Отклонения

      Лена не стала задерживаться, когда ушел сын. Зыркнула ненавистным взглядом на мужчину и встала со стула, не проронив больше ни слова. Николай ее не останавливал и старался не думать о происходящем. Продолжал сидеть на своем месте и смотреть уставшим взглядом в стол. Только слушал, как шуршит одежда в коридоре, как топнула каблуком по полу женщина, когда обулась, а затем открылась и закрылась дверь, оповещая мужчину, что квартира наконец пуста.       Из-за бывшей жены и ее поведения даже не хотелось напрягаться лишний раз. Пришла и пришла. Ушла, ну и черт с ней. Сейчас она не волновала, а вот то, что происходит с сыном, который ведет себя в глазах отца, мягко говоря, немного странно, и родную мать за мать не считает — другое дело. Об этом стоит подумать, но не сейчас. Не тогда, когда стрелка часов приближается к прогулке с собакой. Да и думать на сон грядущий всегда плохая идея, потому что вероятность того, что будут сниться кошмары, повышается.       Но когда это его останавливало? Когда еще думать, если не на ночь?       — Рюрик! — гаркнул он, повернувшись на выход с кухни, и сразу услышал как быстро зацокали когти по линолеуму в коридоре и вскоре серая голова осторожно выглянула из-за угла. — Гулять?       Кобель радостно высунул язык и, сильно виляя хвостом, пошел к хозяину, всем своим видом говоря, что да, черт возьми, гулять, мой человек.       Николай оделся, думая о бытовых проблемах, пока не позволяя себе погружаться в сторону его отношений с сыном и его состояния. Посадил на поводок кобеля, накинул на плечи куртку, сразу сунул сигарету в зубы и вышел из дома, погружая квартиру в звенящую тишину и синюю темноту осеннего вечера.       На душе лежал камень. Без острых граней, чтобы резать ее края, но и без этого достаточно тяжелый, чтобы причинять дискомфорт. Его хотелось убрать с груди, сдвинуть, чтобы рухнул в пропасть и больше в жизни не появлялся, но лежал он на своем месте уже не первый год и даже не шатался. И все попытки, которые предпринимал Николай, чтобы дышать стало легче, тщетны. А камень, что лежал и не двигался, с каждым прожитым днем будто становился на грамм тяжелее. И когда он раздавит его — вопрос открытый. Кажется, что со дня на день.       Выдохнув сизый дым в темное небо, Николай пошел в сторону парка, стараясь держать чумного пса рядом с собой, потому что бездомных кошек в этих домах было достаточно, а гнев бабок на себе испытывать не хотелось. Извиняться за какой-то разодранный комок шерсти Николай не хотел. Один раз попытался и вышло это настолько неубедительно и неискренне, что его чуть не забили клюкой, пока Рюрик с окровавленной пастью и с шерстью убитого кота в зубах лаял рядом, кидаясь на бабку. С того дня пса и Николая быстро запомнили в округе все старушки, что подкармливали блохастых мяукающих тварей, и если вдруг где-то погибнет кот, пса отравить и пристрелить могут. Этого Николаю не хотелось, потому что, может, это и пес, но пес, уже ставший семьей. И если он умрет, он сам кого угодно пристрелит.       — О! Какие люди! — раздалось со стороны собачьей площадки, куда направлялся Николай. — Заворачивай, Коль!       Наталья, женщина лет сорока, с короткими волосами как у пацана, с огромной черной дворняжкой, что лаяла за сеткой, махала руками и зазывала мужчину зайти внутрь. Николаю не очень хотелось встревать в глупые диалоги этой женщины, которая может обсуждать только бытовуху, от которой ее тошнит, но Рюрику нужно было побегать, а Зюзя, огромная мохнатая тварь с душой ребенка, была отличным способом извести кобеля с бесконечными гонками и грызней. Пусть и шуточной. Поэтому, глядя на кобеля, что тоже тянул в сторону друга, Николай сдался на милость псу, заворачивая в сторону собачьей площадки.       Оттолкнул огромную тушу с прохода, спустил Рюрика с поводка, что сразу рванул вглубь, и пошел к женщине, которая закурила, пряча пламя от зажигалки в ладонях. Николай встал рядом и кинул поводок на лавочку, что чаще всего была пустой из-за грязи от собачьих лап.       — Будешь? — сказала женщина, доставая из кармана горсть жареных семечек.       Николай молча покачал головой, убирая руки в карман куртки. Женщина сразу щелкнула одной, сжав ее между передних зубов. Сплюнула шелуху рядом и следом затянулась.       — Сейчас еще, может, Андрей подойдет и Дима.       Николай мысленно произнес «блять» и тихо вздохнул, очень не желая застревать среди собачников на несколько часов.       — Давно тебя не видно. Зюзя все сидит, высматривает друга.       — Уезжал, — сказал сухо Николай и прокашлялся. — На охоту.       — Ого! — округлила глаза женщина. И каждый раз как в первый, хотя то, что пес охотничий, Николай говорил давно и часто. — Успешно?       — Не особо. Промазали.       И вспомнил, как с мужиками, пьяными завалились в лес, гогоча, как стая разбойников, да еще и едва на ногах держась. Благо у всех в крови уже текла техника безопасности и даже пьяными почти в стельку все обращались с оружием так, как необходимо. Никто не махал дулом попусту, все на предохранителе, все на плече. Помнит, как единственный, кто работал — это как раз его кобель, что носа от земли не поднимал, а потом, что-то почуяв, вообще дал деру, оглушая лаем лес. Из-за того, что все были пьяными, никто за ним не побежал. Махнули рукой и пошли дальше, продолжая обсуждать какую-то ерунду. Николай помнит свежие лосиные следы в грязи после дождя, помнит треск веток через секунду и то, как увидел тушу в два метра ростом с рогами, на которых запросто мог заснуть взрослый мужик. Кто-то замер от неожиданности, кто-то сразу снял с плеча ружье. И пока туша стояла среди двух молодых елей, внимательно и испуганно смотря на нескольких людей так, будто была уверена в том, что они для нее никто, Николай тоже снимал с плеча свою двустволку. Так медленно, насколько только мог, чтобы не нервировать лося и не спугнуть его.       Снял, приставил приклад к плечу, нажал и… ничего. А через секунду с двух сторон раздалось два выстрела.       Одна пуля попала в рог, вторая просвистела рядом с животным, и лось, дернувшись от попадания в рог, что отбил в землю щепками, ломанул в сторону, ломая молодую ель и чуть не сбивая с ног двух охотников.       Николай не снял свое ружье с предохранителя, когда жал на спусковой крючок левого ствола, а остальные были просто пьяными, чтобы целиться точнее или стрелять еще раз. Мало ли, попадут в человека. Голова пусть и пьяная, но работала. Но мужчина мог отдать должное Саньку, что хотя бы попал в животное, пусть и в рог.       Николай улыбнулся воспоминаниям и посмотрел на подбежавшего к нему Рюрика, что с языком на плече решил проверить хозяина.       Помнит, как никто не хотел идти на охоту, а все хотели сидеть и продолжать пить, празднуя день рождение товарища. А Николай, час назад повторно целовавший сына, хотел только исчезнуть с лица этой планеты. И он был как раз тем, кто, первым напившись, выгнал всех на улицу, потому что сидеть в пьяном бреду среди таких же пьяных мыслей было невозможно.       — Ну, в следующий раз значит попадете! — хихикнула женщина и помахала рукой еще кому-то. Видимо Андрею и Диме.       — Если все всегда будут попадать, то зверья не останется, — вздохнул Николай, кивая двум мужчинам, которые вели за собой своих собак: боксера и очередную дворняжку. Мужиками они были нормальными, но Николай был не настроен на болтовню. А Рюрик был так рад, когда встретил двух других своих друзей, что уходить было бы жестоким поступком по отношению к нему. Все-таки это охотничий пес — ему надо двигаться. Да и с сородичами общаться.       Николай стоял, болтал со знакомыми, без особого интереса, но все же поддерживая беседу. Курил, следил за собаками, которые пугали остальных собачников, что проходили мимо, не смея соваться в уже образованную тусовку, что и подраться могла и поиграть спокойно, и изредка, как вспышкой, вспоминал Влада, что ушел из дома, потому что ему нужно прочистить голову и общаться еще с кем-то помимо отца. И этот кто-то был Лазарем. Мужиком с непонятным именем, который что сделал? Спас Влада от слоника? И когда парень собирается рассказать об этом подробнее? Николай все-таки хочет найти того, кто посмел натянуть противогаз на голову его сына, чтобы доходчиво объяснить тому человеку, что так делать не стоит. Настолько не стоит, что сам ощутит на себе, каково это, когда перекрывают кислород и по почкам дубасят без устали.       