Отклонения

      Кажется, так крепко и сладко Влад не спал вечность. У него давно не было настолько теплого, солнечного и доброго утра, когда, уже открывая глаза, ты улыбаешься, а не мечтаешь о том, чтобы день поскорее прошел. И открыв глаза, проигнорировав слабость и боль в плече, Влад не мог перестать улыбаться, смотря на залитую солнечным светом комнату.       Откинул с себя пододеяльник, который так и не заправил, и сладко потянулся, чувствуя, как тянет мышцы, что вчера работали на пределе. Почесал живот, смаргивая сон и ойкнул от тупой боли. Убрал руку и посмотрел, что болит, сразу замечая небольшие синяки вокруг пупка. Провел по ним кончиками пальцев и слегка убавил улыбку, ни то с тревогой, ни то с наслаждением вспоминая губы отца поверх своего члена. Облизнул чуть саднящие от чужой щетины губы и ощутил, как начал просыпаться мозг.       Столько мыслей влетело в него сразу после пробуждения, что Влад завис, даже не понимая, будет правильнее просто принять это или обсосать со всех сторон, пока они с отцом не встретились?       «Это не похоже на него»       «Да нет, он бы никогда такого не сделал. Он же типа гомофоб»       «Он вообще-то твой отец, Влад, а не типа гомофоб!»       «Он вообще не должен был этого делать!»       — Блять, — вздохнул Влад и умыл лицо ладонью, прогоняя из головы абсурд, что в нее лез. — Просто прими.       И пошел искать вещь, которую можно будет натянуть на бедра. И пока рылся в ящиках, где ещё лежали остатки его одежды со школы, не понимал, почему он так зациклился на том, что произошло вчера. Ведь как раз вчера он был совсем не против происходящего. Не отталкивал Николая, не пытался его отговорить, а очень даже охотно отвечал на все его действия. И даже в конце сам руку к нему протянул, чтобы понять, что отцу помощь не понадобится.       И почему-то вспоминать, что Николай кончил без помощи рук, было более неприятным опытом, чем вспоминать его губы поверх члена. Что он вообще кончил. Возможно, прижимаясь к сыну, или от собственных действий.       — Блять, — второй раз повторил Влад и натянул на себя шорты. «Пиздец» — добавил мысленно и вышел из комнаты, стараясь не думать о том, что было, раз он не понимает ничего из того, что чувствует и думает по этому поводу. Он знает наверняка только одно — это странно. Странно и как-то некомфортно по прошествии времени.       Николай сонно убирал что-то в кухонный гарнитур, телевизор уныло бубнил, вещая об обстановке в стране, Рюрик лежал в углу и, отбивая хвостом по полу, внимательно следил за парнем, что медленно и с улыбкой на лице заходил на кухню.       — Доброе утро, — сказал Влад, вновь потягиваясь, когда подошёл к столу и взглянул на отца.       Вчерашний вечер вспышкой еще раз пролетел в голове парня, когда Николай обернулся на секунду, чтобы взглянуть на сына.       — День, ты хотел сказать, — усмехнулся мужчина, закрывая створку шкафчика. Посмотрел на сына, осмотрел его и задержал взгляд на каждом синяке, что были и на шее и на торсе парня. — Выспался?       — Более чем! — радостно воскликнул парень, скребя ножками стула по полу, чтобы сесть за стол. — Готов слона съесть… Ты сам-то спал? Выглядишь неважно.       Николай кивнул. Глянул в телевизор, послушал недолго и, взяв со стола пульт, выключил его. Влад следил за каждым его движением и видел в них только усталость, как и на лице с тенями под глазами. Следил и думал сколько и как спал отец. Кошмары? Влад ничего не слышал. Или тоже переживает по поводу случившегося?       — Да, вполне, — соврал мужчина, присаживаясь на свое место. Погладил кобеля, что подошёл к хозяину, и задержал взгляд на преданных глазах. — Переспал просто, вот и разбитый. Знаешь, бывает. Голова там болит, сонливость и все такое.       Влад понимающе кивнул, принимая слова Николая.       — Ты как? — поднял глаза на сына, ловя горящий выспавшийся взгляд. — Как плечо?       — Да нормально, вроде, — пожал им Влад и встал, чтобы сделать себе кофе. — Когда ещё поедем?       Николай тихо рассмеялся, продолжая поглаживать пса.       — Нетерпеливый ты какой, а… — выдохнул устало и начал следить за сыном, что кружил по кухне, делая себе завтрак. — Понравилось, смотрю… — и опустил задумчивый взгляд в пол.       — Ну, конечно, понравилось, — бодро ответил Влад, открывая холодильник и доставая оттуда купленную вчера Николаем лазанью. — Ты отлично объясняешь и тебя интересно слушать. Я многое, оказывается, не знаю, — все вещал Влад, щёлкая по кнопке на чайнике и доставая кружку из сушилки. — Да и кто бы меня мог так круто научить? В армии, да, учили, но поверхностно больше. Я сам себе костяк на Кавказе сделал. Осталось мясо нарастить, и я хочу, чтобы ты помог мне! — сунул лазанью в микроволновку и достал растворимый кофе, слушая как закипает вода. — Центр, кстати, огненный мужик. Его тоже интересно слушать. Я вообще не понимаю, почему ты из инструкторства ушел. Я думаю, это твое. В конце концов, как ты сам сказал, солдат должен всегда стремиться за новыми знаниями. Было бы круто выживать при любых обстоятельствах, — все говорил и говорил, насыпая в кружку кофе и доставая лазанью из микроволновки. — Да ещё ты ведь спецназ, а кто как не вы умеете делать все и всегда? Как там Центр повторял вчера… Пот экономит кровь, да? С вашими знаниями мне будет ничего не страш… пап? — заметил стеклянный, но пронизанный болью и тоской взгляд и замолчал, не понимая, что произошло. — Папа? Все нормально?       — Нет, Влад, — ответил сразу честно, холодно и сгорбился, отворачиваясь от сына.       Внутри похолодело, а прекрасное настроение медленно и уверенно стихло. Влад сел на стул рядом с отцом и посмотрел на отрешенное выражение его лица. Не знал, что говорить и стоит ли спрашивать, что произошло. Вроде бы и понимал причину, но отказывался принимать ее. Словно надеялся, что Николай отпустит тему, смирится с тем, кем стал его сын, и заведет разговор о чем-нибудь хорошем с улыбкой на губах.       — Мне кошмары с тобой начали сниться, когда я узнал, что ты улетел в Дагестан, — сказал тихо, и сердце Влада похолодело. — Когда узнал, что тебя ранили, вообще спать перестал, а теперь ты говоришь, что тебя влечет служба…       Влад смочил горло, судорожно соображая, что говорить в ответ. Честность и открытость отца была внезапной и не то чтобы приятной.       — Я видел, как горели твои глаза, видел с каким удовольствием ты вчера слушал нас и отрабатывал, — говорил тихо и почти безэмоционально. — И как бы я ни гордился тобой, тем, что ты по стопам идёшь, я не хочу терять тебя в который раз. И не дай Бог навсегда. Я во всём виноват! — воскликнул вдруг горячо и спрятал лицо в ладонях, замолкая со вздохом. — И в том, что ты сбежал, и в том, что семья развалилась. Что Серый погиб, я виноват. И в том, что ты чуть не умер, тоже я виноват. И я виноват в том, что ты обратно в ад хочешь… — выдохнул в ладони и будто всхлипнул. Влад поежился, чувствуя ком слов в горле, которые не планировали выходить, будто им что-то мешало. — Если бы я был нормальным отцом, этого бы не было. Если бы я уделял тебе больше внимания и прислушивался к твоим словам, этого всего бы не было, Влад…       — Пап, — просипел парень, поднимаясь со стула, чтобы подойти к мужчине и просто обнять его.       — Мне снишься то ты, то Серый, и в каждом сне я ничего поделать не могу. Связан по рукам и ногам, а вы уходите и умираете. Я виноват в смерти Сережи, и если случится что-то с тобой, то только из-за меня.       Влад стоял рядом, смотря на ссутуленные плечи и не решался прикоснуться к отцу. Сердце долбило в груди, разгоняя кровь, но не мысли, что будто оцепенели внутри головы. Он бегал взглядом по татуировкам, по спрятанному в ладонях лицу и не мог двигаться, вслушиваясь в шипение чайника. Мужчина молчал, но Влад будто продолжал эхом слышать все его слова, всё ещё со скрипом думая что ответить и стоит ли.       — Прости, я… не должен был говорить все эти вещи, Влад, я… — вздохнул и убрал от лица руки, подставляя его солнцу, что билось в окно. — Я старый и уставший дурак… прости меня.       — Ты не старый и не дурак, — слегка улыбнулся Влад, чувствуя небольшую лёгкость от того, что отец решил свернуть от темы, которую сам завел. И пока не зная, что с этим делать и как отвечать, тоже решил ее отпустить. — А то, что ты устал — так просто расслабься. Ведь все хорошо, да?       И нашел в себе силы обнять отца со спины, прижимаясь щекой к его макушке и втягивая запах шампуня.       — Я старый, Влад… мне почти полтинник, — вздохнул тяжело, откидываясь на грудь сына и окончательно отпуская свои недавно сказанные слова. — И то, что ты…       — Влюблен в тебя, — подсказал с улыбкой парень, думая, что надо бы сходить в душ и воспользоваться гелем отца, чтобы пахнуть им.       — Да… наверное… как скажешь, — отмахнулся Николай, — и то что ты… — опять замялся, будто не мог принять это слово, — это ненадолго. И я вообще не понимаю, как это возможно. Старый, ворчливый, уродливый, злобный…       — Ты клёвый, пап, хватит, — закатил глаза Влад, спускаясь ладонями по груди отца, чтобы крепче обнять, склоняясь над ним. Оставил поцелуй на виске и заметил слабую улыбку на его губах. — И не старый, прекращай. Ты видел себя вчера? Любому фору дашь!       — Дело не в этом…       — Все, — твердо сказал Влад, сердито хмуря брови. — Закрыли эту тему. Ты красивый, сильный и вообще, — смутился, когда почувствовал румянец на щеках от того, что хотелось сказать, — я люблю твои морщинки у глаз, когда ты улыбаешься, и седина тебе очень пойдет.       Николай легко рассмеялся, покачивая головой. Влад смутился лишь сильнее.       — Ладно-ладно, — посмеивался мужчина, — сдаюсь.       — Посмотри на себя, — почти шепнул Влад, следя за своими руками на груди отца. — Ты называешь это старостью? — провел пальцами по груди, цепляя темные волоски, и остановился возле жетонов. — Уродством? — шепнул следом и затих, прислушиваясь к себе и прикосновениям.       Спустя минуту непонятной тишины между ними, пока он грел ладонь поверх груди отца, Влад начал медленно плыть от того, что говорил и делал и что ему это позволяют. Плыл от тепла чужого тела и запаха. Чувствовал под пальцами сердцебиение, слышал дыхание мужчины и наблюдал за тем, как тяжелее начала подниматься чужая грудь. Влад водил пальцами по коже, гладил и понимал, что это его отец. Что он не хочет останавливаться, хотя недавно хотел только обнять и успокоить. Но, прикоснувшись раз, поймав волну, больше не мог отпустить.       Гладил и понимал, что заводится. Даже от своих мыслей и желаний. Сразу захотелось оказаться ещё ближе, вновь ощутить вкус кожи и губ. И Влад решил не сдерживать себя, пока отец его не остановит. Прижался носом к линии волос на виске и жадно втянул воздух, пьянея от запаха шампуня, что теперь ассоциировался только с Николаем.       — Влад?.. — настороженно спросил мужчина, но не оттолкнул от себя парня.       Влад вскользь вспомнил вчерашний вечер, вспыхивая изнутри. Как было приятно быть рядом с отцом и целовать его, не думая больше ни о чем.       — Ты вчера вечером открыл ящик Пандоры, пап, — хмыкнул, растягивая улыбку поверх скулы мужчины.       Николай ничего не ответил, и парень продолжил осуществлять желаемое: все то, чего стеснялся раньше, а ещё раньше до дрожи в коленях хотел. Будто спала какая-то задвижка, что удерживала от этого, хотя на пике его не могло удержать ничего, и Влад творил черти что. Душил, кусал и стонал без какого-либо стеснения. И теперь, приближаясь к точке невозврата, хотел того же — раскрепощенности рядом с любимым мужчиной, отбрасывая мысли о том, что этот мужчина его отец и все, что они делают — ненормально.       Клюнул в скулу, скребнул ногтями по груди, вырывая из Николая вздох и, обхватив волосы на затылке, чуть закинул его голову, чтобы присосаться к шее под томный и тихий стон, вырвавшийся из глотки мужчины. И, когда сладкий звук прошёлся по нервам парня, Влад вконец загорелся, чувствуя, что всё идёт своим чередом и, что самое главное — отцу хорошо.       Кусал шею, зализывал укусы, как вчера отец зализывал укусы на животе парня, скреб по груди, задевая твердые соски и слушал, превратившись в один сплошной слух: как тяжело дышал мужчина, как сопел, постанывал, когда сильнее тянули за волосы. Слушал и понимал, что кое-кто любит пожёстче. И почему-то это осознание било наковальней.       — У тебя есть наручники? — шепнул Влад и чуть не сгорел от стыда, когда понял, что именно он сказал, но скрыл собственный стыд за укусом, которым наградил мочку уха Николая. Сжал жетоны на груди и, заведя их за спину отца, потянул на себя, выуживая очередной тяжёлый вздох.       — Что ты творишь, — выдохнул горячо Николай, хватаясь пальцами за край стола. — Есть…       Взгляд парня вспыхнул, когда он услышал, что есть наручники. И не сказать, что он знал, что с ними делать, но сам факт того, что они есть, покачнул мир перед глазами, и пальцы, что держали волосы отца, сжались сильнее.       Ему самому вдруг захотелось жёстче. Например, какого-нибудь наказания за то, что он делает и что посмел влюбиться. Как он хотел раньше. Почему-то захотелось боли и унижения. И кто если не они заслуживают этого своим поведением?       Влад целовал шею и плечи отца и вспоминал, как хотел, чтобы его ударили. Вспоминал, как любил эти руки, как хотел ощутить их на себе. Всю их силу и власть. Гладил по татуировкам, чувствовал, как переливаются под кожей напряжённые мышцы, и тонул в происходящем, уже не ведая, что конкретно он творит и от чего они оба пытаются сбежать.       — Идеален, — прохрипел Влад, в неясном порыве рывком закидывая голову отца назад, чтобы видеть его глаза. Будто в своей грубости пытался вымести напряжение из тела и желание, чтобы больно сделали ему. — Идеален, блять, — повторил грубо и резко поцеловал, слушая болезненное шипение Николая.       Но с каким желанием и жаром он ответил, невзирая на боль в шее! Владу стало почти плохо от горечи и голода в поцелуе. Волос и цепочки в руках сразу стало мало. Он выпустил металл и обхватил шею, сначала поглаживая напряжённые мышцы, а потом сжимая их. И сжимая, прекрасно ощущал бешеный ток крови в артериях.       Парень терял нить адекватности. Чувствовал, как она стремительно выскальзывает из его рук, и даже не думал ее удерживать дальше, чтобы оставаться собой.       — В-Влад — проскулил Николай сквозь поцелуй, заставляя парня отвлечься, не понимая, то ли тот просит что-то, то ли он просто скулит. Взглянул в подернутые дымкой почти черные глаза и увидел в них просьбу не останавливаться.       Влад и не собирался. Ведя носом по виску, вновь вернулся ладонями на грудь. Целовал мягко, будто извинялся за всю боль, что причинил. Жадно вдыхал родной запах и с голодом опускался все ниже и ниже, пока не увидел то, что обрадовало и ввело в ужас одновременно.       В свободных бриджах у Николая стояло крепко. Влад осмотрел обтянутый тканью член с голодом и трепетом. Остановился, завис и даже не знал, чего хотел больше: коснуться его или обратно вернуться к такой желанной шее, забыв о том, что он видел.       — Хочешь? — спросил тихо Николай, тоже глядя на свой член.       Влад сухо сглотнул от тупого вопроса, что пошатнул его в бок. Выпрямился, не спуская взгляда со стояка, что прекрасно был заметен, и убрал от отца руки.       Хотел, да.       