за поведение отца, как бы Влад ни был на него зол, он не мог прекратить его любить. Сидел, смотрел на капитана за столом и понимал, как же все это глупо. Вся его жизнь.       А возвращение домой так хорошо началось…       — Блять, ни у одного, ни у второго документов, как же заебло все, — шипел мужчина, откладывая бумаги, что сверял, в сторону. — Имя, фамилия, ты, уебок здоровый, — посмотрел на соседа по камере, и Влад глянул на него краем глаза. Увидел, как он сжал кулаки, на которых были разбиты костяшки.       И хотелось спросить у капитана, почему парня не посадили в другую камеру, что была пустой? Если мужик сейчас выйдет из себя, Влад превратится в пятно от кетчупа. А если громила убил кого-то? Если сейчас решит отыграться на сокамернике? Возьмёт в заложники. Это глупо! Даже возразить захотелось. Но следующие слова капитана быстро погасили желание Влада возникать.       — Я к кому обращаюсь, блять? Хочешь сделать хуже, чем уже есть, ебаный кусок говна?       Мужчина пожал плечами, явно не собираясь отвечать на вопросы. Влад усмехнулся, слушая неразборчивую ругань капитана.       — Ясно… Ты, сопляк, — зыркнул на парня. — Без глупостей. Имя, фамилия. Год рождения и все в этом духе.       Влад тоже молчал. Подыграет мужику. Все равно делать нечего, а капитан что-то зазнался немного, раз позволяет себе выкрикивать такие слова и такое вопиющее поведение. Получит дубиной по хребту, ничего страшного, ну натянут на него противогаз, подумаешь. Синим выйдет. Убить не убьют, а остальное Влад потерпит. О другом не думал. Будет терпеть не один судя по всему.       И в какой-то момент вновь стало так плевать, что парень даже усмехнулся:       — На хуй иди, капитан.       Мужчина побагровел, шлепая стопкой листов по столу.       — Какая же шваль… Что один, что второй… Ебальником щёлкать будешь… а похуй мне, — вздохнул и взял трубку с базы. Что-то рыкнул в нее и встал с места, подзывая к себе парня возле двери, что стоял и играл в телефон.       Влад хмыкнул и скрестил руки на груди. Плевать он хотел на всех. На капитана, на мужика рядом, что потирал ногу, звеня наручниками, на парня, что подошел к старшему по званию. Плевать было даже на себя.       Мужик рядом выпрямился, когда капитан зыркнул в сторону камеры злобным уставшим взглядом. Убрал локти с колен и поднял голову. Владу на миг стало страшно. И не столько за себя, сколько за ментов, потому что он точно чуял опасность, что начал излучать здоровяк. Но он быстро запихнул страх куда поглубже. Вряд ли на него нападут. А если будет стычка, он встанет на сторону громилы. В конце концов, руки парня не были скованы наручниками, а значит маневренность была больше.       Даже интересно стало, что они смогут сделать идиотам с дубинками. Табельное-то кишка тонка применить. Да и Владу не впервой рисковать жизнью. Главное, чтобы пуля не прилетела не в сердце и не в голову. И чтоб артерию не перебило. С остальным еще есть шанс пережить только начавшуюся ночь, что уже обещала быть длинной и интересной.