Почему Владу вообще нравились мужчины? Почему он сказал об этом тогда? Почему просил его ударить? Что это было? Это испугало и огорчило. До такой степени, что хотелось прекратить все, потому что даже желание угасло, когда сын слишком требовал этого. Но Влад цеплялся за близость, несмотря на желание боли, и Николай не мог его остановить, пока он этого хотел. Он готов был на все, но не на удар. С него хватит избиения сына. Не будет больше ни простой пощечины, ни серьезного удара. Николаю неприятно думать, что он снова сделает ему больно своими руками.       Пока все обсуждали дерьмовую работу полиции, Николай отошел от компании и сел на грязную лавочку с засохшей на ней грязью. В эту тему он влезать не намерен. Вместо этого сел, достал телефон и сигарету. Ее он быстро закурил, а телефон держал с пустым полем сообщения, которое хотелось написать Владу.       Ведь тот ушел в непонятно каком состоянии. К мужику, что ему нравится. К тому, что спас его от слоника. Кто он? Сколько ему лет? Сможет ли он обидеть сына? А если тот тоже из этих? А если Влад решит избежать близости с собственным отцом с этим мужиком?       Николай не понимал, почему так сильно ревновал сына. Он не имел права его ревновать к кому бы то ни было. Он должен был быть рад, что тот интересуется другими людьми и хочет, возможно, быть с ними. С кем угодно, но не с ним, потому что это неправильно. Ужасно, отвратительно. Но Николай ничего не мог с собой поделать. Только обзывать сына педиком и упрекать в том, что ему продолжают нравиться мужчины. И все из-за глупой ревности, что выжигала его изнутри. Николай понимал, что это тоже ненормально, но даже на лавочке на собачьей площадке в парке продолжал ревновать его к тому, с кем он пошел выпить. Просто выпить.       Он не мог не ревновать сына и не ненавидеть того, кто находился рядом с ним. Неведение убивало.       Николай написал несколько десятков вариантов «вернись, пожалуйста», пока не бросил эту глупую попытку и не убрал телефон. Наверное, надо просто довериться сыну, ведь он сказал, что ему никто не нужен кроме отца.       Он действительно любил Влада. Сильно. И не знал, что с этим делать.       Столько времени сражаясь с самим собой и получив желаемое, теперь он не мог действовать так, как должен действовать взрослый человек. Адреналин рядом с парнем зашкаливал, гормоны, что уже должны спать в его возрасте, топили здравый смысл, а родительский инстинкт защитить, спасти и обезопасить, вопил в агонии и пытался что-то исправить, то и дело оглушая мужчину колоколом, что так нельзя. Одумайся. Он — твой сын и, посмотри, ему плохо. И Николай слушал. Слушал этот звон в голове каждый раз, как понимал, что да, это ужасно. Понимал, чувствовал к себе отвращение, а следом все, чего хотел, это схватить Влада и целовать его. Везде, где позволят. И любовь родительская, в попытках осчастливить ребенка и дать ему все, и любовь романтическая, в попытках сделать приятно в близости, сжигали и ослепляли как взрыв сверхновой, когда парень оказывался рядом. Хотелось доводить его до исступления губами и руками, хотелось слышать его стоны и знать, что ему хорошо. И Николай готов в этом переступить любые границы, даже те, что были усилены колючей проволокой и минами.       Все это сводило с ума. Николай не ощущал себя собой рядом с ним. Владу хотелось отдать все, что он имеет. Все, начиная от материального и заканчивая душевным. Николай не хотел злиться рядом с ним, не хотел на него кричать и тем более делать больно. Хотел только любить и чтобы Влад улыбался как можно чаще. И пока не все пункты, которые хотелось выполнять, получались. И каждый раз, когда Николай сам оступался, страдал.       Последний раз мужчина так любил шестнадцать лет назад под звуки автоматных очередей и залпы минометов.       — Нагулялся? — обратился ко псу, что бодрым подбежал к хозяину, роняя тяжелые капли слюней на штаны. Пес явно не нагулялся, но сидеть на лавочке второй час подряд Николай не желал. Поэтому потрепал кобеля по макушке и встал, подбирая поводок. — Мы пошли, — кинул он собачникам и щелкнул карабином.       — Заходи на чай что ли! — кинула Наталья.       — Как-нибудь обязательно! — кинул Николай на выходе, чтобы быстрее отвязаться от женщины, и закрыл за собой калитку.       На чай он, конечно, не пойдет. Не к той, у кого есть муж, и не тогда, когда все мысли занимает собственный сын.       — Не знаю, как ты, а я хочу расслабиться, — сказал псу и пошел в сторону магазина, чтобы купить себе бутылку на вечер.       Он обещал Владу, что ни грамма в рот, но пока сын рядом. Сейчас же его рядом нет. Этой ночью сам парень будет пить, и Николай не хотел отставать. Пусть и без компании, но он тоже расслабится.       По пути к магазину он еще немного выгулял пса. Пару раз пришлось одернуть его, когда из-под одной машины к другой бегали кошки, один раз пришлось врезать ему, когда тот совсем потерял голову, на сей раз приняв маленькую собаку вдалеке за дичь, заливаясь лаем и давясь в ошейнике. Николай любил своего кобеля, но воспитание есть воспитание, и пряник есть пряник, а кнут есть кнут. Что-то менять в своих навыках дрессуры он не планировал. Особенно, когда на поводке охотничья собака со своими мыслями в голове, готовая удавить каждого.       Дома, в тишине и одиночестве, Николай накормил Рюрика, сходил в душ, поменял постельное белье, с тоской и наслаждением вспоминая сына под собой и над собой, и пошел перекусить, чтобы потом выпить под унылый бубнеж телевизора.       Странно было видеть на теле парня родинки в тех местах, где родинки были у мужчины. Например, на левой стороне груди. Она была именно в том месте, где у Николая. Или другая возле пупка. Темная точка, но опять в том же месте, где у мужчины. Странно было целовать губы, что достались парню от отца, очерчивать подушечками пальцев лицо с чертами его лица, что тоже достались в наследство. Удивительно приятно было понимать, что это все его. Его плоть и кровь. Что это он создал! Удивительно приятно трогать сына, смотреть, как тот отзывается на прикосновения, слушать как стонет и видеть его лицо, когда его накрывает оргазм, который доставил ему Николай. Мужчине было достаточно понимания того, что это его сын и что сыну нравится все это и что он это позволяет отцу. Достаточно, чтобы возбудиться и не терять стояк, пока сам не кончит. И было достаточно тела Влада близко-близко, чтобы кончить, не касаясь себя.       И хотелось большего. Грязнее, ближе, громче. Не прекращать, не отпускать. Слушать сына, трогать его и сладко мучить до изнеможения, чтобы после отдыха повторить.       Закинув в себя четвертую стопку, Николай стукнул дном стаканчика по столу и пошел делать то, что его всегда немного отрезвляло, когда пальцы и нутро жгло в желании оказаться рядом с Владом и позволить ему и себе все. Абсолютно все запрещённое и не очень.       В гостиной в стенке, которая всегда раздражала мужчину, но которую он всегда ленился разобрать, чтобы выкинуть, в одном из шкафчиков были альбомы, которые пришлось распечатать повторно из-за того, что Лена решила все забрать себе. Там было все, начиная от той самой бывшей жены, фотографий детей и заканчивая походами в зоопарки или еще куда. Обычные семейные фотографии, которые Николай пьяными вечерами любил просматривать, чтобы вспоминать и понимать, что он упустил и что испортил.       