Николай заметил внимание сына и готовность в его глазах. Оттолкнулся от пола и, выдвинув стул на середину кухни, развалился на нем, будто приглашая парня к себе между ног. И Влад не был дураком, чтобы этого не понять. Сознание, утопленное в возбуждении и волнении, влекло туда, куда нельзя. И хочется и колется. Парень хотел взять его ствол в руку, ощутить весь жар и упругость. Вес и длину. Увидеть без одежды. Хотел и не понимал, как может так сильно тянуть к простому члену.       Влад не заметил, как опустился на колени. Не чувствовал холода плитки под ними, не слышал машины за окном и не замечал солнечного света, что бил в глаза. Он жил на инстинктах и желаниях и не думал ни о чем. Подвинулся ближе, не спуская с оттопыренной ткани взгляда, и коснулся чужого колена. Смотрел на скрытый тканью ствол и понимал, что все не так серьезно, пока он скрыт под одеждой. Ещё все невинно, нормально. Еще можно остановиться…       Такая странная стрельнувшая мысль сквозь туман наваждения. Трезвая и очень яркая.       Влад провел пальцами по бедру отца, почти захлебываясь в ожидании, когда пальцы коснутся твердой плоти. Чувствовал тепло осеннего солнца и следил за тем, как движется рука. Скользил и слушал, как утяжеляется дыхание мужчины, что, не моргая, следил за сыном.       Парень с усилием провел ладонью по ткани и, прикусив губы, силой воли заставил себя коснуться кончиками пальцев члена, что отзывчиво дернулся вслед за касанием, словно потянулся за ним, пока пальцы не исчезли. И увидев это заметное движение, поняв насколько возбуждён отец, уже не мог остановиться, заменяя пальцы своей ладонью.       Обхватил крепко, плотно и мгновенно ощутил его тепло и то, каким твердым был Николай, будто Влад держал теплый, толстый металлический стержень в руке, а не член. Сжал, разжал, погладил сквозь ткань пальцем под головкой и заметил, как блеснула в лучах солнца капля смазки, пропитавшая бриджи.       — Влад, — сладко простонал Николай, закинув голову, и парень поднял на него взгляд, чувствуя, как бешено долбит в груди сердце.       Николай подскочил на стуле неожиданно и сильно, когда раздался звонок телефона. Влад тоже испугался, даже не осознавая насколько он был напряжённым, пока был отвлечен одним желанием. Ударился спиной о стол позади себя, получил коленом в челюсть и зашипел, когда сквозь страх и боль почувствовал собственное возбуждение.       — Алло? — сказал мужчина, задыхаясь и во все глаза глядя на парня, что потирал поцарапанную спину. — Да… — выдохнул, сжимая переносицу и стараясь незаметно для собеседника перевести дыхание. — Да, у меня, — выдохнул снова, обхватывая ладонью член и зажимая его между бедер.       Влад смотрел на Рюрика, что пришел на грохот, пытался совладать с собственным сердцебиением и отогнать любые мысли из головы.       Кто бы то ни был на телефоне, Влад был благодарен, что он позвонил и все прервал.       — Как не говорил… ладно, я разберусь. Да, разумеется, — продолжал говорить мужчина, звуча так, будто проснулся от кошмара. — Мне жаль… извини за это… конечно, да, постараюсь. Пока.       Новенький телефон с грохотом упал на стол, и кухня погрузилась в неловкую тишину.       Влад сидел на коленях на полу, а Николай все так же развалившись на стуле и скрыв глаза под ладонью. Приводил свое состояние в норму.       — Ты почему матери грубишь? — спросил недовольно, потирая лоб.       Влад нахмурился, выныривая из оцепенения и растерянности в реальный мир вслед за голосом отца.       — Или считаешь, что слать ее на хуй это нормально?       — Эм…       — Не надо делать вид, что не понимаешь, о чем я говорю, — произнес раздражённо. — Она там плачет, Влад!       Влад не смотрел на отца, испуганный всем происходящим. Ведь, когда в крови нет желания и возбуждения, все кажется иначе. Ещё и этот грозный тон… он даже забыл, что матери грубил. Забыл, что слал ее и что она вообще есть…       — Что она тебе сделала?.. Почему ты с ней так обращаешься? — понизил тон мужчина. — Она ни в чём не виновата и переживает за тебя… просто спросила где ты, а ты ее шлёшь. И не просто, а на хуй, Влад! Бля-я, — застонал он болезненно и встал со стула, чтобы выпить стакан воды из-под крана. — Мне неприятно это. Твое поведение.       — Прости, — выдавил Влад, постыдно опуская взгляд в пол. — Я просто был зол… и…       — Ты можешь срываться на меня, но не на нее! Она твоя мать и ни в чем не виновата!       Влад гневно дернул плечом, не понимая какая разница и почему он должен срываться на отца, а не на мать.       — А ты мой отец, — обернулся Влад, с недоумевающим видом смотря на то, как жадно мужчина выпивает стакан воды. Следил как он с выдохом грохнул дном кружки о стол и покачал головой.       — После всего этого я уже не уверен, что ты можешь меня так называть…       — Ну, начинается, — закатил глаза Влад, поднимаясь с пола. — Письки друг у друга полапали, подумаешь… — вздохнул с возмущением и с грозным видом сел за стол.       — А… то есть, ты считаешь, что это нормально, да? Что отец сына за член трогает.       Влад фыркнул, понимая что нет, конечно. Это ненормально, но почему-то вслух это произнести не мог. Будто, сказав это вслух, он что-то разрушит. Невидимое, но чертовски важное для них обоих. Поэтому упрямо и недовольно молчал, раздражённо глядя на деревянную поверхность стола.       — Влад, — позвал его Николай почти мягко, но парень не двигался, не взгляда к мужчине не поднимал. Обиделся отчего-то на поведение отца, на мать, что пожаловалась, и на его слова, которыми он задел что-то очень глубоко внутри парня. Что он больше не отец ему, потому что они позволили себе что-то запрещенное. То, что не поймут другие. — Ладно, помолчим, — вздохнул он простодушно, когда не дождался реакции, и вернулся за стол.       Влад водил ногтем по поверхности стола и слушал тишину. Вода давно вскипела, лазанья разогрелась, но он не собирался вставать, чтобы позавтракать. Он так перенервничал, что есть пока не хотел. Вместо этого пытался собраться и вернуть себя в состояние, близкое к нормальному. Поэтому молчал и трогал стол, вспышками вспоминая как трогал пять минут назад член отца. Вспоминал и не понимал, как он на это решился.       — Расскажи мне о Сером, — буркнул обиженно и обвел пальцем глубокую царапину на столе.       — Чего, бл… — удивленно произнес Николай, недовольно глядя на сына.       — Расскажи мне о Сером. Он есть на этих снимках? — кивнул в сторону коробочки и вновь уставился на стол.       — Нет, — бросил Николай. — Его там нет.       — У тебя есть его фото?       — Влад, — произнес строго.       — Я не заставляю, если что, — пожал плечами. — Просто интересно было, что произошло там, что ты, такой ярый гомофоб, вляпался в это.       Николай раздражённо двинул челюстью, и Влад понял, что разговора не будет.       Но он имеет право знать об этом человеке больше того, что сказал ему отец. Так думает Влад, но глядя на мужчину понимал, что нужен более подходящий момент. И что самому Николаю, возможно, будет неприятно об этом говорить. Стоит вспомнить одни только кошмары с Серым.       — Прости, я, наверное, не должен был, — поспешил исправиться Влад, вставая из-за стола, чтобы наконец-то поставить перед собой лазанью и налить кофе. Сделать хоть что-то, чтобы отвлечь отца своими действиями и отвлечься самому от всего этого дерьма, что происходит вокруг. — Расскажи лучше, чем заняться хочешь. Можем, съездить куда-нибудь или весь день в кровати проваляться, посмотрим что-нибудь. Я давно ничего клевого не смотрел, — начал балаболить Влад, доставая лазанью, что успела подостыть. — За два года, наверное, много чего интересного вышло, — поставил ее на стол, воткнул вилку и пошел наливать себе кофе.       — Да… много, — подал голос Николай.       — Смотрел что-нибудь интересное?       — Нет… я не ходил в кино.       Влад обернулся через плечо и посмотрел на непривычно сгорбленную спину.       — Так, может, сходим? — предложил наивно.       — Сходим, — кивнул Николай, и Влад облегченно вздохнул. Разговор с Серым замяли и на этом спасибо. Хотя выражение лица отца все равно было слишком загруженным и недовольным для того, чтобы он быстро забыл о том, о чем напомнил сын.       Парень поставил все на стол, сел за него и принялся завтракать, стараясь игнорировать недавно произошедшее. Почему-то на трезвую голову все казалось иначе. И рука, что держала вилку, против воли парня вспоминала твердость и теплоту отцовского члена.       Николай водил крошкой от хлеба по столу, парень медленно уплетал лазанью и все это в тишине, пока взгляд Влада не упал на шкатулку, что продолжала стоять на том же месте, где ее оставили. Медленно жевал и вспоминал о погибшем человеке, о котором, оказывается, ничего не знал. Только какие-то крупицы, которые цеплял то там, то тут. А ведь он был дорог парню. И вдруг захотелось узнать, каким человеком был Виталий. Что он из себя представлял, ведь Николай должен хорошо его знать. Они, вроде как, лучшие друзья. Были ими. Заодно они оба отвлекутся от всего того, что было.       — Расскажи о Виталике? Или о себе… — решил спросить Влад и посмотрел на отрешенное выражение лица Николая, что после вопроса посмотрел на сына, замершего с вилкой у рта. А затем слабо, почти вымученно улыбнулся.       — Хочешь знать о Виталике? — переспросил, будто пытался убедить в том, что парень не шутит. Влад кивнул, теперь сомневаясь, что он хочет знать больше и немного расстроился, что отец выбрал друга, а не себя. — Что знать хочешь? — заговорил дальше.       — Все, наверное. Поздно уже, но все же.       Николай тяжело вздохнул перед тем, как задержать взгляд на столе и начать говорить. Словно собирался памятью, чтобы ничего не упустить и утолить любопытство сына. Да и сам был не прочь помянуть друга. Любыми словами.       — Глистой приехал, — заговорил мужчина, сосредоточенно глядя в стол и оставляя крошку в покое. Убрал палец от нее и сложил руки на груди. — Пацан пацаном был. Ничего не понимал, не знал, что тут происходит и что делать. При встрече первое, знаешь, что спросил? — Влад, конечно, покачал головой и Николай хмыкнул. — «Тут уже Чечня?» Это тебе о мотивации. Смотришь на него и думаешь, шел бы ты отсюда, несчастный. Тебе еще жить и жить. Молодой, горячий, улыбка до ушей, глаза горят. Смеется, шутит, гогочет постоянно, анекдоты травит, — вздохнул и нервно двинул челюстью. Выпрямился и подтянул к себе кружку сына с остывшим в ней кофе, чтобы смочить горло. Сделал глоток и еще раз вздохнул. — Оскотинился, конечно, со временем. При чем… серьезно так. Я не особо следил за ним по началу, но все равно разницу почувствовал быстро. Все почувствовали. Мы ему позывной Пересвет дали из-за улыбки и радости в глазах, но потом он чет стал яростью отсвечивать и стервозностью. К своим только хорошо относился, а своих можно было по пальцам пересчитать. С ними да, и улыбался и шутил. Был тем самым Пересветом. Других же злобой освещал. Я только после того как Чечню покинул, понял, что ему податься было некуда. Нечего было терять. Всегда.       — А как же жена? Ты, в конце концов? Работа?       — Я в его семейную жизнь никогда не лез. Он один раз сказал, что сам разберется, я и перестал пытаться вникнуть, чего он там планирует. Я? Ну… не знаю. У меня не было в планах его личным психологом становиться — он взрослый мальчик, чтобы самостоятельно решать, чего хочет. Работа? — Николай молча пожал плечами. — Бегать за смертью — это и есть его работа.       — Почему… — не понимал Влад, вспоминая добросердечность мужчины и его искреннюю, широкую и счастливую улыбку. Пусть и своим. Влад не видел в нем желания умереть, а потом вспомнил слова отца и надпись на жетонах.       Подцепил их и прочел те строки ещё раз.       Николай на вопрос тяжело вздохнул и сделал еще один глоток холодного кофе.       — Виталик любил Державина. Мы как-то втроем на вылазку уходили, нашли книги в старом доме. Сборники стихотворений. Взяли себе. Он сразу им зачитался. Потом каждый себе по строчке выбрал и в отпуске… мы с Серым сделали всем нам по жетонам. И Виталику, так как уже в банде был, — попытался объяснить надпись с жетоном и сами жетоны и заелозил на стуле, устраиваясь удобнее.       — Сколько их всего было?       — Штук пять. У Центра, кстати, есть.       — А твои где?       Николай небрежно пожал плечами, подняв мимолетный взгляд на сына. Влад понял быстро, что они, скорее всего там, где Серый, а Серый в гробу в холодной земле.       — Не мила ему была жизнь, Влад, вот и все, — вернулся к рассказу. — От себя вечно бежал. О мертвых плохого не говорят, так что…       — Я и не прошу его говном поливать, — рыкнул Влад, путаясь в мыслях. — Просто правду хочу знать. Если бы не он, меня бы тут, может, не было.       — Да что тебе сказать, чтоб ты понял все и сразу… — задумался Николай, медленно падая в яму воспоминаний. — Он, правда, был добрым поначалу, но через полгода оскотинился. Больше не был светлым мальчиком. Оброс мясом быстро, потом вместе со мной пытал чеченов, что к нам в руки попадали. Со мной казни устраивал и почему-то ему это и кайф дарило и следом убивало. Сначала улыбался, смеялся, шутил, головами в баскетбол играл, а потом сидел вдали ото всех и молился, прощения просил. Я не знаю, что было у него в голове. Его Чечня сильно поломала, где только можно. Он молоденьких пленных, уж не знаю, сколько им лет было… ну, пленных. Достаточно, наверное, не знаю, детей там не было, — ощерился Николай, а Влад неверяще нахмурился, понимая к чему ведет отец. — Мы не спрашивали и документов не было. В общем, сам, думаю, знаешь… что к чему было. Даже если он их не насиловал, то приходили они слишком уж смиренными после него. Тоже потом страдал сильно. Очень… Ходил весь такой, улыбался, конфетки дарил, сигареты, прям пачки, под гитару петь любил, а как штурм или даже стычка простая, так все. Шарики за ролики. Мне приходилось перед каждой вылазкой ему голову прочищать. Что так нельзя, что успеет умереть, и о других подумать надо. Странно, но слушал. На рожон не лез, пока я рядом был. Старался всегда недалеко быть. И вскоре Пересвет умер, хоть и оставил этот позывной на своих жетонах. Будто на память. Он за полгода из Пересвета превратился в Алабая. Не очень звучно было, но ему походило на все сто. Смеялся с нового позывного, полаять мог, порычать. Как-то раз ошейник с шипами нашел, с ним ходил. В общем, плохого не говорят, да… но он был опасным человеком, Влад. Опасным, безбашенным и непредсказуемым. Берсерк бы ему больше подошло. Броситься мог без предупреждения. И слушался он почему-то только меня и иногда Серегу. И я, чувствуя ответственность за этого психа, ощущал себя хозяином бойцовского пса, которого мог натравить на любого неугодного мне человека. И только мне он пузо подставлял… Даже не Серому, что для него тоже своим был. Мне, — почти шепнул Николай и задумался, вспоминая прошлое.       Влад не торопил и терпеливо ждал, медленно смакуя услышанное и сравнивая со своей реальностью, что шла вразрез с тем, что он услышал от отца. Да, он помнит, как Виталий наносил удары ножом в бок нападавшему, помнит, как человек, сидя в снегу, прикладывал ладонь к дыре в груди. Помнит ярость в глазах мужчины и его готовность ко всему тогда, когда он шел в сторону криков. Вспоминал какие-то моменты с их встреч и будто бы складывал пазл. Но где-то части, которые он уже соединил, будто бы все равно не подходили друг к другу, искажая местами цельную картинку. И только из-за этого Влад не мог поверить в то, что мужчина был совсем не тем, каким его видел парень.       — Я бы без Виталика не справился, по правде говоря. Если бы не он, я бы ни к вам не вернулся, ни к жизни, а просто пулю бы себе пустил. Он всегда рядом был. Всегда. Как муха. Я его ненавидел после гибели Сережи, но только потом понял, что если бы не он и не его навязчивость… блять… — хохотнул, обрывая фразу. — Какого хуя он вцепился в меня вообще?! Я такой мразью стал после смерти Серого, какую еще поискать. Орал на него, угрожал, оскорблял, ударить мог, когда он слишком близко находился. А Виталик все равно не уходил. Смотрел так преданно в глаза, несмотря на всю свою гниль, и любому готов был глотку перегрызть, кто на меня не так посмотрит. И если бы не он и не его эта ебаная преданность, я бы, правда, не сидел тут.       — Почему только в тебе друга видел? — потеряно выдохнул парень, частично вспоминая рассказ Виталия, когда он рассказывал о Николае. Кому верить и где?       — Хоть убей, я не знаю. Как только он приехал, он выбрал меня. Все. Точка. По каким критериям он отбирал — я не знаю. Не спрашивал как-то. Часто говорил будучи пьяным, что дороже меня у него никого нет, но дальше тему не развивал. Никогда. Я уж понял, что я ему семью заменил, но почему и как… — развел руками.       — А ты хотел избавиться от него из-за этого? Он тебя раздражал?       — Нет, — усмехнулся Николай. — Мне Виталик всегда нравился. Каким бы безбашенным он не был, он был верным товарищем.       Влад смог только слабо улыбнуться, подтягивая к себе фотографию, что отложил в сторону. Взял ее в руки и посмотрел на двух мужчин возле трупа. Ни о чем не думал. Просто смотрел, рассматривая каждого, кто на ней был.       — Почему продолжили общаться после того, как ты Чечню покинул? — спросил, разглядывая сначала отца, потом Виталия на фото и их уставшие и равнодушные лица.       — Привязались друг к другу. Он меня несколько раз с того света вытащил, я его всегда за шкирку держал и утонуть не давал, пока он на плаву учился держаться со всей своей озлобленностью и желанием свет белый покинуть быстрее. Столько всего прошли вместе, что волей-неволей, но тянет узнать как дела. Тут встретимся, если можем, там. Он в Москве квартиру получил, переехал. Когда в ОМОНе стал служить, в отпуск и на больничные сюда приезжал, вместе гуляли. Пусть и нечасто виделись, но все равно ближе стал. Заранее писал или звонил, сообщал, что будет. И если я тоже дома — встречались, выпивали. Сидели душевно, отдыхали.       — Я его почему-то не помню совершенно. Я многих твоих друзей видел, но его впервые увидел в… когда в одиннадцатом классе был?       — Он вернулся окончательно только в две тысячи восьмом. Да для семей нелюдимым был. Его мама твоя видела сама от силы раза три на встречах.       — Он говорил, что в две тысячи пятом вернулся. Зачем соврал, — задумался Влад, поглаживая край фотографии.       — Черт его знает, — пожал плечами Николай и залпом допил кофе. — Может, сам запутался. Человек мира, блять. То тут, то там, и везде пиздюли людям дарит. Санта-Клаус, мать его…       — Он говорил, что людей противогазом пытает тут, — вспомнил Влад слова Виталия и своего слоника, сразу беря побольше воздуха, будто стало тяжело дышать и его скоро отберут. И вспоминая свою пытку думал, что бы он делал, если бы рядом был Виталий с улыбкой удовольствия. И что бы сделал он, если бы узнал, что пытали Влада? Или если бы ему попался Влад?       Надо будет не забыть рассказать отцу о своих приключениях. Но позже.       — Да. Было дело. Развлекался, расслаблялся, отвлекался. Как он только это не называл. Я не могу его винить. Прозвучит странно, но лучше вымещать злобу на чужих, чем на родных и знакомых. А ему это нужно было, чтобы хоть к какой-то гармонии прийти. Поэтому мучил, а потом страдал и в церковь звал. Но как бы он ни пытался чтобы стало легче, из своей ямы говна все равно не вылезал. Погряз там.       — Плохого о мертвых не говорят, — протянул задумчиво Влад и отложил фото обратно на край стола.       — Я плохого и не говорю. Он был прекрасным человеком. Со своими пороками, но другом был лучшим. Я… — затих и покачал головой, будто пытался выбить из нее что-то, — я с ним как с собой говорил. Всем делился, любыми переживаниями и проблемами. Я мог в любое время суток ему позвонить, он всегда приедет и поможет. Виталик стал олицетворением фразы «лучший друг». Я вот сейчас вспоминаю его и понимаю, что все, чего ему не хватало, это как раз-таки места, где он был бы нужен хоть кому-то. Место, где бы его поняли. Кажется, нужен был он только мне и на службе, просто как хороший сотрудник. Это один из тех потерянных людей, кто не знает как жить. Что делать, чтобы быть счастливым. Он не только олицетворение лучшего друга, но и того, чья душа осталась на развалинах войны. Навечно. Убивать и делать больно — все, что он умел.       Влад почему-то не верил. Даже головой покачал. Отказывался верить. Хотел для него другой участи и вспоминал частую и добрую улыбку. Люди, которые хотят смерти и им жизнь не мила, так не улыбаются.       — Хочешь верь, хочешь нет, Влад. Он не смог выбраться из этого ада. Война его забрала, как он и хотел. И, будь я проклят, но сейчас я ощущаю радость от того, что он обрел наконец покой. Я вспоминаю его жизнь и вижу сплошную агонию в попытках что-то наладить и что-то обрести.       Парень продолжал покачивать головой.       — Ты сам просил рассказать о нем. Не все золото, что блестит, Влад.       — Хватит. Я не верю. Он говорил, что тебя все боялись в Чечне. Что ты мифами обрастал. Он не был жестоким…       — Я? Мифами? Не слышал такого, — рассмеялся Николай. — Я мог за наших отомстить, да. Месть в каждом кипела, но от Виталика я был далеко. Вот кого все и боялись, так это его. Это он обе войны мифами обрастал.       — Он говорил…       — Влад, — спокойно перебил его Николай. — Я далеко не герой и себя не хочу отбелить. Да, я пытал, расстреливал, тоже голову терял и в пекло лез как бешеный. Я тоже паскуда и много горя людям принес. И в ФСБ и на войне. Но то, что делал Виталик… — и затих, наблюдая за выражением лица Влада, у которого, кажется, мир рушился на глазах. — Себя всегда легче принять, когда рядом есть кто-то чуть хуже, чем ты, да? Может, ему так легче было себя принять или чтобы рядом с тобой было легче находиться. Мне плевать. Говорил — ладно. Зла не держу.       — Ты достаточно полил его говном, — фыркнул Влад и отвернулся от отца, все еще не веря ему.       — Слав, — позвал мягко и протянул руку, чтобы коснуться ладони сына, что лежала на столе. — Влад, — попытался еще раз, и парень посмотрел на отца только тогда, когда коснулись его пальцев. — Он был моим лучшим другом. Мы не так часто виделись, но несмотря на всю черноту, что зияла у него в душе, он был лучшим из лучших. Он самоотверженно спасал людей. Несмотря на весь гной, что сочился из него, он был отличным солдатом. Он не злой, он просто болен, Влад. И я не очерняю его, он мой лучший друг. Он не зря ту медаль получил, — кивнул на шкатулку. — Я просто говорю, что он сломался. И даже не давал себе шанса на выздоровление, потому что из года в год продолжал травить себя худшим, что может предложить человечество. Война — это наркотик. И если я то и дело соскакивал с этой иглы, он — нет. Опять же, Влад, — сжал чужие пальцы и взглянул на них в своей ладони, — благодаря ему я сейчас сижу тут рядом с тобой. Вспомни, как он приехал, чтобы мы поговорили все вместе, как он меня в больницу положил и навещал каждый чертов день. Он заставлял меня жить после того, как погиб Серый. Сколько он тебе помогал? Виталик всеми силами заставлял меня вернуться к семье и быть тебе отцом…. И чем я ему отплатил… — внезапно затих мужчина, роняя взгляд на пальцы сына в своей руке, которые быстро отпустил.       Влад вопросительно взглянул на Николая, шмыгая заложенным носом. Посмотрел на отца, что будто завис, и молча ждал объяснений, чем он ему отплатил.       — Он ведь даже не возражал. Все понимал…       — Пап?       Николай будто не слышал сына, погрузившись в прошлое. Смотрел в одну точку, хмуря брови, и вспоминал, все чаще и тяжелее поднимая грудь. Будто только сейчас понимая все, что произошло, но забылось. И Влад понимал, что отца можно или оставить с самим собой или вывести его из глубоких размышлений, которые были явно не самыми приятными.       — Пап, — позвал чуть громче и мужчина поднял взгляд на сына. Парень улыбнулся ему и поймал в ответ такую же мягкую улыбку.       — Нормально, — выдохнул Николай и провел ладонью по лицу. — Ну, что еще хочешь знать?       Влад закусил губу, даже не зная, что именно он еще хочет знать. Уронил взгляд на шкатулку рядом с собой и тяжело вздохнул.       — Надеюсь, ты не изменил мнение о Виталике, — сказал мужчина и встал из-за стола. Влад за ним не следил. Смотрел на отложенное фото и шкатулку, пытаясь переварить информацию.       — Да нет. Не знаю пока как относиться к тому, что узнал. Да и мне он ничего плохого не сделал, чтоб я начал презирать его. На остальных мне как-то… — подумал, подумал и вздохнул, — плевать.       И вспомнил своего слоника, которого людям устраивал Виталий и которого пережил сам не так давно.       Такое странное прошлое. Болезненное и мучительное. Почти на грани смерти и свободы, но воспринимается теперь как что-то легкое. Будто Влад посмотрел хороший хоррор. Он не может вспомнить запах старой резины, соль от чужой слюны и пота. Не помнит боль от ударов. Что-то, что мозг может вспомнить, что Влад переживал не раз, теперь что-то фантомное. Но неосязаемый страх и нехватка воздуха в груди — это пожалуйста. Копни чуть глубже в воспоминаниях, и станет не по себе. Сердце забарабанит как тогда за решеткой, воздух станет таким же редким для легких, как вода в пустыне. Но все равно не то. Что-то неосязаемое. Больше страха. Необоснованного. Ни боли, ни наручников, ни чужих рук на теле, ни слез на щеках.       И ведь после того случая все, чего хотел Влад, это поддержки и сочувствия. И что он получил?       А теперь уже и не хотелось как-то. Будто ничего плохого не произошло. Влад вспоминает о прошлом в отделении, как о чем-то неприятном и неудобном, а не о том, что могло отобрать жизнь и сладкую свободу. Даже Северный Кавказ в воспоминаниях отложился как интересный отпуск с новыми знакомствами и экстримом, а не что-то такое, что могло отобрать жизнь или сделать парня инвалидом.       Почему-то говорить об этом не хотелось. Ни о слонике, ни о Кавказе. Может, потом. А сейчас Влад не готов чем-то делиться, пусть и относится к этому легко.       Влад наблюдал за отцом и пытался решить, что делать? Идти смотреть фильм или все-таки поговорить и все расставить по своим местам, этим перечеркнув все интересное, что было вчера и с утра? К чему приведут их вечные разговоры и выяснения отношений? Время же есть, спокойное настроение тоже.       Но что-то было не то. Не было привычного желания Влада поговорить, зато была какая-то необоснованная тревога.       — Слав, — позвал его отец, и Влад поднял на него задумчивый взгляд. Он не особо любил, когда его так звали, но отцу, кажется, позволит все. И «Слав» и странное, но почему-то приятное «Заяц». — Я подумал и решил, что если ты хочешь идти по моим стопам и служить дальше, то я не против. Только дай мне время подготовить тебя, ладно?       Влад опешил, предполагая любое развитие событий, но точно не такое. Даже слова растерял вместе с мыслями, чтобы адекватно на это ответить и среагировать.       — С чего это? — спросил с неверием и даже глаза чуть прищурил.       — Вот так вот, — улыбнулся мужчина не очень радостно и прислонился поясницей к кухонному гарнитуру позади себя. Скрестил руки на груди и опустил взгляд в пол. — Я не имею права отбирать у тебя твою жизнь, Влад. Я и так у тебя многое отобрал. А если ты хочешь служить, то тут я обязан тебе только помогать. И ни в коем случае не отговаривать, — усмехнулся вдруг и закрыл глаза. — Я говорил, что горжусь тобой, и это правда.       — Но боишься меня потерять, — додумал за отца Влад и увидел неуверенный кивок и закушенную нижнюю губу.       Почему-то вместо радости чувствовал только печаль.       — А как же ты, — выдохнул неуверенно и увидел, как открыл глаза мужчина. Растерянный мужчина, который словно сам не знал, а что же он?       — А что я? — переспросил Николай и повернулся к окну. Взглянул на голубое небо, на крышу соседнего дома и слегка нахмурился. Думал над ответом. — Справлюсь.       Влад решил не уточнять, что там, куда он хочет, может случиться все, что угодно. Решил, что не стоит усугублять, разворачивать разговор в плохое русло. Да и отец и так все знает и понимает. Просто, как и Влад, тоже решил поиграть в самообман. И парень мог ответить на все только:       — Спасибо.       И следом поймать вымученную улыбку отца, которая ножом для масла резала по нервам.       Ведь если Николай решит пустить себе пулю после кончины сына, Влад об этом не узнает, верно? Он уже будет мертв.       Но каково это — жить и знать, что от тебя зависит жизнь дорого тебе человека. Как жить, когда каждый день можешь умереть. Как служить в таких условиях? Каково это — умирать медленно в госпитале или на передовой и осознавать, что через несколько часов, когда о твоей смерти станет известно Николаю — он тоже уйдет?       Влад очень не хотел разговоров. Не сегодня, но, кажется, этого не избежать. Слова комом стояли поперек горла, но парень упрямо держал их при себе, надеясь, что они рассосутся.       Но им надо было поговорить. Обо всем, пока есть возможность.       Но все внутри головы так странно и подвластно моментам! Если хорошо, то зачем все извращать разговорами, которые точно все испортят? Зато если все плохо, то сразу все хочется наладить и расставить по своим местам, а для этого им надо поговорить, чтобы все выяснить. И как быть? Как жить рядом с человеком, который и убивает и заставляет жить дальше? Как Владу действовать, когда он не знает как действовать и портить все еще больше не хочет, а это все, что он умеет. И даже посоветоваться не с кем.       Просто жить, как живётся?       Он приехал, чувствуя себя взрослым и серьезным молодым человеком, который точно знает, что хочет от жизни и что его ничто не способно сломать. Что он сильнее отца, который вел себя абы как, что он не сломается от его слов, любых. И что теперь? Опять потерянность, страх и неуверенность в собственной правоте тогда, когда все вроде бы… нормально?       Ведь он знает, что это неправильно, ошибка. Николай недавно сказал, что все обречено на провал, и Влад был согласен. Почему сейчас он так усердно пытается спрятать эти слова куда подальше? Потому что все хорошо? Может, для того, чтобы поговорить, ему надо вновь все испортить?       Они только что говорили о погибшем. Влад мог думать только о том, кем был Виталий, но даже это вернуло его обратно к истокам — отцу.       Значит, это не дает ему покоя при любом раскладе? Но ведь пока все нормально…       Чертова любовь живет внутри как паразит. Елозит, ворочается, обгладывает изнутри и не дает жить полноценно. Портит все: настроение, мысли, рассудок. Уродует правду и неправду, обгладывает нервы и истощает тебя. Можно ли это вообще назвать любовью, когда она приносит только дискомфорт? Что это за любовь в таком случае?       — Идем, посмотрим что-нибудь? — предложил Влад, обрывая мысленный поток под корень.       — Идем, — хмыкнул Николай и, подойдя к сыну, провел пальцами по отрастающим волосам. И от этого жеста сразу стало легче.       Интересно, страдает ли Николай? Насколько ему все это приносит дискомфорт?       Они не стали ничего качать и выбирать. Плюхнулись на кровать и совместно остановились на каком-то только начавшемся фильме. Что это — непонятно. Какой жанр — тоже. Названия в начале не было показано, а проверять по описанию фильма не решились.       