Начинал всегда с тех, где дети были еще маленькими. Ползали по кроватям или полуголыми и широкими улыбками светили в объектив камеры. Николай просматривал все. Смотрел фото Олега, что пару лет назад послал отца на хуй четко и твердо, и фото Влада, на нем всегда задерживая взгляд дольше. Смотрел на пухлые ручки с глубокими складками на запястьях, на пушок волос на голове, на глаза, большие и блестящие. Смотрел на пузо, что тот подставлял под губы матери и вспоминал, как недавно кусал кожу в том же месте уже у взрослого сына, что подставлялся под губы отца самостоятельно и с упоением.       Смотрел на детство парня и понимал, как много он упустил, пока ездил по контрактам. Он не помнит его детского сада, не помнил первых шагов и неуклюжего, но настойчивого «мама», вместо «папа». Зато помнит плач сына, когда тот спустя полгода впервые увидел отца. Помнит, как пугал малыша редкими визитами будучи незнакомым и страшным дядей, от которого всегда грубо пахло дорогой и чем-то слишком опасным, но понятным для еще простого и инстинктивного сознания. Николай не может вспомнить, когда тот пересел с четырехколесного велосипеда на двухколесный. Он не был на выпускном в детском саду, не был на выпускном в начальной школе.       Его не было, когда тот впервые увидел слона и жирафа в зоопарке. Николай отсутствовал, когда Влад делал какое-то задание в детском саду с Леной — нарисовать глупую картинку о семье. Зато держал в руке сам рисунок, где отец стоял вдалеке от Олега, Влада и Лены. Николай на рисунке был таким маленьким и неуклюжим, будто Влад вообще не хотел его рисовать, но заставила мать. Николая не было рядом, когда тот впервые подрался в начальной школе из-за девочки. Он не видел его выступления, когда сын играл на детском праздничном спектакле на 9 мая, с душой и всем своим актерским мастерством отыгрывая солдата, думая, что отец вот-вот и придет. Он ведь обещал. Чтобы увидел и гордился. Зато помнит его слезы вечером и обиженно захлопнутую дверь в комнату.       Было ли ему тогда жаль, что все так вышло и он все-таки не пришел? Нет. Он закатил глаза и ушел смотреть телевизор, пока ребенок ревел в подушку.       Николай смотрел на фотографии и понимал, что у семьи, на которую он смотрел, не было отца и мужа. И что эта семья большую часть времени мужчине была не нужна. Смотрел и не мог ненавидеть себя, но жалел Влада, который отчаяннее других тянулся за отцовским вниманием и любовью.       Что он дал этой семье помимо фамилии? Заделал двух детей, испортил жизнь женщине, что старалась любить до последнего, и бросил сыновей в первые годы их жизни.       Что было бы, если бы он бросил службу как просила его Лена? Что, если бы Николай послушал ее и превратился в семьянина. Отдал бы себя этой семье, воспитывал бы сыновей как примерный отец, был бы рядом с ними? Сломались бы они с Владом тогда или нет? Сломался бы Николай?       Улыбнувшись собаке, что легла рядом, будто тоже смотрела фотографии, мужчина взял последний альбом, где все были уже взрослым и где фотографии оборвались именно в том году, когда все покатилось по наклонной. Стоило пройти первому сентябрю в одиннадцатом классе Влада, как фотоаппарат был забыт. Фотографий больше не было. Не было больше и радостных моментов в жизни семьи.       Николай захлопнул альбом и кинул его в кучу к просмотренным. Конечно, он что-то дал каждому, кто его знал. И не только боль и страдания. Он многому научил Влада, когда был рядом, и старался изо всех сил быть отцом. Многому научил Олега. Он дал Лене двух сыновей.       Николай помнит радостные моменты вместе с собой в этой семье. Помнит отпуска, когда позволял себе любить детей и наслаждаться их общением. Помнит, как загорелись глаза Влада, когда он принес ему щенка, а потом недовольную мину, когда этот самый щенок налил лужу у сына в комнате. Помнит неподдельный восторг в глазах Влада, когда отец впервые пришел на первое сентября в четвертом классе. Без желания, уставший после контракта, еще в форме, только с самолета. Влад тогда вылетел из линейки и сломя голову побежал к отцу, бросив букет цветов в ноги к одноклассникам.       — Вся жизнь коту под хвост, а, Рюрик? — обратился он ко псу, и кобель поднял с лап голову, глядя на хозяина. — Или псу под хвост?       В ответ прилетело тихое «вуф». Николай посчитал это за «да».       Но для него служба была всей жизнью и мужчина служил. И об этом не жалеет.       Пока Николай убирал альбомы по местам, он думал, а что было бы, если бы не Серый в Чечне, если бы не тяга служить дальше? Если бы не зашкаливающий адреналин в крови, который хотелось спустить? Если бы он не пошел в армию, а потом в Афган? Что было бы, если бы он разочаровался в службе? Смог бы он после Афгана стать хорошим мужем и отцом? Если бы не слепая и сильная любовь к Серому в Чечне, смог бы он дальше любить свою семью, как любил ее после Афганистана?       Любить жену, как она того заслуживает, любить детей, как настоящий отец, что готов любого порвать, кто их тронет. Пошел бы работать куда-нибудь в другое место, окончил бы заочно какой институт и работал бы по профессии, плюнув на армию и службу. Уделял бы время сыновьям, воспитывал бы их как мужиков, и все было бы хорошо. И не было бы вот этого всего непонятного гнилого болота, в которым он вязнет уже какой год.       И ладно бы он сам в нем вяз, так нет, он тянул за собой Влада.       Сладко зевнув, мужчина поднялся с пола и оглядел комнату, которая большую часть времени остается пустой. Впрочем, как и вся квартира, если мужчина находился здесь в одиночестве.       Почесав ладонь, Николай еще раз зевнул и опустил взгляд на руку, где через внутреннюю сторону ладони проходил тусклый шрам, оставшийся с той самой ночи, когда мужчина едва сдержал себя, чтобы не наделать глупостей, пока Влад с ножом в руке пытался вызнать у отца ответы на свои вопросы. И ведь с той самой ночи Николай не видел парня два с лишним года и корил себя почти каждый день, что не смог с ним нормально поговорить.       Если бы только можно было повернуть время вспять и все изменить…       Интересно, что бы сделал Влад, если бы Николай смог ответить ему тогда? Ведь, кажется, это все, чего тогда хотел парень.       Звонок телефона вывел из размышлений, и мужчина уверенно двинулся в его сторону, думая, что звонит сын. Но, подняв телефон со стола, увидел: Глеб Центр.       — Да? — ответил устало и глянул на часы, на миг оторвав трубку от уха: 23:32.       Вряд ли Влад вернется сегодня. Но если не сегодня, то когда? И где будет ночевать? У Лазаря?       Злило.       — Ты завтра чего как? — послышался бодрый голос Глеба по ту сторону линии, и Николай взял за горло бутылку, что стояла на краю стола на кухне, чтобы сделать последний глоток. Посмотрел на шкатулку Виталия и подумал, а что друг мог написать Владу?       — Какие предложения?       — Учить.       — Опять?       — Дима отыскал группу людей, кто учиться хочет. Гражданские, но он их знает. Есть вариант денег заработать, ну и ты проветришься. Сына бери, он хороший малый, подсобит нам.       Николай вздохнул, ставя бутылку обратно на стол. Умыл лицо ладонью и взглянул на темную улицу за окном и крыши других домов.       — Влада не будет. Я… подумаю. С утра хотел в зал сходить, жир разогнать.       — Ну, мы не с утра, так что смотри, время еще есть. В четыре дня соберемся, я там нашел помещение в спортклубе, чтобы занятия провести. Стволы списанные из школы нашел, уже оформил их. Для введения сойдут. Большая часть народа все равно отсеется. К сожалению. Давно я не видел горящих глаз. Кроме парня твоего.       Николай с грустью вспомнил горящий взгляд сына на полигоне и в досаде прикусил губу, все еще воюя внутри с самим собой по поводу его обучения и поощрения служить дальше. Если бы только можно было пойти с ним… Хоть сиди и надейся на большой конфликт на просторах необъятной, где его старая, но опытная задница будет нужна. Чтобы с сыном. Рядом. Присматривать, защищать. Глотку врагу грызть зубами, если он хоть пальцем парня тронет.       — Бабу себе нормальную найди и своих заведи с горящими глазами, — вздохнул мужчина и вышел с кухни, выключив за собой свет. — Но нет. Ты у нас только молоденьких потрахиваешь. Какая сейчас по счету? — улыбнулся Николай и выключил свет в прихожей и гостиной, направляясь в спальню, чтобы лечь спать.       — Я уже смирился, что наследников не будет. Увы и ах, но таковы мои реалии. Ладно. Жду от тебя ответ завтра. Еще обсудить надо материал и подачу. И эт, Колян…       — Да? — промычал почти сонно и сел на край кровати.       — Возьми свои фотки, что у тебя есть, ладно? Я хочу копии сделать. Книгу, может, выпущу.       — Блять, ладно, — ответил тихо Николай, хотя хотелось прошептать: «только не это». — Завтра посмотрю что у меня есть. Тебе все?       — Тащи все, что есть, отберу нужное. У Виталика бы ещё посмотреть, но… мы, кстати, хотели съездить к нему. Ты как?       — Виталик фотки Владу оставил, могу посмотреть что там.       — Парню твоему? — удивился Глеб, и Николай улыбнулся от слова «твоему». Потому что да, его сыну, что был его во всех смыслах. И почему-то эта его маленькая тайна среди общения с друзьями щекотала как-то особенно приятно и остро.       — Они близко общались. Так что с ним и на кладбище поеду.       — Ну, как знаешь. Я только «за» с хорошей молодежью общаться. В общем, — вздохнул мужчина, — жду завтра ответ от тебя хотя бы к часу. И фотки, если придёшь. Все, ладно… Тем, кто ложится спать, спокойного сна, — хмыкнул Глеб, и Николай слабо улыбнулся.       — До встречи…       Мужчина кинул телефон на тумбочку и устало потёр лицо ладонями, уже настраиваясь на завтрашний день, потому что проводить его в одиночестве, наедине со своими мыслями совершенно не хотелось. Да и нравится ему делом заниматься. Он не привык сидеть со сложенными руками, а если всё же приходилось, сразу накатывала хандра. Да и Влада нет. Вот был бы сын дома, Николай бы ещё, может, мог проваляться в кровати весь день.       — Рюрик, — позвал пса, что быстро зашёл в комнату и уставился волчьим преданным взглядом на хозяина. — Ап! — хлопнул по месту в ногах, где лежало покрывало, и кобель с опаской прыгнул на предложенное место, готовый в любую секунду спрыгнуть. — Расслабься, хороший мой. Сегодня можно.       С улыбкой погладил пса, разделся и, выключив в комнате свет, лег спать, чтобы с утра с лёгким похмельем поехать в зал тягать железо.       Николай бы с радостью приучил Влада к своей жизни. И он знал, что ему понравится и он втянется. Парень изменился, мужчина это видел и чувствовал. Вырос, стал ближе, у него изменилось мышление и взгляды на жизнь. И хотелось, чтобы он проникся жизнью отца. Чтобы его желания касались не только службы и оружия.       После зала, почти уставшим после нагрузок, где он не щадил ни себя, ни свои мышцы и опорно-двигательную систему, Николай поехал домой, по пути набирая Глебу, чтобы сообщить, что он будет присутствовать на очередной попытке обучить гражданских. Это вообще была идея Глеба начать искать из своего окружения кого-то, кто хотел бы приобщиться к военной тематике и научиться азам ведения стрелкового боя. Объединить людей по взглядам, продвигать в массы военную культуру, патриотизм, образовать свой маленький клуб. Но у него не было знакомых, кто не знал бы, как воевать, не считая его постоянно сменяющихся девушек, поэтому приходилось искать остальным, пока Глеб искал место и возможности обучить людей. А знания и умение преподнести эти самые знания у него были, как и пылкое желание научить. И Николай часто соглашался помочь старому другу. Не то, чтобы он знал, как поделиться своими знаниями в понятном любому простаку русле, но он очень пытался, беря на себя практические занятия, пока Глеб погружал людей в понятную теорию.       И вспоминая, как это все начиналось, как они ругались, прям захотелось сегодня пропасть в новом курсе. Пропасть, отдавая себя и свои знания, чтобы люди хотели заниматься дальше и решили для себя, что им это действительно нужно.       Дома он сходил в душ, достал свою постиранную форму и пошел забирать фотографии со времён Чечни, что у него были. Все личные вещи со службы он хранил в небольшом сейфе, что в свое время лежал в оружейном сейфе. Там же лежали и фотографии из Чечни, которые Николай просматривал последний раз десять лет назад. Там было все, начиная с Афганистана и заканчивая его службой в ФСБ.       Николай поспешно вытащил сейф и выгреб оттуда всю дорогую сердцу мелочевку, не собираясь сейчас погружаться в воспоминания. Сложил рядом с собой и достал из самого низа стопку фотографий, перевязанную серой лентой, которая обозначала его первую Чеченскую войну. В груди всё сперло из-за непонятного предвкушения страха, словно вот-вот и случится что-то поистине ужасное, но в то же время до одури привычное и уютное. Николай знал это ощущение и знал что его вызвало — несколько фотографий, спутанных с другими. Но доставать их, чтобы рассмотреть, он не стал, потому что собственное состояние было дороже, особенно перед тем, как придется работать с другими людьми. Взял целую стопку, убрал вещи обратно и вышел из комнаты, уже опаздывая на встречу с Глебом.       Интересно, что делал Влад и где находился? И вроде хотелось написать или позвонить ему, чтобы узнать, но и не хотелось наседать на парня своей ревностью и волнениями. Хотелось довериться сыну и положиться на его здравомыслие. Хотя какое там здравомыслие, когда его к отцу тянуло и он следовал за своими желаниями.       Но ведь он говорил вчера, что ему плохо от этого. Что ему было плохо рядом с отцом. И Николай будто совершенно забыл об этом, вспоминая об услышанных словах только сейчас. Вспоминал не только слова, но и состояние Влада, которое называл для себя необъяснимым. Но было ли оно необъяснимым? Ведь ответ как на ладони.       И руки сразу опустились. Не захотелось ни на обучение идти, ни к другу, никуда. А взять недопитую вчера бутылку и осушить ее залпом. Но телефонный звонок заставил вынырнуть из накатившей хандры. А договоренность встретиться через сорок минут в обозначенном месте, двигаться и забывать на время о кошмаре, в который он втянул сына.       Николай подумает обо всем вечером, а потом вместе с Владом, потому что поговорить с ним о происходящем все-таки надо.       Мужчина, забрал фотографии из шкатулки Виталия, надеясь, что Влад не будет сильно ругаться, что он сунул руку внутрь, затем вышел из дома, сел в свою машину и, заставляя себя настроиться на работу, выехал к другу, чтобы экстренно составить план обучения.       И уже погружение в работу помогло Николаю отвлечься окончательно. Он помнил, что за проблемы его ждут, помнил, что происходит у него в жизни, но не мог погрузиться туда эмоционально, пока расхаживал перед людьми и рассказывал им о работе с АК-74. Да и думать даже не представлялось возможным о происходящем, пока голова была занята целью доложить людям как можно более точно, емко и не сухо информацию, которая у него имелась.       И пока он рассказывал, показывал и исправлял, он видел несколько горящих глаз, о которых грезил Глеб. И самый заинтересованный взгляд был у светловолосой девушки, что не сводила с него взгляда зеленых глаз. Она старалась изо всех сил сделать все правильно и четко, она не стеснялась задавать любые вопросы и если что-то было непонятно, всегда переспрашивала. Глеб, изредка подходящий к Николаю, шепотом восклицал, что наконец-то заинтересованный человек, а Николай в этом человеке видел не интерес к военному делу, что девушкам совсем не нужен, а интерес к своей скромной персоне, потому что взгляд своих красивых зеленых глаз она держала всегда на нем.       И стало даже до грустного смешно, потому что кто его вообще знает кроме Виталия и Серого? Что видела в нем девушка, что из кожи вон лезла, чтобы ее заметили, и не могла сдержать пусть и милой, но ничего не значащей для Николая улыбки? Почему Николай, а не Глеб? Почему «Казак» из ее рта вырывалось чаще, чем «Центр»? Что зацепило? Глаза? Брови? Волосы, ведь нижняя часть лица вместе с носом была скрыта под черным баффом? Голос? Что она могла знать о мужчине, что искренне и целенаправленно хотел передать ей свои знания? Николая всегда это забавляло. Эти глупые симпатии на ровном месте, потому что стоит узнать человека лучше, и она может пройти. И что могла знать о Николае милая девушка с именем Анна? Она не знала даже его имени, а уже глазки строит.       