Смотреть фильмы с отцом было странным удовольствием, потому что он любил комментировать и критиковать поведение героев. Либо ему неинтересно и скучно, либо это его постоянное состояние. Влад не возникал. Улыбался, изредка соглашаясь с комментариями, и поглаживал отца по голове, запустив в его волосы пальцы. Почесывал затылок и медленно утопал в новых мыслях, теряя нить повествования.       Влад лежал и думал, где его молодость? Ему двадцать один год, а кажется, что все сорок. Ему не хочется ходить на тусовки, не хочется бегать за девочками. Ему перестала нравиться любимая музыка, он больше не хочет проводить время за компьютером и приставкой, даже фильмы казались глупым времяпрепровождением. Но провести время с отцом, с ним фильм посмотреть, с его друзьями тусоваться — да. Влад хотел этого, а не чего-то глупого и приевшегося. Что там сейчас в моде у молодежи? Что вообще в мире творится? Когда-то ведь Влад интересовался. Теперь его больше интересует, где достать плиты, что они вчера на полигоне отстреливали и что за перчатки были у Центра. Он вспоминал мужиков, с которыми познакомился вчера, и хотел быть как они. Быть как отец. Знать все, что знает он, двигаться как он, выглядеть как он.       Владу часто говорили, что он похож на Николая. Парень начал замечать это только сейчас, что да, есть какие-то черты от отца. Форма лица и губ. Немного изменился цвет глаз в сторону синего, а если позволить щетине еще чуть отрасти, то можно назвать Влада аж дерьмовой копией Николая, но парню хотелось большего и он не понимал почему и чего именно.       Владу и правда хотелось двигаться как он, ведь в отце, несмотря на габариты, была настоящая грация большой хищной кошки. Он всегда двигался плавно и почти бесшумно, а если надо, то стремительно. Даже в снаряжении и с автоматом Влад видел красоту и плавность. Выточенные годами движения, которые парень хотел переманить к себе.       Звучать как он? Возможно. У мужчины уверенный и громкий голос. Он не басил, как это делал Виталий или Лазарь, он не хрипел как туберкулезник, но звучал мужественно и его хотелось слушать. Влад не уставал от его голоса и боготворил его смех.       Влад любил его густые волосы цвета воронова крыла. Мужчина всегда их зачесывал и не терпел, если на голове был бардак. Ненавидел длинные волосы, всегда следил за их длиной, будто, если они отрастут на сантиметр больше, он перестанет быть собой и превратится в женщину. Влад любил его лицо. Да, это одна из тех частей, которую парень мог разглядывать долго и не уставать. Лицо Николая часто было спокойным и невозмутимым, с той самой ноткой суровости, почти невидной, но всегда уловимой будто на подсознательном уровне. И Влад понять не мог, где именно она скрывалась. В его бровях, всегда будто напряженных? Словно еще чуть-чуть, и мужчина начнет хмуриться. Или в его тонких губах? В его глазах, смотрящих всегда пристально и цепко?       Влад любил его тело. Николай не был куском первосортного мяса, не был качком. Гора мышц мешала бы ему при работе, но парень любил то, что видел и ощущал под пальцами. Гладкий рельеф и твердость.       Влад обожал его руки и по непонятной причине начал любить их тогда, когда они делали больно. Он любил пальцы, ровные и длинные. Обожал сильные предплечья с венами и переливающимися под кожей мышцами. Эти руки не боялись тяжелой и изнурительной работы. Они будут держать до последнего. И Владу посчастливилось ощутить на себе всю их силу. И так же посчастливилось ощутить то, какими осторожными и ласковыми они могут быть.       Влад водил пальцами по татуированному предплечью отца и понимал, что любит мужские руки и мужской голос. Мужское крепкое тело и суровое лицо. Любит и, кажется, всегда будет любить. Что идеал его красоты находится рядом с ним, а не сидит перед зеркалом и наводит марафет перед тем, как выйти выкинуть мусор. Не нужны ему накрашенные ногти и тонна тоналки в маскировке маленького прыщика или неугодной женскому глазу родинки. Владу не нужна мягкая грудь под ладонью, ведь ему хватит двух твердых сосков под пальцами. Парню нравится горький запах мужского парфюма, а не сладкие женские духи. Ему нравится соль и горечь под языком от чужой кожи. Его не оттолкнет пот.       Влад смотрел на отца и понимал, что он даже не хочет смотреть на девушек. Не понимал только — это от того, что он все-таки гей или потому, что уже любит человека, чтобы смотреть ещё на кого-то? Но также он мог бы назвать Центра красивым мужчиной. Лазарь тоже цеплял глаз своим холодом и суровостью. Кто еще последний раз цеплял глаз Влада?       Почему-то парень мог вспомнить только мужчин и от этого становилось чуть тошно.       Он не мог вспомнить запах женских духов, который бы ему понравился. Он не помнит, когда последний раз смотрел на женщину, как на объект красоты. В армии в увалах? Нет. Ему просто хотелось разрядки. И телочки, что вешались на парней в форме, этому помогали. «Патриотки» как иронично называл их Влад. А последняя девушка, которую он помнит и которая была ему симпатична — это Алёна.       Влад, может, хотел бы завести семью, только пока лежал и смотрел на Николая, понимал, что нравятся ему только мужчины. И чем старше они, тем лучше.       Пугало именно это. Возраст.       Николай идеал? Во всем? Ему ведь тоже не двадцать…       Влада не пугало то, что он, может, гей. Что он стал им. Его пугало то, что его влекли мужчины старше и что они обязаны быть похожими на отца. Парню двадцать один год и ему позволительно делать глупости и гулять. Надо веселиться, ходить по барам и проводить время со сверстниками, но влекло в компанию служивых взрослых мужчин, которые знали, чего хотят от жизни, с тонной жизненного опыта за плечами.       И была еще одна мысль: если не отец, то кто?       Надо кого-то искать? И кого? Где? Стоит ли попытаться завести отношения с девушками? Через «не хочу» и «не могу» идти вперед к нормальной и правильной жизни, забыв об отце, мужиках и об армии. Чтобы что? Спиться от жизни, что его не устроит? Покончить с собой из-за долгов, нелюбимой работы и жены, которую будет не любить всю супружескую жизнь? Что будет, если у Влада будут дети? Тоже мальчик. Будет ли он любить его, время ему уделять или возненавидит, потому что он будет одним из тех, кто не позволяет ему жить так, как он того хочет?       Влад поглаживал отца по руке и понимал, что от любви к отцу ему больно и тяжело. Потому что никто, если не отец. Влад не готов его отпускать и кого-то искать. Где? В клубах, на сайтах знакомств, пока ему не ответит тот, кто его изобьет и убьет, потому что он охотится на пидарасов? Рисковать и искать среди товарищей, если он выберет путь службы, как и его отец? Чтобы потом, как Санек уехать в больницу со сломанным позвоночником? Где искать, как. Это пугало.       Да, Николаю далеко не двадцать. Да, скоро полтинник, но ведь это и влечет парня? Плевать на сложности, плевать, что он теряет целый пласт своей молодости, которую нужно гулять и веселиться. В отце сокрыто все то, что нравится Владу. Все, начиная с того, чем он занимается и занимался, заканчивая внешностью и характером.       Влад думал об одном, а делал другое. Понимал, что все, что он делает неправильно и нужно следовать разуму, мыслям, и осознавал, что он заперт в своей жизни, пока она не сломается и не откроет ему проход в новую жизнь. Он заперт в отце, в своих страхах и в страхе за мужчину рядом, который в близких отношениях уже не кажется таким сильным. Все так, как написал Виталий — со своими Николай слишком хрупок. Влад видел это своими глазами и слышал в неуверенном голосе отца. И даже если мужчина пытался следовать правильному, он все равно ломался. А вот почему — вопрос, который останется без ответа, пока Влад не наберется смелости его обсудить.       