А что видел в Николае Влад? Откуда любовь? И не простая симпатия, ведь парень не стеснялся в выражениях и довольно осознанно произносил «люблю». Будто действительно знал, что это такое. И почему? Отца. Родного отца, что унижал и бил.       Что о нем знал Влад?       Николай облокотился спиной о стену позади себя, уступив место Глебу со своими примечаниями в конце встречи, и задумался, опуская взгляд в пол. Основательно так задумался. Ведь с Владом он ощущал примерно то же самое, что было с Серым. Такую же готовность нырнуть во все происходящее с головой. Такую же испепеляющую любовь, когда будто бы готов ради человека на любые уступки и жертвы. Готов отдать всего себя. И только с Владом после Серого Николай получал такой же ответ.       Почему?       Сколько времени продолжается у Николая влюбленность в собственного сына? И он ни разу за все время не думал, что будет так ярко. Да, порой чувства противоречивы из-за сложностей отношений и моральной стороны этих отношений, но такие моменты настолько редкие и быстро забываемые, что на них не хотелось обращать внимания. И Николай бы не обращал, если бы это касалось только его. Но такая же дилемма была и у Влада, у которого, слава Богу, есть голова на плечах и критическое мышление. И что спасибо всем Святым, он тоже понимает, что это неправильно. Николай попытался один раз свернуть с неправильной тропы и какой итог? Что они делали на полигоне после обучения? Что делали вчера?       Николай понимал, что его вина, это он слаб, он сделал ошибку и написал, и ничего не мог с собой поделать. И сейчас ничего не сможет, если рядом Влад, который позволит быть рядом. Потому что мужчина готов и хочет его любить, какой бы эта любовь не была неправильной. Любить всего и почти во всем.       Своего собственного сына. Парня. Сколько нервов он выпил у Влада? Сколько времени он поливал его своей ненавистью ко всем голубым? Поливал Влада грязью, когда сам хотел бросить семью из-за того, что мужчину любил, ненавидел сына, которого сам же и полюбил. И полюбил не только как сына, но и как парня.       Прав был Влад, что лицемером назвал отца. И Николай вроде как понимал, что это все глупо и сын прав, но все равно ничего не мог с собой поделать. Не мог ненавидеть себя из-за любви к товарищу, не мог презирать себя из-за того, что сына полюбил, но мог высказывать Владу, что он все еще пидорас.       Логика? Николай бы хотел ее найти, но она отступала, если в дело вступала ориентация сына. Он кидался на геев, как натренированный пес кидается на махнувшего палкой человека. Со всей злобой. И где начало его ненависти? После смерти Сергея?       — Извините, Казак?       Николай отвел взгляд от выхода, куда медленно уходили прибывшие на обучение люди и перевел его на девушку, что встала рядом, сцепив в замке руки позади себя. Она действительно была милой. И Николай мог бы пожелать ей удачи найти счастье где-нибудь подальше от него. Но нет, она стояла рядом и буравила его почти влюбленным взглядом.       — Да?       — А еще занятия будут?       Николай вздохнул, подняв и опустив плечи. Кинул взгляд на Глеба, что общался с мужиками, и пожелал ему перенять симпатию милой девушки на себя. Он ей точно обрадуется, чертов бабник.       — Тебе к Центру. Он массовик затейник, — ответил как можно более холодно и безразлично и кивнул в сторону друга.       — Хорошо, — кивнула девушка. — Вы здорово показываете и объясняете. Я думала, что будет скучно, а оказалось, что наоборот.       Николай бы закатил глаза, но это было бы некрасивым поступком с его стороны и вместо этого он растянул неискреннюю улыбку под тканью баффа, которую все равно было не видно.       — Спасибо. Я рад.       Она бы, может, еще завладела вниманием мужчины, если подкат интересный сделала, но это «здорово показываете и объясняете», хотелось смеяться. Хотя что с нее взять? Молодая еще совсем. Сколько ей? Лет двадцать пять? И вспомнил сына, которому не так давно исполнился двадцать один.       Девушка кивнула с широкой улыбкой и ушла к Глебу, по пути потирая друг о друга ладошки. И, смотря на ее влюбленную нервозность, Николай почти понимающе и мягко улыбнулся.       Когда у него вообще был кто-то в последний раз? Алёна? Та красивая и знающая себе цену девушка, которую он выгнал почти сразу, как из дома ушел сын? Да. Она была последней. А дальше одиночество в компании щенка, что быстро вырос во взрослую собаку.       Было ли желание переключиться с сына на женщину?       Нет.       Пока Влад был рядом, позволяющий себе любить и любить себя, Николай даже думать не мог о еще каких-то отношениях.       Что нельзя было сказать о парне, который спокойно говорил о том, кто ему нравится.       Почему имея сейчас близость с сыном и когда-то с Сергеем, Николай все равно не мог смотреть на других мужчин? Было противно, непонятно.       Влад говорил, что Центр красивый мужик. Николай даже внимательным взглядом изучил давнего боевого товарища и друга. Осмотрел острый профиль, горящие азартом зеленые глаза, бритые седые виски, острые торчащие клыки. И видел друга. Обычного мужика, которого знал не один год. Красота? Да было неприятно видеть в нем что-то, что могло бы привлечь Николая. Да и мужчина не мог этого сделать, даже если откидывал в сторону свое неприятие. И не понимал, как это делает Влад.       Он не понимал сына.       Но сам называл Серого красивым и недавно сыну говорил, что он красивый.       — Фотки принес? — сказал Глеб, когда последний человек вышел из зала. Снял с себя свой бафф и сунул его в карман штанов.       — В машине лежат, — ответил устало и тоже стянул с лица ткань, спуская ее на шею.       — Миленькая девчушка, да? — улыбнулся друг и толкнул Николая в плечо. — К тебе подкатывала.       — Не сдалась она мне, — закатил глаза Николай и пошел за автоматами, что валялись в куче на столе. Встал рядом и взял первый ствол, чтобы проверить его состояние. И осматривая поцарапанный металл и кривые детали, не понимал, что он ожидал увидеть на списанном после школы оружие. Они все были непригодны. Ни для чего.       — Ты импотентом стал? — буркнул Глеб, вставая рядом и беря второй ствол. — Сколько времени ты уже один?       — Отъебись, Глеб, — как можно более мягко и спокойно сказал Николай. — Может, я на парней переключился, — сказал шутки ради. Заодно проверит реакцию друга. Хотя не сказать, что такие шутки редкие среди его мужской компании. Просто обычно шутит не Николай. Николай начинает ворчать.       — Ааа, — протянул мужчина, поворачиваясь к другу лицом. — ты у нас шоколадное яйцекладущее, значится, — улыбнулся широко и скрестил руки на груди. — На молоденьких, надеюсь?       — Какой же ты дурак, — вздохнул Николай и улыбнулся, понимая, что этот человек может быть серьезным только во время работы. Любой. — Давай закончим с этим быстрее.       — Давай, — согласился мужчина. — И спасибо, что помог. Я бы один тут кони двинул. Тяжело с новенькими. А у тебя практические занятия проходят на ура. Особенно, когда ты девушек трогаешь, — и улыбнулся хитро.       Николай в очередной раз вздохнул, стараясь пропускать остальные высказывания в сторону слабого пола мимо ушей.       Глеб долго сидел у него в машине и перебирал стопку фотографий, комментируя почти каждую. И Николай, слушая комментарии друга и глядя в лобовое окно, ждал, когда тот наконец-то отберет нужные и уйдет. Сидел, подперев подбородок пяткой ладони, тряс ногой и ждал, надеясь, что Влад уже дома. Трезвый, проветрившийся и готовый на… на что бы то ни было. Главное, чтобы это «что-то» было чем-то хорошим.       — Ладно, я все, — сказал наконец-то мужчина и протянул стопку Николаю.       Мужчина не смотрел на фотографии, чтобы случайно не столкнуться взглядом с теми, которые видеть не хотел.       — Хера у тебя расчлененки. Журналюги бы с руками оторвали.       — Надо было с нами чаще время проводить, а не выдуманные слезливые истории писать. Будто от них толк был, — сказал безразлично и кинул фотографии в бардачок. — Когда книгу ждать?       — Я еще даже не начал. Но обязательно возьму у тебя интервью! Как говориться, все самое сочное из первых уст, товарищ мясник, — рассмеялся Глеб и убрал выбранные фотографии во внутренний карман куртки. — Спасибо, — протянул ладонь, и Николай ее крепко пожал.       — Не за что.       — Я еще могу у тебя помощи попросить с обучением? — сказал, открыв дверь машины. — Там повтор назревает. Высказалось несколько добровольцев продолжить.       — Ну да.       — Здорово! — воскликнул Глеб и поставил ноги на асфальт. — Парнишку своего бери. Подсобит. Пусть просвещается. Толковый малый.       Николай улыбнулся на похвалу сына и кивнул другу, окончательно с ним прощаясь.       Общение с людьми и обучение выматывали. Что самооборона, что обучение солдат, что уже знают что к чему. Но работа с гражданскими, что автомат долго не могут держать в руках — отдельный сорт удовольствия. И если Глеб любил наблюдать за тем, как неподготовленные люди не выдерживают веса оружия и расстраиваются, когда чего-то не понимают, то Николай нервничал. И вроде хотелось обучить, чтобы человек понял, принял и усвоил, чтобы у него все получилось и он продолжил обучаться, но порой хотелось повысить голос. Как по привычке. Будто это поможет процессу.       Николай вернулся домой уставшим и сразу пошел гулять с собакой. С тоской подумал, где же сын, и вышел, на этот раз обходя дворами собачью площадку, хоть Рюрик и порывался свернуть несколько раз в ее сторону. Но со словами «не сегодня, друг мой», Николай тянул пса за собой, выкуривая сигарету за сигаретой, пока ему не осточертела эта прогулка.       Дома он сходил в душ, сытно поужинал, компенсировав потраченную за день энергию, и пошел отдыхать. Но по пути в комнату задел на табуретке возле двери стопку фотографий, что оставил, когда вернулся с занятий. И стоило задержать на них взгляд, сердце сразу задолбило в груди с удвоенной силой, напоминая мужчине о том, чего он боится. А он боялся одного в этих фотографий — прошлого, которое потерял. Вернее человека, что смотрел в объектив камеры на нескольких снимках. Еще живого и имеющего планы на жизнь.       Николай пару раз вздохнул и неуверенными пальцами собрал фотографии с табуретки.       С прошлым не хотелось сталкиваться. Хотелось оставить его там, где ему самое место. Не ворошить, не возвращать себя в пережитый сладкий кошмар. Но неся фотографии в спальню, желал прикоснуться к нему хотя бы подушечками пальцев. Взглянуть в приоткрытое окно одним глазком. Вспомнить: как это было, кем он был. Как выглядел, как улыбался. Ведь то лицо, что было во снах, всегда смазанное. Смазанное как за рябью воды и чужое. А память, стертая в некоторых местах как старая пленка, неправдоподобно воспроизводила перед глазами образ некогда дорогого человека.       Сев на кровать, Николай сжал в пальцах фотографии и переложил верхнюю под нижнюю, с замершим дыханием начиная рассматривать снимки, неосознанно желая и боясь поскорее добраться до того, что остановит мир вокруг него.       Или, стоит увидеть на фотографии знакомое лицо, он продолжит вращаться с той же скоростью и по той же оси, что и прежде. И прошлое, которое Николай бережно хранил в себе, наконец-то обретет покой.       Фотографии Николая смешались с фотографиями Виталия, и мужчина долго перебирал их в руках, складывая в две стопки, чтобы разделить свое и не свое, хоть и не знал, был ли в этом смысл. Может, был смысл отдать все Владу. Пусть знает об отце больше, пусть видит больше. Пусть узнает наконец-то кем был Серый и как выглядел. Он же недавно спрашивал кто это. Это же не тайна больше. Что будет, если он увидит его? Это скорее Николай не хотел видеть и вспоминать товарища, поэтому держал тайну под двумя замками.       Николай просматривал снимки и не понимал, зачем они делали кровавые фотографии? Кто знает? Николая это вроде как успокаивало, а Виталий чувствовал себя военным корреспондентом. Некоторые снимки они передали журналистам, некоторые пленки сожгли из-за всех ужасов, что запечатлели, понимая, что им может за это прилететь. Военная тайна ведь вроде как, да и свои бойцы должны быть верхом морали и добродетели. Было бы, наверное, не очень хорошо, если бы русский солдат стоял поверх обезглавленного им боевика, держа в руках голову, из шеи которой все еще лилась кровь. А рядом лежало еще несколько трупов.       Зато Николай помнил, что на том снимке у Виталия слишком уж счастливая улыбка, будто он в лотерею выиграл, а не пленных убил.       — Блять, — резко выдохнул мужчина, быстро отводя взгляд от очередного снимка.       Мир действительно замер, потеряв краски, звуки и запахи, когда он увидел его. Был только шум в ушах, ощущение беспокойно долбящего в груди сердца да холод в конечностях, который перерастал в настоящий жар, что распространялся и распространялся по телу, пока Николай не понял, что ему плохо.       Опустил обреченный взгляд обратно на снимок и закрыл веки, когда взглянул в счастливые глаза давно любимого человека.       Было тошно. И несмотря на жар в теле очень холодно.       Николай не брал снимки в руки больше десяти лет. Он не видел Серого больше десяти лет. Могила с крестом, где он был похоронен, была без фотографии, потому что ни у кого не было его нормального снимка. И забытое лицо в памяти было другим. Удобным сознанию и почти измененным, чтобы не так цепляло в кошмарах и памяти. Но лицо на снимке, настоящее лицо погибшего, скоблило по душе, как бритвенно острый керамбит. И Николай был не готов к тому, что все настолько плохо.       — Пиздец, — шепнул в пустоту и открыл глаза, проваливаясь в снимок, где был солнечный день и люди, стоящие рядом друг с другом, улыбались.       Чистые, опрятные, только после отпуска. Отдохнувшие и готовые вновь ринуться в бой. И Серый, обнимающий одной рукой товарища, был счастливее остальных, потому что буквально через несколько минут сможет увести подальше перемазанного в грязи и крови после штурма Николая за кадром, обнять и сказать как он скучал и переживал.       Николай жадным взглядом рассматривал светлые глаза, забирающие из легких кислород, рассматривал забытые, но родные и любимые черты лица, широкую улыбку и чувствовал, как его топит все происходящее: тоска по погибшему и эмоции, что ревущей волной приближались со спины.       — Как же тебя не хватает, — шепнул, чувствуя подступающий к горлу ком. Мазнул большим пальцем по светлому лицу на снимке и тяжело сглотнул, стараясь прогнать печаль.       Николай помнил свежесть предрассветного воздуха, помнил прохладу и почти оглушающую тишину темноты, когда впервые сказал мужчине, что любит его. С дрожащим от волнения и неуверенности голосом, со страхом в сердце, сжимая цевье автомата так сильно, что дерево почти скрипело под ладонью. Смотрел на светлеющее небо и слушал стрекотание сверчков. Смотрел в темноту и понимал, что неправильно, но ничего не мог с собой поделать, потому что чистоту и силу чувств ощущал так сильно, что не мог молчать. И Серый, что часто ловил взгляд синих глаз через пламя костра, это должен был ощущать раньше. Николай бы не признался, если бы не ловил в ответ мягкую улыбку, если бы чужая ладонь не задерживалась на его плече или пояснице дольше, чем у других. Но ведь ему могло показаться? Поэтому произнеся страшное, но желанное для сердца «я люблю тебя», Николай, скованный льдом, ждал ответа.       Он помнил взгляд глаза в глаза в той же темноте, пальцы на своем небритом подбородке и выдохнутое почти в губы «нельзя». «Нельзя, но я не смогу сказать «нет». И Николай продолжил, в страхе закрыв глаза и поймав чужие губы в неловком и напряженном поцелуе, взрываясь ядреной бомбой внутри себя.       И потом все как снежный шар покатилось по склону вниз.       — Я скучаю, — сдавленным голосом сказал Николай, ненавидя себя за эти слова, за свой голос и за то, что вообще говорил с пустотой. Он нахмурился и поджал губы, вспоминая свою сильную и отчаянную любовь, в которую кидал все свои силы. Силы, которые ему возвращал человек рядом, не дающий утонуть и всегда держащий друга на плаву. Потому что именно из-за своей испепеляющей любви Николай тонул. Тонул и был бы рад захлебнуться.       И сквозь образовавшиеся слезы смотря на погибшего на фотографии, тонул вновь. Тонул и не хотел всплывать.       — Прости, — сказал вслух, сильно сжимая угол фотографии. — Прости, что не спас… — поднял взгляд к потолку и нервно вздохнул, пытаясь унять бурю в груди и голове. Но не получалось. Внутри будто взорвалась фосфорная бомба. — Ты мне нужен. Блять, как же ты мне нужен, — выдохнул и выронил фотографию, закрывая лицо ладонями и начиная тихо всхлипывать, не вынося тяжести прошлого и того, что человек на фотографии все еще был дорог.       Рюрик, смотрящий на хозяина из коридора, встал и прошел внутрь, садясь рядом с мужчиной. Поскулил пару раз, привлекая к себе внимание, а потом подсел ближе и ткнулся холодным и влажным носом в руку хозяину.       — Отъебись, — рявкнул Николай и саданул ладонью по морде псу, что взвизгнул и умчал на место, поджав хвост.       Было стыдно от эмоций и слабости.       Взглянул под ноги на фотографию и подобрал ее, кладя рядом с кроватью на тумбочку. Всхлипнул нервно и поднял взгляд к потолку, стараясь прогнать любые эмоции из тела, но не выходило. Его трясло, а сил, чтобы взять себя в руки, не было. И если сейчас решит вернуться Влад, Николай не знает, что будет делать.       Ему нужен был контроль над собой и ситуацией.       Но он сидел в одиночестве, с жетонами в пальцах час, а потом второй, утопая в беспомощности, тоске и воспоминаниях. Смотрел в пол, на свои дрожащие руки и понимал, что ненавидит себя. За то, что полюбил мужчину, за то, что не спас, что фотографии эти решил просмотреть, надеясь, что прошлое осталось в прошлом и кошмарах. Но особенно сильно ненавидел себя за то, что все еще любил погибшего человека, ради которого готов был спуститься в ад.       — Прости, сынок, — прохрипел в пустоту, умывая лицо ладонью. — Твой отец конченая мразь. Ты даже не представляешь насколько…       Кинул взгляд на фотографию чувствуя, как душит петля на шее, и встал с кровати, чтобы выключить свет в комнатах и убрать остальные снимки, а затем лечь спать, дабы погрузить себя в кошмары, которые точно будут сниться после воспоминаний. Но Николай был к ним готов. Так смиренно, как идущий на казнь праведник.       Он бы, может, выпил, но настроения не было даже на это. Поэтому, закрыв глаза, надеялся лишь на то, чтобы поскорее наступило утро. Утро вечера мудренее, и на утро всегда все кажется легче.       Чуткий сон Николая нарушило шебуршение в квартире и глухой удар двери, которую захлопнули. Он бы схватил нож или пистолет, но Рюрик гавкнул только раз, и мужчина быстро понял, что вернулся Влад. И находясь в мерзких непонятных снах, просыпаясь каждые несколько минут, он был безумно рад, что сын наконец-то вернулся. Ведь он защитит от дурных снов.       Пусть пьяный, но любящий, улыбающийся и не прекращающий говорить, как хорош Николай и как он его любит. И глядя в пьяные глаза, обнимая родное тело и целуя теплый лоб, мужчина успокаивался, понимая, что любовь к сыну ничуть не слабее, чем любовь к погибшему. Он любит Влада и готов любить его столько времени, сколько позволят. И так, чтобы парень был счастлив. Николай готов. Он хочет: любить, оберегать, радовать. Все, что тот только захочет.       И любовь и нежность к сыну, прибившая его к самой глубокой точки Преисподней, топила здравый смысл.       Влад говорил, что любит, а у Николая на языке тысяча других синонимов, чтобы сказать сыну, что он тоже его любит. Влад говорил, что он безупречен, и Николай бы нашел еще тысячу слов, чтобы сказать, что он тоже прекрасен.       Его хотелось обнимать и целовать. Нежно шептать что-то на ухо и любить. Словами, прикосновениями. Всем, чем только можно. Мужчина понимал себя, но эмоции были настолько забытыми, что в них почти не верилось.       Николай помнит, как говорил, что не умеет любить. И это правда. Он не знает, что делать в семье. Как любить семью и жену. Разучился, пока был в Чечне. Но он знал, как любить, когда любишь, а не когда надо любить. Что делать, когда рядом дорогой человек. Что говорить, когда сердце жжется сквозь грудину. Как трогать, чтобы человек понял, что дорог и любим.       И только двух людей в своей жизни он по-настоящему любил. И если одного человека он потерял, то второго терять был не намерен. И вспомнив вспышкой, что Влад говорил, что ему плохо, сделает все, чтобы это исправить. Поэтому, когда сын лёг нему в кровать, а не к себе, не предпринял никаких действий, чтобы не спугнуть.       Он не будет наседать, пока они не поговорят. Не будет лезть с поцелуями в губы, не будет трогать не как сына. Будет позволять себе мелочи вроде сна в одной кровати, но не больше. А Влад пусть сам решает, что ему нужно от отца. Николай только мог дать ему место и время, чтобы решить, в какую сторону и как разворачиваться. И если Влад решит поговорить, он выложит ему все, что только сможет.       Николай задыхался от любви и это немного пугало. Он помнил это чувство. Чувство жизни, когда есть ради чего и кого жить.       Влад вернулся в его жизнь.       Наконец-то.       — Пап, — сказал парень, когда Николай уже думал, что тот заснул.       — М? — произнес мягко, чувствуя уютное и теплое дыхание на плече. Ладонь на его груди, что сжимала жетоны Серого. — Спи, родной, — шепнул и повернул голову, чтобы посмотреть на макушку сына.       — Пап, — повторил еще раз парень, и Николай улыбнулся, не думая, что тот сможет сказать что-то осмысленное. — Научи меня.       — Чему, Господи? — усмехнулся он. — Как не напиваться, чтобы голова на утро не болела? Завтра страдать ведь будешь!       — Нет…       — Заяц, спи, — выдохнул он и позволил себе накрыть ладонь сына поверх груди своей ладонью.       — Научи как правильно, — шепнул он и сместился, чтобы взглянуть в глаза отца. — Как надо.       — Пить?       — Как тебе нравится, чтобы хорошо было, — шепнул и, высвободив жетоны Серого и свою руку из-под ладони отца, скользнул своей вниз под одеяло и положил поверх мягкого члена, слегка обхватив его. — Как приятно…       — Влад, — вздохнул Николай и замер, прислушиваясь к себе и ощущениям, что дарила ладонь сына поверх вялого члена, — давай спать. Ты пьян…       Пальцы чуть сильнее обхватили член, а потом расслабились и погладили его поверх ткани трусов, заставляя медленно, но верно наливаться кровью.       — Я хочу… — шепнул и приподнялся на локте. — Пожалуйста. Я скучал.       — Чтобы тебе опять было плохо? — попытался отрезвить его Николай на свой страх и риск, но Влад лишь закачал головой.       Конечно, он качает головой. Он ведь даже не понимает ничего пока пьян.       — Не будет. Обещаю. Я хочу жить. Сейчас. Моментом. И сейчас я хочу знать как тебе нравится. Научи меня. Веди меня. Хочу трогать тебя, целовать… — глотнул воздуха и убрал ладонь от твердеющего члена, чтобы провести пальцами по груди мужчины, и Николай задержал дыхание от волны возбуждения, что прошила его от макушки до пят. — Хочу любить тебя…       — Сколько ты выпил, Влад? — как можно более собранно спросил Николай, пытаясь прочитать взгляд сына в темноте.       — Чуть больше половины ноль семь рома.       — Дурная твоя голова…       — Пап, — вновь порывисто выдохнул Влад и уперся любом в грудь отца. — У меня уже… — и прижался ближе, потираясь пахом о таз мужчины. Николай замер всем телом, когда почувствовал жар сына с его крепким стояком, и смог только покорно закрыть глаза.       И как он мог сказать ему «нет»?       Николай сдался, потому что только это он мог сделать.       Открыл глаза, сделал вдох, потом выдох, собираясь мыслями, если это было возможно, и посмотрел на парня, что продолжал касаться лбом его груди и прижиматься к его телу.       Если Влад просил, Николай попробует объяснить.       — Сядь сверху меня и поцелуй, — сказал тихо и мягко, почти менторским голосом. — Только нежно. Ты умеешь, я уверен. Покажи, что любишь. Как любишь.       