Было плевать на потери, а потом Влад снова задумался об этом и начал жалеть себя, потому что хотел подобного, ибо другой жизни просто не знал и даже не стремился к ней. Даже не давал себя шанса реабилитироваться и попробовать. Приехал домой и сразу нырнул в омут с головой, стоило Николаю разломать все выстроенные барьеры.       Влад лежал, смотрел в телевизор и в какой раз своими мыслями и попытками понять хоть что-то путал все еще сильнее. Путал и не мог себе помочь. Вообще никак, хотя прекрасно осознавал, где тут правильный путь и что надо делать, чтобы ступить на него.       Парень заебался от драмы, что происходит в его жизни. Он не успевал дышать и наслаждаться спокойными часами, когда ничего не происходит. Не верил им. Вспоминал и думал, что это было не с ним. Сон. Что ночевки у Лазаря, что вчерашний день на полигоне с отцом. Будто этого не было. Опять воспоминание. Неосязаемое, как обычная мечта о несбыточном. Обман разума.       И опять все вернулось к его взаимоотношениям с отцом.       Влад этого не выносил. Хотелось скулить.       Пока внутри так неуютно, он больше не мог называть это любовью. Любовь окрыляет и дарит счастье. Его же любовь, которую он испытывает к отцу и которую получает обратно — травит его.       — Нахуя тогда все это, — выдохнул потерянно Влад и в страхе закрыл глаза.       — Что?       Парень решил промолчать.       Ему было страшно за будущее, которое могло их ждать. Владу плохо, по-настоящему плохо, если он думает об их отношениях глубже, чем как просто влечение к отцу и то, что он называет влюбленностью. Чем это порождено, кто виноват, где правда их начала? Что будет потом, если они ничего не прекратят? Столько всего невысказанного, что душит обоих, столько правды скрыто за ложью, и Влад понимал, что стоит ей выйти на поверхность, они вновь будут ругаться, потому что принять ее озвученную никто не сможет. И что делать?       Ведь Влад вернулся, когда его позвали. Влад с готовностью отвечал на каждый поцелуй, Влад наслаждался каждой минутой, проведенной с отцом, с искренним удовольствием, будто ребенок, добравшийся до любимых конфет.       Говорить об этом с отцом как взрослый человек или забываться вновь, делая вид, что все в порядке? Глотнуть еще сладкого яда. Сбегать от действительности, пока она тебя не догонит и не отберет власть, за которую Влад хватается. Власть в управлении своим выбором. Ведь он может все бросить, поговорить с Николаем или забыться в нем опять. Николай примет любой выбор сына, Влад уверен в этом. И это его власть, которую он пока имеет. Имеет, но, как и любой, кто ее держит, понимает, что может ее потерять. И понимая это, будет держаться за нее всеми силами.       — Дерьмовый какой-то фильм, — фыркнул Николай и переключил канал.       Влад открыл глаза. В конце концов, несмотря ни на что, он боялся потерять отца.       — Тебе как? Ты притих что-то.       — Да вроде норм, — прохрипел севшим голосом Влад и прочистил горло. Перекинул руку через плечи отца и вновь погрузил пальцы в его волосы пока мужчина переключал каналы.       Сильнее надавил пальцами на затылок отца и скребнул по нему ногтями.       Забыться или поговорить. Все расставить по своим местам или развлекаться дальше, приближая и себя и мужчину к пропасти. Прекратить все здесь и сейчас или продолжить агонию?       Влад повернул голову к отцу, мазнув неосторожным взглядом по его профилю, и подался к нему, подцепив подбородок пальцами. Повернул к себе и сразу поцеловал. И стало почти больно от того, с какой готовностью ответил Николай, будто ждал этого все то время, пока они смотрели фильм, но сам не решался сделать первый шаг.       — Влад, — прошептал Николай, отстранившись от парня, и парень неодобрительно взглянул на отца.       Мужчина молчал, глядя на сына, но в глазах, темнеющих от желания, парень успел прочитать многое. Все слова, которые стояли у отца поперек горла и которые он не решался озвучить. Видел желание, которое, как взволнованное море, билось о выстроенную будто за секунду стену с надписью «так не должно быть». Видел и не понимал почему. Почему сейчас, а не несколько часов назад на кухне, когда он трогал его самозабвенно и за волосы тянул. Почему не вчера, когда сам к сыну полез и в рот у него взял? Почему сейчас?       — Я не умею любить вне кровати, — наконец-то продолжил говорить Николай, — но для тебя готов на все.       Слова не вязались с тем, что Влад видел в глазах мужчины. Но, наверное, хорошо, что сам Николай смог переступить через себя и утопить нерешительность. Влад быстро забыл о том, что видел, и забыл о стрельнувшей в голове мысли, что странно слышать такое от отца и что адресовано это именно сыну. Вновь потянулся за поцелуем, и, когда на него с жадностью ответили, перекинул ногу через мужчину и сел сверху. Сел и едва не подавился воздухом, когда почувствовал под задницей твердеющий член.       Мир накренился, а в глазах потемнело от влетевшего в голову простого животного желания обладать. Влад замер, чувствуя его под собой и поднял взгляд к отцу, что смотрел в ответ с ожиданием и опаской. Смотрел на Николая и понимал, что ему не по себе в данный момент, пока он сидит верхом на отце и чувствует, как он твердеет под сыном. Что им в конце концов надо поговорить и все обсудить.       Но Влад сделает все возможное, чтобы не думать ни о чем. Чтобы не ощущать дискомфорта и стереть из головы мысли. Но смотрел на отца и понимал, что, получив от него половину того, что он когда-то желал, теперь все воспринимается иначе. И с каждым разом мысли в голове образовывали все более острый конфликт. И этого не хотелось: мыслей правильно или неправильно, когда он уже сидит верхом на Николае и чувствует его член под задницей. Уже твердый и пульсирующий.       Это бесило и злило, ведь Влад хочет. Николай тоже хочет. Почему бы просто не взять это и не расслабиться? Не отпустить мысли, что они не имеют права хотеть. Они же могут! Они уже делали так!       Влад скрипнул зубами и, не глядя, резко и быстро расстегнул ширинку и пуговицу на бриджах Николая. Смотрел в глаза отца твердо и прямо и не видел в них ничего кроме дымки. И хотелось крикнуть ему: «Ты не имеешь права. Я не имею права! Но почему так хорошо?!».       Он не смотрел вниз, когда обхватывал почти горячий ствол руками. Тяжелый и объемный, с бархатистой кожей и выступающими венами. Влад по непонятной для себя причине боялся смотреть на него. Будто именно взгляд — это перебор. Ему хватало того, что ощущала ладонь, и того, как закрыл глаза и закинул голову Николай. Посмотрел на приоткрытые губы и послал ко всем чертям весь дискомфорт и понимание, что это ненормально.       Он хочет отца. И на этом он хотел остановиться и просто доставить ему и себе удовольствие.       Влад сделал первое движение поверх члена мужчины и нагнулся к нему, чтобы провести языком по горьковатой коже на шее. Лизнул и ткнулся носом под челюсть, даже не думая о том, чего ему хочется дальше. Водил рукой по твердому стволу и дышал мужчиной, что замер под сыном. Неумело надрачивал отцу и понимал, что будь они прокляты. Что Владу нравится вес и твердость члена в ладони, что ему нравится реакция отца на все происходящее.       Не нравится только то, что отец молчал. И что внутри, несмотря на дикое желание, всё ещё было так некомфортно, будто его пытались вывернуть наизнанку.       — Сделай мне больно, — выдохнул Влад и сжал член. — Пап, пожалуйста, — шепнул следом и приподнялся над отцом, чтобы взглянуть в его глаза. — Я давно этого хочу. Мне нужно.       Влад будет толкать их в пропасть, пока кто-то не оступиться и не начнет падать, утягивая за собой на дно.