И Влад с готовностью забрался на бедра отца. С готовностью провел ладонями по его вздымающейся груди и с такой же готовностью наклонился, чтобы поцеловать, зарывая пальцы в волосы на голове. Целовал медленно и нежно, как и было сказано, вырывая из Николая низкий и громкий стон от эмоций, который дарил один чертов ласковый поцелуй, что вмазал его похлеще когда-то принятой дозы.       Николай скользнул ладонями по талии сына, так же медленно и нежно отвечая на неторопливый и скользкий поцелуй. Топил себя в эмоциях и больше не имел возможности прекратить все это. Гладил ладонями по бокам, мягко поглаживал спину и не прекращал поцелуя ни на секунду. Жаркого, мокрого и несмотря на нарастающую страсть, все такого же нежного.       Влад мог, он умел быть нежным, если того хотел. И чувствуя его любовь, его желания в медленном поцелуе, в жарком языке, Николай понимал, что сегодня они повременят с грубостью. Он научит Влада как ему нравится, но сам не сделает ни единого шага к тому, чтобы грубо ответить парню. Сегодня Влад будет учиться быть нежным. И не разу не видя такого сына, мужчина понимал, что это окончательно плавит его. И плавит не столько близость, сколько эмоции, что эта самая близость давала. Пьяная, размазанная чувствами и жаром тел.       Просчитав шустро позвонки на спине парня, Николай сжал мышцы на боках и скользнул ладонью к шортам сына. Задержал пальцы на пуговице и следом пробежался подушечками по стоячему члену под мягкой тканью, отчего парень выдохнул в рот мужчины и замер.       — Не останавливайся, — шепнул сквозь поцелуй и приспустил одежду сына, молча прося его привстать, чтобы это получилось. Но Влад вместо того, чтобы приспустить шорты, снял их резким и быстрым движением, все это время стараясь не прерывать поцелуя. И Николай не смог не улыбнуться от целеустремленности и покорности Влада.       Когда горячий зад приземлился на бедра и Николай почувствовал, как легли на него яйца сына, не смог не прикусить его нижнюю губу. Но мягко, стараясь не нарушать своих целей. Еще раз погладил по спине и переместил ладонь на стоящий колом член, сразу размазывая сначала по головке, а потом и по всей длине выступившую смазку ловким и уверенным движением. И стоило ладони обхватить ствол, чтобы размазать остатки, Влад прервал поцелуй и с громким стоном прижался лбом к плечу отца. Николай почувствовал как тот задрожал над ним, а потом замер, выпустив из себя с выдохом горячий воздух.       — Все хорошо? — шепнул он, не двигая ладонью, и поцеловал в висок.       — Да, — промычал Влад, тяжело сглатывая, и Николай довольно улыбнулся на ответ. — Пиздец как хорошо, — шепнул он и опять замычал, когда ладонь Николая начала двигаться поверх его члена. — Блять, — вновь застонал Влад и зашипел, сжимая плечи Николая пальцами. — Блять, пап… — шепнул и отстранился от плеча, сразу накрывая его губы грубым порывистым поцелуем.       Николай ответил с готовностью к грубости, потому что знал, что тот не знает куда себя деть. Но не позволял быть грубым долго.       — Тихо, — шепнул ему в губы. — Расслабься.       — Я не могу, — заскулил Влад и закинул голову, выпрямляясь, когда ладонь поверх его ствола начала двигаться увереннее.       Николай хотел сделать многое, пока смотрел на сына в темноте комнаты и слушал его поскуливания. Подмять под себя, изучить губами и пальцами все его тело, заставить стонать громче, извиваться и дрожать. Но вместо этого изучал пальцами твердый ствол, то поглаживая, то надрачивая его. Изучал, где и как сдавливать, где Владу наиболее приятно, а где он не реагирует на манипуляции. Какая скорость оптимальна, под каким углом. Изучал и давился слюной от реакции. От любого стона и телодвижения. А пьяный Влад, кажется, наслаждался происходящим из-за своего расслабленного состояния с удвоенной силой.       — Хватит, — почти рыкнул парень, и обхватил ладонь отца поверх своего члена. Расправил его пальцы и откинул ладонь в сторону. — Ты… — взглянул в глаза мужчины, и Николай довольно хмыкнул, больше не прикасаясь к сыну. — Что делать дальше?       — А что ты хочешь? — усмехнулся он, готовый на все, что может предложить сын. — Делай все. Только ласково и нежно.       — Любишь нежнее? — хмыкнул парень и провел ладонями по прессу мужчины.       — Сегодня — да.       И Влад делал все, что только хотел и считал правильным. И делал это все размеренно, будто выверено и нежно, даря с касаниями и эмоции, которых Николаю не хватало и которые каждый раз накрывали его штормовыми волнами, не давая даже кислорода глотнуть перед новым погружением.       Знал и чувствовал, что Влад не знает что и где, но изучал с усердием круглого отличника, что пытался выслужиться перед любимым учителем. Трогал, целовал, кусал и ласкал везде, где хотел и дотягивался. И Николай почти с наслаждением радовался, что тот понимает, что не все касается члена, что, впрочем, все равно требовал своего внимания.       Мужчина отзывался каждый раз, когда парень находил нужные места и действия, чтобы доставить удовольствие. Отвечал взаимными ласками и постанывал, без слов говоря, что он на верном пути. И Влад, найдя место, не отпускал его сразу. Целовал, поглаживал какое-то время, вырывая из Николая больше тихих несдержанных стонов и только потом шел дальше, изредка делая круг по уже найденным точкам. Мужчина вскоре готов был наброситься на парня, потому что больше не выдерживал мучительных ласк, но комкал под собой простынь и изредка выстанывал напряжение агрессивно и громко, стиснув зубы, и почти толкаясь бедрами под сыном. И когда парень обратил внимание на соски, начав покусывать их, сдал собственные позиции и потянул сына к себе за грубым поцелуем.       — Пап, — позвал его Влад, и Николай отстранился. — Я с ума схожу, — шепнул он и провел носом по скуле мужчины, втягивая шумно воздух. Поцеловал челюсть, прикусил кожу на шее и замер. — Я с ума схожу от того, что ты мой отец. И как это ахуенно…       Николай положил ладонь на затылок Влада и погладил, не зная, что на это ответить. Пытался смириться с тем, что парень пьян и не отдает себе отчета и это получалось. Но что у пьяного в голове, то и на языке…       — А ты? — шепнул следом и медленно пополз ладонью по груди ниже и ниже. — Как тебе?       — Хорошо, Влад, — ответил честно и блаженно прикрыл глаза, когда каменный стояк наконец-то обхватили крепко и уверенно. — С тобой мне очень хорошо.       — Пиздец, не находишь? — хмыкнул он и отстранился от отца, чтобы взглянуть в глаза. — Лучшие любовники — это отец и сын.       Николай промолчал, проводив ощущения, что дарила ладонь сына, которая двигалась медленно и неумело, но доставляла волны удовольствия. И когда Влад лег поверх него, уткнувшись носом ему в висок, обнял за плечи.       — Я готов на все, пап… Только скажи, — шепнул в ухо, и Николай открыл глаза, улавливая пьяный, но безумный тон в этом шепоте. — Хуже уже не будет… Ты — последнее, что осталось в моей жизни, и я рад, что ты вернулся в нее.       — Влад, — шепнул Николай и вес сына исчез с него.       Он сходил с ума от происходящего и от пьяного парня, что сидел на нем, медленно надрачивая каменный стояк.       — Как нравится? Говори, — попросил Влад, переключая внимание на член отца в ладони.       Мужчина смутно соображал, что говорить и как нравится, потому что нравилось и так и так. Главное, сын рядом.       — Сожми его, — сказал Николай, сглотнув тягучую слюну и переведя сбившееся на миг дыхание.       Влад сделал, как ему сказали.       — Хорошо, — шепнул мужчина, опуская взгляд вниз к ладони сына и своему члену. — Просто дрочи, — шепнул и сразу поджал губы, когда рука парня задвигалась поверх ствола с нужным давлением и идеальной скоростью. — Да… хорошо… Иди ко мне, — шепнул и сам потянулся за поцелуем, потому что Влада хотелось везде и больше. Его дыхания, жара тела, губ, его рук на теле.       И поэтому полностью отдался сыну, что слушал отца и доставлял ему удовольствие, изучая тело, пока Николай комкал под собой простынь и выгибался навстречу каждому прикосновению внимательных и нежных рук.